Сорок четвертый

Не пройдет и трех недель, как сформируется Верховное Командование Войска Польского и вступит в переговоры с высшими офицерами АК и «лондонскими» политиками в Польше о необходимости единства во имя Польши и будущего нации, ради ее силы и международного авторитета, ради избавления людей от напрасных физических и моральных страданий.

Если даже удастся подчинить разрозненные до сих пор польские левые силы единой цели, то, к сожалению, сохранится взаимная изолированность двух главных польских течений, выступавших за независимость, и мы будем свидетелями того, как, вопреки логике, параллельные прямые расходятся.

Именно в эти июльские дни, спустя четыре недели после катастрофы под Осухами, история вновь продемонстрирует логику исходных концепций, которые приведут к тому, что одна из польских линий уйдет в пространство, оставляя в стороне возможности единства. Продемонстрирует неизбежные последствия этих исходных концепций. Это еще одно предостережение, обошедшееся, правда, менее дорого, чем там, под Студзеницей, но не менее красноречивое: операция «Вирбельштурм».

18 июля в Парчевских лесах немецкие части, участвовавшие в облаве, вторглись в пущу, где находились рядом группировки 27-й пехотной дивизии АК, советские отряды полковника Банова и большая группировка формирующихся северолюблинских бригад АЛ полковника Гжегожа (Корчиньского). Это был уже буквально канун освобождения. Только что взломана немецкая оборона над Турьей, левый фланг 1-го Белорусского фронта, а за ним и дивизии польской армии приближаются к Бугу. Чтобы как можно дольше сохранить, как было приказано, организационную и политическую «готовность», капитан Остоя, временно исполняющий обязанности командира 27-й пехотной дивизии, предпочитает выйти из леса. При этом он отнюдь не ищет контакта с группировкой АЛ. Полковник Гжегож, который сосредоточил и едва успел вооружить сотни добровольцев, вступивших в АЛ, не был склонен идти на риск прорыва, рассчитывая с боем продержаться на месте хотя бы несколько дней, пока приближающийся фронт не вынудит немцев к отступлению. Здесь, таким образом, совместные действия не были налажены. В ночь на 19 июля группировка АК энергичным и неожиданным маневром вырвалась из котла. В создавшейся ситуации группировка АЛ и советских подразделений оказались слишком слабы, чтобы продержаться в обороне и выиграть необходимое для спасения время. Они тоже пытаются найти выход за счет прорыва вражеского кольца.

Это, можно сказать, меньшее зло, хотя все отдают себе отчет, что вывести крупную колонну из лесных лагерей на многокилометровое чистое поле, на ночной бой и ночной марш почти невозможно. Ведь среди этой массы людей кроме тысячи бойцов, лишь часть которых составляют старые партизаны, а большинство — необстрелянные, не привыкшие к лесу, к ночной темноте добровольцы, находятся также десятки гражданских деятелей и активистов, собранных ранее в лес, десятки повозок с крестьянским скарбом и сотни обыкновенных жителей окрестных деревень, которые спрятались здесь и теперь пойдут вместе с партизанами.

Однако риск остаться в одиночестве слишком велик.

19 июля полковник Гжегож принял решение прорываться — выйти из пущи под Острувом и перейти сложным зигзагом между озерами Клещув и Мейске в Розкопачевские леса. Разведка донесла, что именно здесь в сжимающемся немецком кольце имеется брешь. Во главе пойдет полевая офицерская школа АЛ поручника Барыки (Эдварда Енджеевского), за ней колонна, обозы, жители. К «хвосту» присоединятся отряды, пока еще лишь приближающиеся к месту сосредоточения.

…В темноте передовое охранение выскальзывает из леса и, описав полукруг по лугам и полям, входит на перешеек между озерами. Вперед, ближе к бреши, через которую предполагалось выйти из окружения, протискиваются гражданские жители — женщины и дети.

«Полковник Гжегож делает мне выговор, — пишет поручник Барыка, — за то, что я, кадровый офицер, не сумел предотвратить неразбериху при формировании колонны. Однако, чтобы не подрывать моего авторитета (нас слушали мои подхорунжие), соответствующие упреки он произносит по-французски, а поскольку он знает этот язык по Парижу, а я от школьного учителя, который не только никогда не был в Париже, но и вообще не видал Франции, я понимаю не все, а Гжегож наверняка не усваивает моих аргументов, высказанных на этом языке»{78}.

Перестукивают колеса, бренчит оружие, невозможно сдержать тихого ауканья, шума и гомона, производимого колонной, которая состоит из совсем еще молодых солдат, а то и вовсе штатских.

Неожиданно в темноте раздаются выстрелы.

«Поднялись кверху ракеты на другой стороне озера. Стало светло, как в солнечный полдень. Было приказано залечь, но гражданские опять не послушались. Под ослепительным светом они бежали в жито, как табун спугнутых лошадей. Через минуту застрекотали пулеметы, тоже с другой стороны озера».

Под первыми выстрелами пал проводник, шедший в передовом дозоре. При свете ракет стало ясно, что колонна вышла на сильно укрепленную немцами деревню Едлянка: «Мы оказались в полосе организованной огневой завесы, на идеально ровном открытом пространстве, через которое не только человек, мышь не могла бы проскочить»{79}, — вспоминает поручник Барыка. Под огнем, в замешательстве, под ржание раненых лошадей, крики женщин и детей колонна рассыпается на части, командовать и повернуть колонну назад становится невозможным. Полковник Корчиньский подбегает к отступающему авангарду, пытается приказами и личным примером самообладания и спокойствия удержать рассыпающуюся колонну.

