Сорок четвертый

«Население высыпало из хат, молилось и плакало от радости, — вспоминает партийный работник с Люблинщины. — Картина была впечатляющей. Казалось, что движется огромная армия — сотни подвод, захваченные у немцев орудия и минометы, отряды кавалерии, — все хорошо вооруженные, веселые, непобежденные».

Однако лесной массив, скрывавший неразбитую, все еще неуловимую и грозную группировку, продолжал привлекать внимание и силы противника. Она не только затрудняла немцам реализацию главной стратегической задачи — обеспечение охраны тыла фронта, но и поощряла партизан, оставшихся вне района крупной облавы, к активным действиям. В дни операции в Яновских и Липских лесах на Люблинщине было осуществлено более десяти серьезных нападений на железные дороги, ликвидировано 34 немецких эшелона.

Между тем силы АЛ с частью советской группировки медленно двигались к юго-востоку, в глубь пущи. 16 июня польская колонна под деревней Будзяже наткнулась на немецкие бронемашины, отбросила их, но в свою очередь была атакована самолетами. Среди бела дня трехкилометровая колонна форсировала шоссе Билгорай — Тарногруд, боковые охранения остановили напор немцев, прибывавших из Билгорая.

17 июня после необычайно изнурительного 30-километрового марша по лесному бездорожью и глухомани партизаны остановились в Сольской пуще под Осухами. Оттуда вновь во все стороны были направлены минерные, снабженческие и диверсионные патрули.

В центре пущи уже многие месяцы располагалась крупная группировка АК — штаб замойского инспектората, госпитали, база, склады доставленных по воздуху оружия и материалов, соответствующая охрана, специальные и учебные отряды.

Неподалеку разместились отряды АЛ, прибывшие из Яновских лесов. Они уже имели за собой несколько сот километров марша, двухнедельные, буквально непрерывные бои с немцами, в ходе которых им пришлось пройти по лесам около 100 километров. С ними было более 70 раненых на подводах. Начинал также досаждать голод. Снабженческие патрули взяли с собой кроме денег парашютный шелк — более ценную валюту, которую крестьяне принимали охотнее всего. Была оборудована посадочная площадка, на нескольких нагруженных до предела «кукурузниках» удалось эвакуировать треть раненых. Ждали прилета транспортных самолетов.

Немцы ждать не хотели.

В трясине — действие второе, трагическое. 18 июня 213-я охранная дивизия, а также 154-я и 174-я резервные дивизии вермахта, 4-й полицейский полк и отряд кавалерии Долля заняли исходные позиции, опоясавшие на 90 километров по окружности всю Сольскую пущу.

Отдельные польские и советские отряды и разведывательные патрули, находившиеся на окраинах» пущи, начали оттягиваться в глубь леса, принося известие о новом окружении.

Фигуры для очередного тура борьбы, называвшегося «Штурмвинд II», были расставлены. Для польской стороны этому туру суждено было закончиться трагически.

18 июня майор Калина провел в деревне Бондыж совещание с командирами частей АК и БХ замойского инспектората. Он разъяснил смысл распоряжения о сосредоточении и осуществляемой по его приказу мобилизации повстанческих взводов. (10 июня в лес были вызваны отряды из 25 деревень.) Он говорил об окончательном объединении вооруженных формирований различных партий, входивших в состав польского лондонского правительства, о смысле плана «Буря», о необходимости создать силу, которая будет представлять здесь власть законного правительства… Хотя майор Калина уже получил от командующего Люблинским округом АК генерала Марцина (Тумидайского) предостережение о намеченной немцами крупной операции, он категорически отверг мнение офицеров, которые предлагали рассредоточить группировку и, пока немецкое кольцо еще не замкнулось, немедленно вывести отдельные отряды из окружения. Он отверг также требование командиров самостоятельных отрядов БХ о довооружении этих отрядов за счет остатков доставленного по воздуху оружия, не использованного АК и находившегося на складах. Наконец, он запретил отдельным отрядам, довольно широко разбросанным по пуще, самовольно менять место расположения.