«Полковник отругал меня, — вспоминает поручник Барыка, — за то, что я лежу, а не стою, как он, что, дескать, офицер так не должен себя вести».

Несмотря на все усилия, потрепанная колонна отдельными группами отошла к лесу.

Ничего другого не оставалось, как переждать облаву.

К счастью, немцы наступали клиньями вдоль просек и дорог, а густые заросли прочесывались патрулями не слишком тщательно. Группа, в которой находился поручник Барыка, залегла в густом кустарнике, в двухстах метрах от дороги, ведущей к деревне Макошки. Было слышно, как в разных частях леса звучали выстрелы, очаги боя вспыхивали и гасли.

«Звук шагов, треск ломаемых веток, — вспоминает поручник Барыка, — становились все отчетливее, а затем до нас стал доноситься шум многих голосов. Кто-то полушепотом отозвался: «Смерть идет», кто-то другой начал громко разговаривать сам с собой, бессмысленно, как в горячке. Я услышал за спиной возню и увидел, как двое парней затыкают кому-то рот его же шапкой… Немцы прошли рядом. Возможно, они не заметили нас, а возможно, отдавали себе отчет в том, что, зацепив нас, они рисковали погибнуть, так как наше оружие было нацелено на них»{80}.

Меньше повезло группе майора Левара (Анджея Моленды) и капитана Стемпки, которая после трехчасового боя была разбита немцами около Тысьменицких прудов. Часть людей погибла, десятка полтора вместе с раненым майором Леваром попали в плен. Около 60 было убито, в том числе Нива (Зигмунт Голавский), исполняющий обязанности председателя Люблинской воеводской рады народовой, и Шимон Бонат, секретарь окружной организации ППР. 50 бойцов попали в плен. К счастью, на другой день, 22 июля, наступающая советская конница вынудила немцев прервать действия. Воспользовавшись замешательством немцев, часть пленных убежала, а часть была освобождена советскими бойцами двумя днями позже.

На этот раз весь счет потерь целиком оплатила Армия Людова. Не столь трагический по размерам, как тот, под Осухами, однако и этот счет был лишним. Ибо, что бы польские отряды обоих течений ни предприняли тогда совместно, они поступили бы правильно. Вместе они могли выйти из окружения без потерь. Вместе они могли оказать сопротивление достаточно сильное, чтобы продержаться эти два дня и дождаться освобождения на месте. Могли…

Но и не могли, пока не были отброшены концепции, согласно которым велась игра и тогда, и до того. И под Тужиском, в Мазурских и Шацких лесах, и под Монте-Кассино, и в Сольской пуще, и здесь, в Парчевских лесах, и позже на площади Наполеона, на Хлодной, Вроней, Товаровой, Пивной и Закрочимской, на рынке Старе-Мяста, на Повисле и Чернякуве. Улицы и площади города, которые в соответствии с этими концепциями подверглись уничтожению и которые благодаря другим политическим концепциям — тем, которые осуществлялись в Яновских лесах, над Турьей и Бугом, на предпольях Вислы, а позднее на Поморье и под Берлином, — были воскрешены и отстроены.

День последний. Между тем война продолжалась, и до Варшавы было еще далеко. Лавина советского наступления еще только переливалась через линию фронта, через Буг, танки и кавалерия по главным дорогам продвигались в глубь Люблинщины, и тысячью медленных ручейков бурая пехота растекалась по всем дорогам, полевым стежкам, тропинкам на запад, к Висле.

В южной Люблинщине, где-то в промежутке между полосами наступления двух советских фронтов, усиливающееся эхо доносит грохот сражений, но здесь, на месте, чувствуется как бы предгрозовое затишье, растущая тяжесть в груди, что-то давит и душит, как перед бурей. Города и поселки переполнены немецкими обозами, подводами, автомашинами, учреждениями и штабами, на дорогах становится все тесней от отступающей пехоты.

В люблинских деревнях ожидали наступления. Оно должно было принести освобождение. Однако о том, что будет в течение тех нескольких дней между его началом и днем, который принесет свободу, не думали. Не думали, как трудно будет продержаться, пока не пройдет фронт. Потом оказалось: больше всего погибло на пороге освобождения.

Трудно умирать за час до рассвета. Беспокойство гнало жителей деревень и местечек со всем имуществом, повозками и скотом в леса, густо заросшие овраги и истекающие влагой яры.

В Тшиднику-Загуже, столице южной Люблинщины, собрался штаб пятого округа АЛ и «южная» часть руководства Люблинского воеводства: Али (Александр Шиманьский) — секретарь воеводского комитета ППР, Поля (Вацлава Марек) — секретарь комитета пятого округа, майор Граб (Ян Выдерковский) — начальник штаба Люблинского округа, личный состав радиостанции, редакции газет, охрана{81}. 21 июля, когда на горизонте уже поднимались столбы дыма над пылающими в окрестностях деревнями, штаб двинулся через поселок Агатувка в направлении на лес Венглиньске-Долы, где предполагалось затаиться вплоть до освобождения. Глухой, тихий лес, просвеченный горячим солнцем, располагал к отдыху. Радио сообщало о быстром продвижении советских войск. Неподалеку на шоссе гудели немецкие грузовики, продвигаясь на запад. Вместе с отрядом первой бригады АЛ капитана Вицека (Игнация Борковского) было решено ударить по отступающим колоннам… Треск партизанских автоматов породил ад. Из горящих грузовиков посыпалась немецкая пехота. Из-за полевых кухонь выехали танки. 120 бойцов АЛ не смогли устоять против танкового гренадерского батальона. Немецкая цепь вытеснила их из леса на широкое двухкилометровое поле созревшей ржи. Отдельные группы, скрываясь во ржи, продвигались к более надежному укрытию — Гощерадовским лесам. Недосчитались Али с несколькими людьми и части батальона Лютека (Эдварда Пловася) из бригады Вицека.