В тот же день подполковник Прокошок, майор Карасев, капитаны Вицек и Шелест с тревогой анализировали известия о концентрации немецких сил. Они нуждались еще в одном-двух днях передышки. Они ждали прилета самолетов, которые должны были эвакуировать раненых, а также возвращения патрулей, посланных за продовольствием.

20 июня кольцо окружения замкнулось. Длинными плотными цепями развертывалась немецкая пехота по самому краю пущи.

В польско-советском лагере было принято решение: боя не принимать и немедленно выходить из окружения. Польская группировка пойдет отдельно на север, чтобы пробиться в Яновские леса и вернуться к выполнению диверсионных задач. Советская группировка пробьется на юг, а по выходе из окружения одни ее отряды пойдут в Карпаты, а другие — в ранее намеченные районы, с тем чтобы продолжить выполнение поставленных задач.

В лагере майора Калины также было принято решение. Инспектор вновь отверг настойчивые просьбы разрешить выход из окружения, зато согласился объявить боеготовность и дал указание провести встречный бой на занимаемых внешних позициях и задержать продвижение неприятельских сил в глубь пущи. Он распорядился также о подготовке к ликвидации прежних отдельных лагерей самостоятельных отрядов и о сосредоточении, по мере немецкого наступления, всех 1200 человек, обоза, госпиталя, складов в одном месте, в лагере Вира в районе лесной сторожки «Пшепетняк» под Александрувом.

Утром 21 июня загрохотали орудия, над пущей появились вражеские самолеты. С трех сторон в лес рвалась немецкая пехота, постепенно, методически сжимая кольцо окружения. С четвертой стороны, вдоль реки Танев, была построена прочная оборона. Каратели, очищая пущу, должны были загнать партизан на минные поля, на проволочные заграждения, под пулеметы, охранявшие болотистую долину реки.

Группировка партизан АЛ — три роты 1-й бригады под командованием капитана Вицека, бригада имени Ванды Василевской и отряд Яновского — в количестве около 700 человек двинулась на север, в направлении Гурецка Костельного, чтобы занять исходные позиции для прорыва кольца окружения. Советская группировка, свыше 2000 человек, сразу направила удар вдоль Танева под Осухами. Натолкнувшись там на сильную оборону, она быстрым броском переместилась на другой конец окруженной пущи — под Гуту Ружанецкую. Однако и эта попытка прорыва не удалась.

Отряды АК и БХ, ведя арьергардные бои с немецкими войсками, по приказу инспектора медленно отступали в центральную часть пущи, в леса под Александрувом.

Незадолго до рассвета 22 июня группировка партизан АЛ, изнуренная трудным переходом по бездорожью, через болотные заросли и мокрую пущу, остановилась под Гурецком Костельным и ввиду позднего времени отказалась от немедленного прорыва. В районе лесной сторожки «За окном» роты заняли круговую оборону, чтобы переждать до темноты. Они начали окапываться, а капитаны Вицек, Шелест и поручник Кременецкий поехали на расположенную неподалеку позицию, занятую ротой поручника Войны (Адама Ханевича), охранявшую главный лагерь группировки АК, штаб и склады замойского инспектората. По требованию офицеров АЛ пост сообщил по телефону в штаб инспектората, что командиры группировки АЛ хотят встретиться с инспектором Калиной, чтобы перед лицом ожидаемого с минуты на минуту возобновления немецкого наступления договориться о взаимодействии. Вскоре из штаба пришел ответ, данный, как теперь стало известно, заместителем инспектора ротмистром Мечем (Мечиславом Ракочи): «Пан майор спит и принять не может». На категорическое заявление о неотложности дела, поскольку речь идет о жизни нескольких сот человек, был получен ответ: «Пан майор примет, но только через три часа»{68}.

Командиры АЛ вернулись в расположение своей группировки. Не прошло и часа, как началась стремительная атака немцев, поддержанная массированным артиллерийским огнем.

Рота Войны оказала сопротивление лишь на линии охранений, после чего поспешно эвакуировала свой лагерь и, бросив склады и все оборудование штаба, отступила — в соответствии с намерениями инспектора — в район концентрации группировки АК вблизи лесной сторожки «Пшепетняк», откуда все силы майора Калины сразу же двинулись в направлении густых лесов над рекой Сопот, находившихся на расстоянии 10—12 километров.

Под плотным огнем артиллерии и минометов отряды АЛ отразили фронтальный штурм гитлеровцев, удержали свои позиции, но вскоре, обойденные с флангов, оказались в очень тяжелом положении. Прижатые к обширному, густо заросшему болоту, они только там могли найти выход из ловушки, из зоны плотного огня более чем 10 батарей артиллерии противника. Роты брели по бездорожью урочища, артиллерийские залпы прижимали людей к топкой и плоской, не дающей защиты земле, телеги погружались в грязь по оси, лошади и люди метались среди разрывов гранат, под шквалом осколков. К наступлению сумерек группировка прорвалась на юг, однако при отступлении понесла серьезные потери. В болоте осталась значительная часть обоза, много тяжелой техники и боеприпасов. Понесла значительные потери и была рассеяна штабная рота бригады АЛ. Ее командир поручник Богдан (Шиманьский) и его заместитель Земба погибли. Капитан Шелест был ранен, а батальон имени Костюшко из его бригады заблудился в лесу.

Ночью группировка начала движение, пытаясь обнаружить брешь в немецком кольце.

«Сохраняя тишину, мы продвигались по колено в воде в западном направлении, обходя более глубокие топи, останавливаясь и прислушиваясь к звукам, доносившимся с вражеских позиций, — пишет заместитель командира 1-й бригады АЛ имени Люблинской земли Стефан (Вацлав Рузга). — Несмотря на попытки соблюдать тишину, движение 400 человек, пробиравшихся сквозь густой кустарник, сопровождалось треском ломавшихся ветвей, которого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание немцев. Зычное «ахтунг» и громкая стрельба ракетами показали нам, что здесь бреши мы не найдем. Поворачиваем назад… На лошади страшно стонет тяжело раненная санитарка, поддерживая ее, плачет какая-то женщина, а солдат ругается, безуспешно пытаясь вытащить лошадь с раненой из чащи. Куда бы мы ни двигались, слышалось «ахтунг» и ракеты обозначали наш путь»{69}.

«Часами мы блуждали среди леса, кустарника, болот и топей, пытаясь найти свободную дорогу. Безуспешно…» — вспоминает поручник Пшепюрка. Люди, отупевшие от чрезмерного напряжения, теряющие сознание от изнурения, полностью безразличные даже к собственной судьбе, падали у дороги.

Оставался только один путь спасения — пруды. Но они оказались слишком илистыми и топкими.

После четвертой попытки найти брешь в кольце окружения командир группировки принял решение пробиваться боем. Самая сильная, сохранявшая наибольшую боеспособность 5-я ударная рота поручника Пшепюрки плотной двухсотметровой цепью залегла на окраине широкой песчаной просеки, по которой проходила старая, давно заброшенная дорога, называвшаяся Наполеоновским трактом. За трактом два пулеметных гнезда, а по краю леса — позиции немецких стрелков. По сигналу цепь, открыв ураганный огонь из ППШ и ручных пулеметов, рванулась вперед. Бешеный бег под ливнем своих и чужих пуль, рассекавших воздух со всех сторон, — и вот уже спасительный противоположный край леса.

Совершив это последнее усилие, взяв штурмом несколько сот метров, достигнув прикрытия в виде зарослей, изнуренные люди падали без сознания. Сквозь брешь, проделанную в немецком охранении, очередные группы партизан под разрывы ручных гранат бегом форсируют просеку. В конце концов значительная часть колонны благополучно вырвалась из кольца и быстрым маршем двинулась назад, в Яновские леса. В дороге группировка разделилась на отряды, которые в последующие дни достигли своих прежних баз в Липских и Яновских лесах. Главные силы, прежде всего люди, были спасены, хотя положение создалось действительно тяжелое: предпринятая в ту же ночь группировкой подполковника Прокопюка и майора Карасева еще одна попытка пробиться не удалась.

Утром 23 июня обе группировки — советская и польская майора Калины — стояли рядом над рекой Сопот в центре затягивавшейся немецкой петли на расстоянии 5—8 километров от надвигавшихся отовсюду сил преследователей. Из-под Гурецка Костельного пришел также заблудившийся батальон из бригады имени Ванды Василевской. Пришел, совершив 36-часовой переход по бездорожью, выдержав бой, выбравшись из того рокового болота, в которое попала колонна. Истощенные, грязные и оборванные, засыпавшие на ходу и изголодавшиеся, они лишь у советских партизан получили еду и смогли отдохнуть.