Разведка донесла, что вокруг Гощерадовских лесов немецкие фронтовые части занимают оборонительные позиции, прикрывая, по всей видимости, магистраль на Аннополь и переправу на Висле. Было решено немедленно покинуть лес и ночью перебраться на юго-восток, в Липские леса. Отпустили всех лишних, тех, кто мог укрыться в домах, молодых ребят, связных из деревень.

«Июльские ночи коротки, времени для сколько-нибудь длительного перехода оставалось немного, — пишет Тадеуш Шиманьский. — Наконец мы двинулись, стараясь соблюдать полную тишину. Капитан Вицек запретил разговаривать даже шепотом, а также курить. Однако постукивание колес на ухабистой лесной дороге и фырканье лошадей были слышны слишком отчетливо»{82}.

Колонна, насчитывавшая около ста человек, но обремененная обозом и ранеными, растянулась более чем на полкилометра. Ночь была очень темной. Охранение вышло в Маринополь — деревню, покинутую жителями. Оказалось, что в хатах квартируют немцы. Колонна остановилась. Патрули разведали дорогу на Будки-Дольне: впереди немцы. Повернули назад, в лес. Время шло, еще два часа, и наступит рассвет. Почти бегом колонна двинулась по широкому полукругу полей вдоль леса, обходя деревни. Разведка проникла в Будки-Гурне: жителей тоже нет, на окраине — немцы; все окрестные дороги, даже полевые, заняты двигающимися немецкими частями. Рассветало. О переходе в Шецке-Долы или дальше в лес уже не было речи. Колонна затаилась среди деревьев узенького лесного клина, между двумя деревнями, двумя дорогами, по которым шли немцы. Истощенные, измученные почти беспрерывным — три ночи и два дня — кружением по полям и лесам, а также недавним боем, люди падали на месте и засыпали. С трудом комплектовали охранение. Было уже совсем светло, когда со стороны Маринополя раздались выстрелы. Один из постов обстрелял с близкого расстояния вошедший в лес немецкий патруль. От деревни, от шоссе, со всех сторон началась атака немецкой пехоты, раздались залпы минометов.

«Наша линия обороны стала рушиться. Немцев были сотни, нас — десятки. Это и решило дело. Капитан Кот, член руководства округа, был ранен. Мы оказались раздроблены на мелкие группки. Каждый сражался с отчаянием, понимая, что другого выхода нет. Уже никто не контролировал положения, даже немцы. Бой превратился в стычки разрозненных групп…»{83}.

Ливень огня обрушился с той стороны, где на полянке под деревьями дремали несколько «штатских» — сотрудники областного и окружного партийного руководства. Внезапно разбуженные, они схватили автоматы. Над поляной скрещивались очереди. Секретарь комитета пятого округа Поля, зажав под мышкой папку с документами округа, выхватила пистолет. Опоздала лишь на секунду, может, на две. Отстала на шаг, может, на два. Никто не заметил бы ее, и не произошло бы дальнейшего.

Партизаны, отстреливаясь, перебегали поодиночке в лес, залегая в ямах и за пнями. Поля побежала за ними, выстрелила и упала. Потеряла очки… Мир расплылся и потемнел… Она не видела, куда бегут товарищи, не видела, что они пытаются прикрыть ее огнем. И не могла видеть, как через поляну, где ползком, где на четвереньках, под густым слоем трассирующих пуль ползет, чтобы показать ей дорогу, молодой паренек по прозвищу Разведка из здешней деревни, которого, возможно, ее партийное слово вывело на путь гражданской доблести и революционного сознания. Спутав направление, стреляя вслепую из пистолета, она выскочила на поляну, не зная, что именно оттуда надвигается смерть.

Почему она опоздала?

Быть может, спала крепче других, возможно, устала больше, чем закаленные, привыкшие к переходам партизаны, она — ченстоховская ткачиха, коммунистка и многократная тюремная узница, слушательница партийных курсов и парашютистка, журналистка и подпольный партийный секретарь. Быть может, попросту была она больна, эта 34-летняя женщина, обаятельная, сердечная, сумевшая покорить недоверчивые сердца местных деятелей так же, как сумела в каких-то просветах своей тюремно-партийной биографии найти уголок для личной жизни, снова оборвавшейся, когда ей пришлось оставить на фронте мужа, офицера 1-й армии, а самой год назад прыгать с парашютом в партизанский лес Советской Белоруссии{84}.

А может быть, это была просто трагическая случайность, не имеющая значения для судеб общественного развития, но так часто нелепо решающая судьбу отдельного человека?