Командир советской группировки, как днем раньше капитан Вицек, искал контактов с командованием группировки АК. Начальник штаба подполковника Прокопюка майор Илья Галигузов информировал майора Калину о том, что в послеполуденные часы советская группировка так или иначе будет пробиваться на юг у деревни Козаки. Он предлагал польской группировке выходить вместе.

«Однако в качестве условия Галигузов выдвинул требование оперативного подчинения на время боевых действий и выхода из окружения», — пишет подполковник Прокопюк{70}.

Инспектор отверг предложение.

Тогда майор Галигузов предложил Калине пробиваться за ними «даже без всяких условий».

«В пятницу 23 июня, — вспоминает солдат замойского инспектората Анна Пшичинкувна (Данута Бур), — после полудня в лагерь еще раз приехали командиры советских партизан. Состоялись беседы, к которым я прислушивалась вместе с Ксантиппой (Барбарой Копец). Советские командиры предлагали нам предстоящей ночью пробиваться вместе с ними и хотели взять на себя командование, поскольку их было две тысячи, а нас около тысячи. Майор Калина не согласился на это, надеясь, что немцы начнут преследовать прорывавшиеся советские отряды и оставят нас в покое. Соглашение не было заключено, и советские командиры уехали»{71}.

После полудня группировка Калины на рубеже реки Сопот приняла оборонительный бой с приближавшейся немецкой цепью. Отборная рота Войны, хорошо вооруженная автоматическим оружием и полученными от англичан по воздуху противотанковыми гранатами, отразила поддержанную танками атаку немцев. Роты Цорда, Скшипека (Юзефа Мазура) и несколько взводов из батальона БХ «Рысь» перешли в контратаку, отбросив немцев на исходные позиции, за речку.

В это время майор Калина постепенно отводил в самую глухую часть пущи между Сопотом и Студзеницей обозы и главные силы, а советские отряды продвигались в юго-западную часть района окружения, под Козаки и Боровец, к месту, намеченному для прорыва.

К сумеркам бой прекратился на всей линии окружения, проходившей вдоль сторон лесного прямоугольника размером приблизительно 13 на 7 километров. Немцы, как обычно, приступили к укреплению своих позиций на ночь. Разведывательные патрули доносили Калине, что русские занимают под Боровцом исходные позиции для боя в целях прорыва кольца окружения.

Всего несколько часов назад не удалось договориться о взаимодействии, когда майор Галигузов предлагал полякам прорываться через брешь, которую проделали бы русские, «даже без всяких условий…».

Майор Калина расположил всю свою группировку длинной походной колонной на лесной тропе. Во главе находилась бричка инспектора. Колонна тронулась, но не туда, куда пошли русские, а поперек пущи, в самую глухомань. Потрясающую картину дальнейшего развития этой драмы рисует историк Ежи Маркевич, в работе которого приводятся отрывки из рассказов участников событий…

«Мы вступаем в какие-то неведомые нам омерзительные места, — вспоминает Марек (Збигнев Якубик), боец группировки{72}. — Кругом глухой лес. Седой мох опутывает со всех сторон еловые пни, свисая рваными фестонами к земле. Предвестники топей — карликовые деревца стоят тихо и задумчиво. Сочный мох покрывает землю пушистым влажным ковром… Дорога, точнее, тропа, по которой мы идем, заброшенная, дикая и нехоженая, поблескивает буграми клейкой грязи и вонючими лужицами — рассадниками малярии. Ноги липнут, вязнут и скользят по поверхности… Движения становятся все медленнее, винтовка кажется стокилограммовым железным прутом, вещмешок — полным камней… Качаешься в бессознательном ритме… и тащишь в неизвестность груз своего тела, не думая о том, куда тебя ведут».

Относящиеся к этому же времени воспоминания солдата Владислава Туховского (Кордиана), который не пошел с Калиной, а вместе с отрезанными под Турецком партизанами из бригады имени Ванды Василевской и отряда Яновского присоединился к советской группировке, звучат совсем иначе:

«От адского грохота содрогнулся весь лес, как если бы на него внезапно обрушился гигантский водопад или что-нибудь в этом роде. Советские партизаны открыли на относительно небольшом участке огонь по немецким позициям, на которых, мне кажется, и мышь не могла бы безнаказанно высунуть носа. Как гром среди ясного неба обрушилась страшная лавина огня, противостоять которой, казалось, не могла бы никакая сила…»

Прорвав три линии немецкого кольца, советская колонна бегом форсировала реку Танев и направилась на юг. Она вела значительную группу польских партизан, которые отделились от своих отрядов, а также некоторое число местных жителей из окрестных деревень, которые прятались в лесу.

Гул выстрелов был слышен и в глубине пущи, где колонна майора Калины отдалялась от места спасительной схватки. Майор собрал командиров на совещание.

«Собравшись вокруг брички, на которой сидят инспектор и ротмистр Меч, мы ожидаем приказов, — пишет поручник Вир. — Нас удивляет тревога, которую мы слышим в словах обратившегося к нам инспектора. Он производит впечатление человека, который только сейчас понял, что слишком серьезна грозящая нам опасность и что только он несет ответственность за то, что вот-вот произойдет, и в этот момент, ощутив свое полное одиночество, — сломился».

Решено было отложить все до утра.

Было еще темно, к тому же начался дождь, около брички командиров разожгли костер. Майор Калина вместе со своим заместителем лично приступил к сожжению архива и переписки инспектората.

«Вокруг, опустив головы, стоят офицеры и солдаты, устремив неподвижный взгляд на костер, — вспоминает подпоручник медицинской службы Кораб (Збигнев Крыницкий). — И кажется, что у всех в голове навязчивая мысль: «Не конец ли это?»

Инспектор принял решение: отряды, избавившись от обозов, залягут в глубине пущи в болота и будут пережидать облаву. Может быть, немцы не захотят углубляться в непроходимые топи, может быть, не заметят людей… В четвертый раз после 18 июня майор отверг предложения и даже резкие, полные отчаяния просьбы своих подчиненных позволить им пробиваться ив окружения с боем.

«Не думайте, — сказал он, — что я не отдаю себе отчета в ситуации или в том, на что решаюсь. Я сознаю свою ответственность и буду нести ее до конца».

Приступили к уничтожению подвод, продовольствия, дележу боеприпасов. Тяжелое оружие утопили в болотах. Радиостанции инспектората и самостоятельных партизанских отрядов уничтожили. Бричка командира вновь тронулась в путь, а за нею — колонна уже наполовину безоружных, морально сломленных людей.

Именно в это время, после выхода советских отрядов из окружения, майор Адам, командир 9-го партизанского отряда, насчитывавшего 700 отлично вооруженных и опытных партизан и находившегося вне кольца окружения, осознал весь трагизм положения. Он отчаянно искал на всех волнах своих и заимствованных у советских партизан радиостанций контакта с майором Калиной. Контакт не был установлен. Калина не мог принять сигналы, ведь по его приказу радиостанции были уничтожены…

«Входим в болота, — пишет Якубик. — Пробираемся сквозь холодную топкую трясину. Дороги нет. Перед нами дикий в своей первозданности лес, затопленный водой. Скользкие огромные стволы, поваленные дождями и бурями, вырванные с корнем, опутанные буйной зеленью, торчат из топи. Ребята прорубают путь топорами. Кони храпят и боятся идти дальше… Трава и мох. Болотные растения буйно разрослись на гнилом основании, и бредешь среди них прямо по воде. Похоже, мы должны затаиться в этой глуши и ждать, пока кончится облава. Можно надеяться, что немцы не полезут в это бездорожье. А если они окажутся достаточно усердными и отважными?..

Инспектор приказывает бросить последние повозки. Раненых из госпиталя возвращают в их подразделения. С этого момента мы будем нести их на самодельных носилках.

Уже никто не следит за порядком, так как никто не видит смысла в этом марше. Подразделения и одиночки отделяются от колонны и ищут выхода на свой страх и риск…».