Разведка принес только папку, которую она сжимала до последней минуты. В папке были партийные документы, которым Поля посвятила последний вечер в Жечице. Там были слова радости по поводу приближения свободы, и слова надежды, что Польша будет иной, принадлежащей наконец народу, и слова веры в то, что строить ее будут все вместе. Было много хороших слов, в которых заключались красивые мечты. Но не было самой Поли, ее дара убеждать, ее внутреннего жара, который покорял и сплачивал людей. И не было того внутреннего беспокойства, которое горело в глубине ее глаз и позволяло людям верить в искренность ее слов. Ибо не было того, что знала только сама Вацлава Марек, коммунистка, парашютистка. Того, что знали только они, прошедшие через горечь разочарований и сознание собственной беспомощности в годы ошибок и поражений, когда созревал фашизм. Поля и десятки подобных ей не переступили порога этой поляны накануне освобождения. Не переступил его и Али, крестьянский сын из Жечицы, выпускник Варшавского университета, студенческий деятель и коммунист, кооператор и журналист, сын Привислинской земли, никогда не покидавший ее, один из основателей ППР, солдат, официально — уездный кооперативный деятель, всегда окруженный радикальными людовцами, активистами, людьми хотя и самых различных убеждений, но искренне стремившихся сделать что-нибудь для своей страны и своего народа, первый секретарь областного, а следовательно, воеводского комитета Люблинщины, духовный вождь люблинских партизан, в свои 42 года отец и друг для них, 20-летних. Отрезанный в последнем бою от своих, он с группкой партизан передвигался на юг через леса по бездорожью и лишь в ярах Тшидницкого леса соединился с расположившимися лагерем крестьянами, женщинами и детьми из окрестных деревень{85}. Изнуренные до потери сознания, они заснули под деревьями. Одна женщина, которая знала его, рассказывает, что ночью несколько вооруженных людей искали кого-то в лесу, светя фонариками и заглядывая в лица спящих. Утром Али не оказалось в лагере. Тело его обнаружили лишь спустя две недели в лесочке около Клементовизны.

Тот, кто погиб последним перед рассветом, пал не от руки немцев.

ВМЕСТЕ, НО ПОРОЗНЬ

…Последствия, позвольте заметить, я делю на ближайшие, соответствующие замыслам, и отдаленные, не предусмотренные, прямо противоположные намерениям.

Это — обычная оборотная сторона медали…

Из услышанного

Необходимость свержения существующего социально-политического строя, необходимость изменения общественного бытия путем отстранения одних классов от власти, их социальной ликвидации, путем политической эмансипации и изменения общественного положения других классов — то есть необходимость революции созревает постепенно. Факторы, порождающие эту необходимость, весьма разнородны.

Когда мы говорим о созревании социальной революции, мы обычно имеем в виду усиление гнета господствующих классов, эксплуатации труда рабочих и крестьян, окостенение и старение всего строя, который основан на господстве классов, не считающихся с потребностями широких народных масс, политическое насилие и раздражающий террор, которые сопутствуют экономической эксплуатации и всестороннему обнищанию масс. Мы имеем в виду общественный ущерб в результате действия господствующих классов, лишающих народные массы плодов их труда, а также бездействия этих классов, непосредственно не заинтересованных в удовлетворении неотложных общественных потребностей, в развитии экономического потенциала, техники и культуры общества. Мы имеем в виду, наконец, рост сознательности народных масс и распространение понимания вредных последствий того, что власть в обществе принадлежит имущим классам, мы имеем в виду рост активности трудящихся масс, творцов материального богатства общества, неудержимый процесс развития его политической и классовой сознательности.

Для Польши при этом характерно, что социальный фактор сочетается с национальным, интересы трудящихся классов — с общенациональными интересами, вопреки которым все чаще действуют имущие классы. Национальные интересы становятся побудительным мотивом социальной революции, поскольку победа революции — условие удовлетворения национальных потребностей. В Польше революция приобретает форму национального возрождения, которое достигается в результате победы в классовой борьбе, делается наравне с социальным освобождением целью классовой борьбы.

Это переплетение есть не надуманная идеологическая конструкция, а просто сама повседневная действительность. Дело в том, что для трудящихся масс Польши национальное бедствие стало еще одной, особенно болезненной и затрагивающей всех формой общественного ущерба, причиняемого господством враждебного класса и созданного им строя.

Эксплуатируя, капиталисты и помещики постепенно отнимают у трудящегося человека плоды его труда. Но это не все; по их вине вся нация становится добычей захватчиков, которые грабят всех без исключения. Пусть сами имущие классы нации не извлекают из этого выгоды. Ну и что? Разве не на них лежит вина за всеобщее и скорое обнищание?

Капиталистическая система угнетает народные массы, лишает их прав. Хуже того, эта система лишает массы возможности влиять на будущее родины, защищать ее и в результате отдает нацию в руки врагов, которые не только угнетают, но и уничтожают нацию. В рабочих и крестьян стреляла и «своя», капиталистическая полиция. Враги стреляют по другим мотивам, но гораздо чаще, более систематично и более метко. Что из того, что они стреляют и в тех, кто угнетал нацию? Что из того, что они стреляют и в тех, кто некогда стрелял в народ? Разве эта ситуация возникла не по их вине, хотя они сами оказались ее жертвой?

Польская специфика — это и сила, и слабость польской революции. Сила, поскольку сама сущность императивов, порождающих революцию, заключает в себе единство интересов трудящихся и интересов всей нации. Слабость, поскольку очень легко не заметить социального содержания конфликта, когда он выступает в национальной форме, когда угнетатели и угнетенные стоят рядом перед дулами карателей, когда недавние организаторы системы эксплуатации становятся организаторами борьбы за независимость, когда политическая эмансипация масс зачастую означает разрыв с восстановленной в подполье организацией собственной жизни и самообороны нации, создание которых стоило такого труда.