До чего же страшным был этот марш, если в воспоминаниях участников он остался как неимоверное и нескончаемое шествие теней, скитание, похожее на последний путь, исполненное не только ужаса, но и предельного истощения, жажды, голода, — нескончаемый путь, устланный телами тех, кто пал от истощения.

«Лошади давно съедены, а единственная вода — это болотная жижа… Но самое мучительное — невозможность поспать», — пишет другой боец, тоже Марек (Ян Копер).

Ужас охватывает при взгляде на карту и на календарь, а точнее — на часы. Ибо весь этот марш, куда бы он ни вел, совершался в пределах четырехугольника, самая длинная сторона которого не превышала семи километров! И ведь все это длилось едва ли два часа! От победоносного сражения под Сопотом до распада колонны майора Калины не прошло и 24 часов, включая нормальный постой — ночлег в лесу. Эти отчаявшиеся и голодные люди покинули свои достаточно обеспеченные постоянные лагеря лишь накануне, после обеда.

Колонна прошла не более трех километров, когда бричка инспектора остановилась в последний раз. Майор сошел с брички и скрылся в чаще леса.

Командование принял на себя ротмистр Меч, который теперь, слишком поздно, под давлением командиров подразделений согласился на попытку прорыва…

Колонна повернула и двинулась назад, в район лесной сторожки «Карчмиска». Натолкнувшись на краю урочища Чарна-Жека на немцев, ротмистр Меч отказался от прорыва, сдал командование и «спасался индивидуально…». Отряды оказались запертыми в четырехугольнике длиной сторон 5—6 километров. Поручник Вир еще пытался навести порядок среди остатков распавшейся группировки. Различные отряды пытались пробиться, каждый в отдельности, по разным направлениям: Скшипек и Тополя — на урочище Чарна-Жека, еще с вечера 24 июня, но безуспешно. Батальон Рыся (временно под командованием Чеслава Вархала), а также Блыскавицы (Яна Кендры), Бужи (Антони Врубеля) — через Сопот на урочище Дембовце — безуспешно, поручник Война — через луга под Буличувкой, Вир и Цорд — рядом, под Осухами, через поле Кострубиха, луга Заставе, через речку Сопот в Беньковские леса.

На минных полях, установленных немцами, под огнем пулеметов, на топких лугах долины Сопота разбивалось последнее усилие группировки. Рота поручника Войны пробила брешь в немецком кольце ценою жизни почти всех взводов, шедших в атаку. Через открытую брешь уже некому было выходить из окружения… Цорд с полуторастами человек вырвался из кольца, но вернулся за оставшимися в лесу ранеными. Перед сражением он дал клятву, что не бросит их. Прорвался лишь Вир, раненный, с группой около 30 человек, а за ним вышли остатки двух взводов Рыся. Часть группировки осталась в топях урочища Мазяже, где соединяются Танев, Студзеница и Сопот. Здесь каждая сколько-нибудь сухая кочка, каждая группа крупных деревьев становилась укрытием и полем последнего боя. Батальон Рыся отступал еще четыре километра, оказывая организованное сопротивление вплоть до леса на островке около деревни Блоне.

«В течение всего воскресенья, понедельника и даже вторника (25, 26 и 27 июня), — пишет Вир, — еще доносились отзвуки боя… Не найденные немцами раненые умирали позднее на островках подмокшей травы. Некоторых из них товарищи подняли на деревья и здесь привязали ремнями к веткам, рассчитывая на то, что густая листва скроет их от глаз гитлеровцев. Скелеты этих людей упали на землю лишь во время большого пожара, который летом 1956 года опустошил Сольскую пущу»{73}.

И только 4 июля в урочище Рапы, близ Билгорая, немцы расстреляли 65 пленных, временно оставленных для следствия, в том числе одну женщину-связистку, обезумевшую от мучений во время допросов в билгорайском гестапо.

В трясине — окончание. В глухом углу Польши, там, где уже кончается Люблинщина, но еще не начинается Жешувская земля, среди лесов и болот Танева, незаметного притока Сана, под деревней Осухи, находится самое большое кладбище польских партизан. На нем покоится не меньше павших солдат, чем на знаменитом кладбище под Монте-Кассино. В Сольской пуще, не считая гражданских жителей, не считая молодежи, которая не успела стать партизанами, пало около 1000 солдат Армии Крайовой и Батальонов хлопских. Столько же, сколько и под Монте-Кассино. Здесь пало 80 процентов первоначального состава отрядов, принимавших участие в этой битве, — больше, чем в любой из битв на земле Польши.

Березовые кресты на могилах, скрытые среди буйной болотной растительности, не похожи на элегантные камни знаменитых кладбищ, и здесь никто не отважился написать на воротах кладбища: «Ради тебя, Польша, и ради твоей славы».

Этот бой не имеет своей легенды, хотя в нем были показаны великолепные примеры мужества, преданности, самопожертвования, товарищества и солдатской стойкости.

Этот бой превратился в столь мрачную резню, что перед ее трагизмом бледнеет геройство тех, кто, подобно поручнику Виру, все же прорвались и спасли, по крайней мере, часть своих людей, геройство тех, кто, подобно поручнику Цорду, санитарке Гейше, санитарке Шаротке (Ирене Пискорской), не хотели бросить беспомощных товарищей, наконец, геройство тех, кто продолжал сражаться до конца уже только для того, чтобы «сохранить лицо», чтобы сохранить чувство собственного достоинства, сохранить его перед самим собой…

Бледнеет, хотя это было самое большое геройство, самое замечательное, а вместе с тем и самое страшное: геройство отчаяния. Оно уже не могло сыграть какой-либо позитивной роли и обеспечить осуществления каких-либо реальных целей. Геройство с одной только целью — умереть достойно. Геройство, когда уже не остается ничего другого.

Там, на Замойщине, до сих пор можно услышать разговоры о боях над Таневом, до сего дня вопрос этот сохраняет болезненную остроту. Подобно тому, как в Варшаве — вопрос о восстании. Но говорят не о славе. Говорят о тайне кладбища под Осухами.

Сам ход событий, свидетельства участников однозначно определяют виновников: командование отрядов, замойский инспекторат, лично майор Калина (Эдвард Маркович).

Но ведь дело далеко не так просто. Это командование, эти люди имели славное патриотическое и боевое прошлое, они не раз жертвовали собой, проявляли немало воли и умения.

«Ведь, по сути дела, майор Калина был антигитлеровцем, — напишет позже полковник Прокопюк, не имевший слишком больших причин хвалить офицера АК. — Он много лет участвовал в подпольной деятельности. Его брат, поручник Скала, был зверски замучен во время следствия в гестапо. Ничего плохого нельзя сказать и о поручнике Вире, семью которого — отца, мать и сестру — гитлеровцы публично казнили в Юзефуве…»{74}.

И все же еще там, в болоте под Студзеницей, под дождливым небом пронесся крик: «Измена!» Какое детское объяснение всех проигранных битв!

Позднее писали о самоуверенности и заносчивости «вояки», «пана майора». Дешевая это ирония.

Говорили также, что, потрясенный смертью близких, больной, истощенный в результате недавно перенесенной тяжелой операции, он сломался физически и морально. Что струсил — такого не говорил никто.

Возможно, он действительно пришел в себя лишь в сумерки 24 июня, когда эхо боя под Боровцом показало, что теперь он остался в одиночестве. Только тогда он сказал, что отдает себе отчет, что берет ответственность на себя, что готов нести ее. Менее чем через 24 часа он покинул свою инспекторскую бричку и ушел в сгущавшуюся темноту, навстречу своей невыясненной судьбе. Куда? Один из участников событий вспоминал, что позднее, при встрече в лесу, майор просил: «Ребята, когда придут немцы, обращайтесь ко мне не «пан майор», а только «пан капрал». Другой участник говорил, что шел за инспектором целый час — три с половиной километра от брода на Студзенице до обгоревшей автомашины, что на Бычьей дороге. Майор был невменяем, шел как слепой, натыкался на деревья, ничего не слышал и ни на что не реагировал…

Может, так и не пришел в себя, так и остался по-прежнему невменяем… Может, размышлял…