Но объективная обстановка, независимо от воли отдельных политических деятелей, независимо от того, как они сами оценивают переплетение интересов, неумолимо диктует свое. Понимание этого облегчает и ускоряет, несмотря ни на что, социальную революцию. Совершаемая во имя национальных интересов и в национальной форме, она выглядит более заманчиво, более привлекательно, а следовательно, обладает большей силой и обходится менее дорого. Пронизанная социальным содержанием, она отличается динамизмом, решительностью и быстрее переходит к фазе созидания, к фазе строительства новой жизни. А эта фаза означает и должна означать фазу национального возрождения, возрождения через социальное преобразование, фазу социальной революции и национального восстания.

Приближалось 22 июля 1944 года.

«…СОРОК И ЧЕТЫРЕ»

День первый. Генерал Владислав Андерс в своих воспоминаниях «Без последней главы» пишет:

«…Снабжение войск союзников, все более отдаляющихся от баз на юге Италии — Таранто, Бари, Неаполя, — в будущем окажется невозможным… Отсюда возникает необходимость овладения крупными портами на севере. Такими портами были Анкона на Адриатическом море и Ливорно на Тирренском море. Наступление на Анкону становилось, таким образом, необходимым этапом операции, и прежде всего интендантского обеспечения продвижения 8-й армии на север. Об этом свидетельствовал и полученный вскоре подробный приказ, ставивший задачу овладеть Анконой и открыть доступ в порт, который необходим для хозяйственных целей»{86}.

Короче говоря, 18 июля 1944 года 2-й корпус занял Анкону.

В тот же самый день политработник 1-го танкового полка на совещании в Озеранах на Волыни делал заметки для беседы с танкистами:

«Начинается борьба непосредственно за польскую землю. Нас ждали пять лет. Чем быстрее будет наше продвижение, тем больше соотечественников мы спасем, тем меньше деревень сожгут немцы…»{87}.

В тот же день на расстоянии 1200 километров от Анконы и всего лишь в 40 километрах от первых польских деревенек на берегах Буга — над речкой Турьей, в Мазурских и Шацких лесах — гремели залпы 260 орудий и тяжелых минометов артиллерии польской армии, сформированной в СССР. Польская артиллерия оказывала поддержку советскому 91-му стрелковому корпусу 69-й армии, начавшему последний — перед вступлением на польские земли — штурм. На последнем сорокакилометровом участке пути на родину через деревни Чмыкос и Штунь, Замлынь и Ягодин, по местам недавних трагических боев 27-й дивизии АК польские орудия прокладывали путь советской пехоте, подобно тому, как до этого на протяжении 1460 километров советская пехота, Советская Армия прокладывали Польше путь к свободе. От Волги до Турьи.

20 июля части 2-го польского корпуса в Италии форсировали реку Эсино. Безвестная речка, незначительный эпизод. В 14 часов здесь погиб Цедро из 15-го полка познанских улан…{88}

Как раз в этот момент рядовые 312-й стрелковой дивизии Советской Армии форсировали Буг под Дорохуском и Хуссынном, занимая первые метры заросшего камышом польского берега, а в цепях советских 1083-го и 1079-го стрелковых полков двигались разведчики, наблюдатели и связисты польских частей: 1-го минометного полка, 1, 2 и 3-го полков легкой артиллерии. Они еще не отличали преодоленный пограничный Буг от следующей водной преграды — скрытого в камышовых зарослях ручья Удали… А в «Вольфсшанце», где шло заседание, полковник Штауффенберг поставил под стол, к ногам сидевшего рядом Гитлера, портфель с бомбой.

21 июля, в пятницу, польские летчики сбили над Лондоном 22 летающих снаряда Фау-1.

Польские снаряды вытесняли гитлеровцев за околицу Дорохуска, 4-й польский полк противотанковой артиллерии вел огонь по четырем «фердинандам» и пехотному батальону, блокировавшим дорогу на Хелм.

В 16.40 в Монте-Марциано на Адриатическом море в штаб 15-го полка улан прибыл «главнокомандующий генерал Казимеж Соснковский, который детально ознакомился с боевой обстановкой и действиями полка в битве за Анкону. Он поблагодарил полк и поздравил его с успехами, расписавшись в книге почетных посетителей…»{89}.

22 июля первый советский танк 7-го гвардейского кавалерийского корпуса въехал в Хелм, а солдаты 2-го польского полка легкой артиллерии переправляли свои машины и орудия на левый, польский берег Буга.

23 июля подпоручник Павел Сольский из 1-го танкового полка записал в своем дневнике:

«С самого утра поехал осмотреть переправу. На переправе толчея, тысячи машин. Сама река не очень широкая, каких-нибудь 50 метров. Это — Буг. За рекой — польская земля. Невольно мной овладевает сильное волнение. Устанавливаю украшенную зеленью арку с лозунгом «Да здравствует независимая, сильная и демократическая Польша!». Через мост переезжают танки. Один из них свалил арку. Досадно».

Командир взвода 1-го танкового полка Станислав Добжаньский пишет:

«К танкам, опираясь на палку, пробралась старая, морщинистая бабуся, ведя за собой маленькую девочку.

— Где же эти солдатики, покажите мне их, люди!

— Здесь, бабка! — крикнул один из танкистов.

Бабуся долго приглядывалась, моргая покрасневшими глазами. Потом достала из-под фартука небольшую испеченную на угольях лепешку из муки грубого помола.

— Ешьте, солдатики, вам нужна сила, чтобы побить немцев и навсегда выгнать их от нас.

— Мы не голодны, бабушка, — ответил наш поручник.

— Берите, — голос старушки задрожал, — у меня нет ничего другого, а я хочу угостить вас. Чтобы вы хорошо воевали и защитили нас. У меня только и осталась внучка… всех поубивали… я с ней осталась одна на старости лет, — заплакала бабка. — Ну почему вы не пришли месяцем раньше?

Каждый из нас съел по кусочку бабкиной лепешки, чтобы она напоминала нам в последующих боях о том, что наш долг избавить людей от одинокой старости и сохранить детям семьи»{90}.

Первая польская автомашина с четырьмя офицерами управления политико-воспитательной работы армии въехала в Хелм. Прикрывавшая город группа советских пехотинцев с одним танком и двумя орудиями отражала близ него яростные атаки недобитых гитлеровцев, пробивавшихся на запад. Подполковник Талдыкин, командир полка польских истребителей, и капитан Медард Конечный, уроженец Демблина, участник сентябрьской кампании, пилот советского «яка», эскортировали три «Дугласа», летевших из Ровно на Хелм{91}. Была вызвана 1-я кавалерийская бригада, находившаяся ближе всех. Спешившиеся эскадроны с песнями входили в город. Вскоре «дугласы», на борту которых находились члены ПКНО, приземлились на полевом аэродроме. Из них высадились Эдвард Осубка-Моравский, Болеслав Дробнер, Станислав Скшешевский и другие — они были уже здесь, на родной и свободной земле. Другие соавторы новой главы истории, выполняя свои новые обязанности, оставались пока на братской земле: Ванда Василевская и Стефан Ендриховский — в Москве, через которую осуществлялась связь с большой политикой, с миром; генерал Зигмунт Берлинг, генерал Александр Завадский, полковник Эдвард Охаб — где-то на марше в районе Люблина вместе с первыми боевыми эшелонами 1-й армии войска ПКНО; Михал Роля-Жимерский и полковник Турский (Мариан Спыхальский) — в Троянове, под Житомиром, где рождался второй эшелон вооруженных сил. И наконец, те, для которых под текстом июльского Манифеста было оставлено пять свободных мест без указания фамилий: Владислав Гомулка, Болеслав Берут и другие — там, на западе, в стране, ждущей освобождения, в еще оккупированной Варшаве. Они завершали последние дела ЦК ППР и президиума КРН в подполье. В это время в Хелме командир кавалерийской бригады полковник Радзиванович подвел к трибуне невысокого, самого обычного на вид человека. Этот человек в смущении, как бы беспомощным жестом снял шляпу, и сотни людей на площади также обнажили головы. Человек на трибуне дрожащим от волнения голосом начал читать листок, который держал в руках…{92}.

Это был член ПКНО Анджей Витос — не тот известный Винценты, «вежхославицкий староста», трехкратный премьер, руководитель крупной партии[11], а всего лишь его брат. Но теперь этот неизвестный Анджей Витос, вице-председатель ПКНО, оглашая на первом собрании населения в первом освобожденном польском городе программу, осуществить которую тот, другой — его великий брат, — никогда не решился, в каком-то смысле сам становился великим. Он был велик величием момента, величием воли народа, выраженной в словах, которых тот никогда не произносил, — в словах июльского Манифеста.

На следующий день на проводах международных линий связи, в эфире, на страницах официальных заявлений и на полосах газет началась борьба по вопросу; о характере совершившегося факта: является ПКНО правительством или только административным комитетом? Проявление это политической инициативы или отражение потребностей военного времени?

Смешной спор! Создание ПКНО было необходимостью. Как с точки зрения текущих потребностей, так и с точки зрения истории. Там, где люди творили историю своими делами, а не декларациями, сомнениям не было места.

И хотя свою деятельность члены комитета начали с того, что выбросили старые бумаги и поломанные стулья из здания железнодорожного управления в Хелме, хотя первые поступления в государственный бюджет составили суммы, полученные за счет продажи на рынке дрожжей но 1000 злотых за килограмм, а единственным техническим средством, которым располагал ПКНО в течение первых пяти дней, была пароконная бричка, доставленная отрядом АЛ капитана Котвицы (Скшыпека), комитет действовал{93}.

Да, его уланы пошли на запад, на Люблин, его танки уже приближались к Висле, его автомашины возили из-за Буга боеприпасы для орудий, ведущих огонь под Демблином и Пулавами. Это было важнее всего. А комитет в это время изгонял из Хрубешува и Жулкевки последних представителей оккупационных властей, принимал меры к налаживанию работы разрушенного цементного завода в Реёвце и парализованного железнодорожного узла в Хелме, монтировал телефон и почту, призывал к уборке урожая и вел подготовку к разделу земли и открытию школ, заботился о выпечке хлеба. Он призывал к борьбе с захватчиками, организовывал повседневную жизнь нации, вел подготовку к восстановлению и преобразованиям. Организовывал коллективный, общегосударственный труд людей. Руководил. Управлял. Управлял на территории малюсенькой, но непрерывно, ежедневно увеличивавшейся благодаря крови, пролитой солдатами союзнических советских корпусов и польских дивизий, которые двигались на Люблин, Демблин и Пулавы, расширяя сферу его власти и ответственности, все дальше на запад и на север — вплоть до Вислы и предместий Варшавы.

23 и 24 июля советская 2-я гвардейская танковая армия вела бой за Люблин. Здесь был тяжело ранен командующий армией генерал-полковник Богданов, и здесь, прежде чем двинуться на запад, к Висле, она потеряла много танков. 26 июля три танка 16-го танкового корпуса этой армии, промчавшись по улицам Демблина, ворвались на мост{94}. Немцы, охранявшие предмостные укрепления, не устояли перед ними. Но немецкие саперы не дремали: сотрясаясь от взрывов, мост осел, преграждая путь через Вислу в глубь Польши.

28 июля 1-я и 2-я дивизии 1-й польской армии достигли берегов Вислы между Демблином и Пулавами и заняли позиции в прибрежных зарослях и на противопаводковых дамбах. На форты Демблина прибыл командующий 1-й армией генерал Зигмунт Берлинг вместе со своим заместителем Каролем Сверчевским. Когда-то комендант Юзеф Пилсудский смотрел отсюда на восток, мысленно оценивая крушение всех своих восточных планов и концепций. А эти: Берлинг — легионер, Сверчевский — коммунист, находились тогда в противостоящих друг другу лагерях, по разную сторону, можно сказать, целились друг в друга из винтовок… Сегодня они были вместе, вместе смотрели туда, где за рекой уже целых пять лет томилась замученная страна. Лениво журчала Висла, где-то неподалеку с территории крепости десяток-другой одетых в штатское молодых парней умело вели огонь из брошенного немцами зенитного орудия, посылая за реку снаряд за снарядом. На западном берегу реки стояла тишина. Разведка доносила, что перед фронтом армии находятся лишь поспешно стянутые остатки немецких войск, четыре-пять батальонов, пять-шесть артиллерийских дивизионов. Отсюда, из-за реки, казалось, что и этого нет.

В прибрежных зарослях камыша закрепились восемнадцать польских батальонов. Правда, они прошли в течение двух недель форсированным маршем около 300 километров, а остальные части армии — половина пехоты, более половины артиллерии и все танки — еще только подтягивались с востока, то и дело останавливаясь в ожидании подвоза бензина, кто на переправах через Буг, кто — под Хелмом, а кто — под Люблином.

Командующий армией сделал предварительные распоряжения о форсировании реки. Он подтвердил их в детальном приказе от 31 июля.

Ночь на 1 августа. По опрокинутым в воду фермам демблинского моста на западный берег в тишине пробирается штурмовой отряд — штрафная рота 1-й дивизии, а за ним одна из рот 2-го пехотного полка. Под деревней Глусец высаживаются разведчики, под деревней Бореном — авангард 3-го пехотного полка, под Гуркой Профецкой плывут через Вислу понтоны и плоты пехотинцев 5-го полка, под Гурой Пулавской переправляется 4-й полк. Первые группы польских солдат окапываются на валу над Вислой, врываются в окопы немецких оборонительных линий. Неторопливо, как бы нехотя, разгорается и набирает силу бой на всем 25-километровом участке 1-й армии. Две ночи подряд части польской пехоты, преодолевая все более плотный огонь, постепенно просачиваются на другой берег широкой и коварной реки. В первую ночь курсируют всего лишь шесть понтонов в 1-й дивизии и шесть понтонов во 2-й плюс наспех сколоченные плоты и рыбачьи лодки. В следующую ночь, после подхода запоздавшего саперного батальона, количество понтонов достигло двадцати двух. Капризное, изменчивое течение Вислы относит плывущие лодки к правому, восточному, берегу. Многочисленные острова и мели сбивают с толку участников переправы, принимающих их за западный берег, а перетащить плоты с тяжелым вооружением через широкие рукава невозможно; в других местах узкую, но быструю полосу главного течения близ неприятельского берега нельзя преодолеть без лодок, которые уже отправились в обратный путь от мелей и рукавов, закрывающих главное течение. Огонь немецкой артиллерии становится все более интенсивным; крошечные предмостные позиции поляков немцы подвергают коротким, ожесточенным контратакам, артиллеристы и разведчики на наблюдательных пунктах фиксируют все новые немецкие батареи, все новые пулеметные гнезда. На береговом валу внезапно появляются мощные «фердинанды» и прямой наводкой расстреливают из своих 88-миллиметровых орудий понтоны с польской пехотой, беспомощно снующие по реке…

Из допроса пленных и данных воздушной разведки вырисовывается новая картина обстановки: между Демблином и Пулавами кроме известных уже остатков немецких войск успела развернуться новая, 17-я пехотная дивизия. Перед армией находится 15 немецких пехотных батальонов, 18 саперных рот, 12 артиллерийских дивизионов, бригада самоходных орудий… 3 августа командующий армией принимает решение приостановить форсирование{95}.

Польские полки окапываются на правом берегу. Погибло, утонуло, пропало без вести 700 человек, эвакуировано 300 раненых. Погибли при переправе или не вернулись с левого берега заместитель командира 2-го пехотного полка майор Ян Лопациньский и заместитель командира 6-го пехотного полка майор Ян Артвих, командиры батальонов капитаны Алексей Гришин, Петр Прыгун, Кузьма Матушевский, Леон Лахевич.

Погиб хорунжий Татара из довоенной армии, родом с Волыни, тяжело ранен поручник Зигмунт Гурка-Грабовский из 2-й пехотной дивизии, прежний псевдоним Зайонц, последний командир группы «Гарда» 27-й волынской дивизии Армии Крайовой, произведенный на поле боя в капитаны. Пал, отстреливаясь до последнего патрона, уже на песчаном берегу Вислы Владислав Якубовский, 34 лет, коммунист, трижды сидевший в тюрьмах санационной Польши, участник обороны Варшавы в 1939 году и обороны Советской Белоруссии в 1941-м, политработник 2-го пехотного полка{96}. Последним погиб Михал Окужалы, канонир батареи 76-миллиметровых орудий 2-го пехотного полка. Лишь впоследствии фантазия поэта и перо журналиста перекроили его образ в соответствии с якобы традиционным представлением о польском герое — горячем юноше, мечтавшем о подвиге и жертве{97}. Михал Окужалы вовсе не был юношей. Взрослый мужчина, ему было 26 лет, а если военные скитания и фронт считать вдвое, то и все 30. Зрелый человек, солидный работник и сознательный солдат. Свое дело он и здесь, на фронте, делал спокойно, не избегал работы, но и не рвался в добровольцы. Вел наблюдение, поддерживал связь, ибо ее надо было поддерживать. По-моему, он не думал о смерти — просто его служба, его солдатский труд не могли обойтись без риска. Разумеется, ему хотелось самому дойти до Берлина, а после победы забрать с далекой чужбины мать и сестру, привести их на порог нового дома. Что поделаешь, не удалось… Крича в телефонную трубку: «Огонь на меня!» — он, вероятно, просто не хотел тратить времени на вычисление поправки, на уменьшение прицела. Боялся, что не успеет, а ведь точные координаты наблюдательного пункта, на который в этот момент врывались немецкие гренадеры, офицеру, командовавшему огнем батареи, были известны.

Через несколько дней армия отошла от Демблина и Пулав на север, под Пилицу. Тут сталинградцы генерала Чуйкова захватили предмостное укрепление — ближайшее к Варшаве — и теперь под Ходкувом, Студзянками, Басинувом отражали ожесточенные атаки немецких резервов, прибывших из Италии.

Первыми грузились на понтоны танки бригады имени Героев Вестерплятте.

Над зеркалом реки ровными кругами ходили эскадрильи «юнкерсов». Один за другим они с воем пикировали на переправу, на плывущие лодки, на паром. На берегу автоматчики бригады бегали по хатам в поисках съестного, рвали яблоки в садах, переговаривались, как обычно перед боем:

— Река, как и дорога, имеет километровые столбы, и мы переправляемся на четыреста сороковом…

— Сорок четвертый год и четыреста сороковой километр. Постоянно повторяется эта цифра. Ты помнишь, у Мицкевича?

— Помню. «К полям расцвеченным, как будто бы расшитым пшеницей золотой и серебристым житом».

— Он предсказал, кто освободит Польшу из неволи: «Кровь древних витязей… мать — из земли чужой… А имя — сорок и четыре»{98}.

Весть о создании ПКНО вызвала потрясение во всех центрах, где интересовались польским вопросом. Через три дня в противовес Комитету было образовано иное, второе правительство на польских землях. 25 июля «лондонский» президент Речи Посполитой Владислав Рачкевич назначил подпольный совет министров в Варшаве в составе вице-премьера и трех министров. Одновременно премьер Миколайчик телеграфировал из Лондона вице-премьеру Янковскому — представителю своего правительства в Варшаве:

«На заседании правительства ПР единодушно принято решение, уполномочивающее вас объявить в выбранный вами момент о начале восстания»{99}.

Командующий АК генерал Бур (Тадеуш Коморовский) поставил перед подпольным советом министров два вопроса:

1) Должны ли части Армии Крайовой овладеть Варшавой до вступления в город советских войск?

2) Сколько времени должно пройти между моментом, когда части АК овладеют столицей, и вступлением в нее Советской Армии?

На первый вопрос он получил ответ: «Да». На второй: «Для того чтобы дать гражданской администрации возможность начать выполнение своих функций и выступить в роли «хозяина», самое меньшее — 12 часов»{100}.

31 июля в 17.30 дипломированный полковник Монтер (Антони Хрусцель), командующий Варшавским округом АК, доложил генералу Буру о том, что он получил сведения о появлении советских танков на улицах Праги, и потребовал, чтобы был дан приказ о начале восстания, добавив, что если он не получит его теперь, то потом «будет слишком поздно»{101}.

Риск был огромный. Несколько часов назад было решено, что восстание не начнется по крайней мере в течение ближайших дней…

«И тогда один из самых старших по званию, фамилия в данном случае не играет роли, в патетической речи напомнил о 1831 годе и дерзко сравнил позицию собравшихся с тогдашней нерешительностью Скшинецкого»{102}.

Генерал Бур немедленно послал за вице-премьером Янковским.

«Пан Янковский, — вспоминает Бур, — выслушал меня, а затем задал вопросы некоторым офицерам штаба. Составив себе таким образом более полное представление о положении, он обратился ко мне со словами:

— Очень хорошо, в таком случае начинайте»{103}.

31 июля 1944 года после 18 часов генерал Бур обратился к полковнику Монтеру со словами, подлинного значения которых никто из присутствовавших тогда не мог предвидеть:

«Завтра ровно в 17 часов вы должны начать в Варшаве операцию «Буря».

Монтер вышел. А в комнату вошли отсутствовавшие до этого начальники оперативного и разведывательного отделов Главного командования АК полковники Филип (Ян Шостак) и Хеллер (Казимеж Иранек-Осмецкий).

«Неужели для принятия этого решения, господин генерал, вам не были нужны ни руководитель разведки, ни руководитель оперативного отдела?» — с горечью спросил полковник Филип{104}.