…Всю жизнь он был офицером. Всю жизнь он был всего лишь офицером административной службы. Строго говоря, военным чиновником. Двенадцать лет — капитаном. Продвижения никакого. Но он был нужен. Добросовестный. На него можно было положиться. На другой день после поражения ушел в подполье. Просто, как по утрам уходят на работу. Через три года дождался. Его послали инспектором. Четыре уезда, лес, переполненный вооруженными людьми. Национальное восстание или крестьянский бунт? Приказали успокоить. Навести порядок. Поставить в рамки. Объединить. Для законной власти. Разве он не навел порядок? Разве ершистые в прошлом боевые отряды не приобрели, став ротами 9-го пехотного полка АК, воинского вида и готовности повиноваться, осторожности, умеренности в действиях?.. Разве плохо выглядела прежняя варшавская диверсионная рота, одетая теперь в английские мундиры, которую он превратил в охрану штаба и склада? Склады достались немцам… Кто-то возмущался по этому поводу. Скшипек, Антон или взводный Вархал, который командовал этим крестьянским батальоном? Что не дал им оружия?.. Так оно было предназначено на случай мобилизации для правительственных отрядов, а не для крестьянского войска, которое не хотело превращаться в регулярную армию. Таков был приказ, и он лишь выполнял его. Добросовестно. Было сказано: «Сосредоточить отряды, мобилизовать, создать представительную силу, чтобы было что показать большевикам». Потом пришли дополнения: «Не связываться, как можно дольше действовать самостоятельно, лишь бы не поддаться на сотрудничество с большевиками». Он не поддался. Приказ выполнил. Наверняка лучше, чем те, на Волыни. Оттуда три батальона пошли к русским, а потом хуже того — к Берлингу, к польским коммунистам. Он не дал себя соблазнить, связать совместной борьбой… Большевики ушли… Были слышны выстрелы.

А что дальше? Этого в инструкциях не было сказано. Об этом не говорилось в плане «Буря». Этого он уже не знает. 1200 человек… Две трети того, чего достиг инспекторат… Люди, участвовавшие еще в первом восстании, из-под Войды и Заборечна, с которыми было столько хлопот. Люди, которые захватывали Билгорай и Юзефув, освобождали заложников… А о брате, который сидел тогда в гестапо, никто из них не подумал. Девушек — да, тех отбивали из тюрьмы… Восемь рот и крестьянский батальон… Это итог работы. А склад так и пропал…

Ответственность? Он никогда не уклонялся от ответственности.

У него всегда все было в порядке. Сальдо сходилось. Сойдется и на этот раз…

И это все, что нам известно о судьбе этой, по сути дела, трагической личности — исполнителя и одновременно жертвы приговора, вынесенного теми, кто расставлял пешки в этой игре.

Для игры, но не для борьбы.

Трагедия в урочище Мазяже — соединительное и промежуточное звено на пути от демонстрации к катастрофе, от концепции плана «Буря» к варшавским развалинам. Звено, соединяющее волынский пролог и варшавский финал. Предпосылки этой трагедии уже были скорректированы с учетом опыта Волыни: жаждущих бороться — сплотить, объединить, но не для того, чтобы бороться, а для того, чтобы устроить демонстрацию против освободителей. С левыми силами не объединяться, с советской стороной не вступать в контакты, ибо именно перед ней надо выступать «в роли хозяина» — носителя права, силы и суверенитета. Всегда поддерживать готовность к такой демонстрации, а следовательно, состояние обособленности, сохранять безотносительно к тому, что могло бы произойти, своего рода «оперативную свободу», свободу перехода к следующему этапу деятельности. Но самое главное — не объединяться.

Ибо признание необходимости сотрудничества батальонов обеих армий на поле боя стало бы выражением необходимости сотрудничества обоих государств на более широком поле — поле истории.

Майор Калина выполнил поставленную задачу точно и до конца. Добросовестно и последовательно. Когда группировки АЛ и советских партизан вырвались из окружения, он остался один. Наконец-то! Остался как неоспоримый «хозяин пущи», руководитель объединенного страхом войска и отчаявшегося населения… Но как долго можно оставаться хозяином в аду? И тут стало очевидно, что он ничего не может предложить ни войску, ни населению. И тогда он ушел. Слишком поздно.

Те, кто приняли руководство после него, тоже уже слишком поздно, действовали в вынужденной, безвыходной ситуации, в ловушке, в обстановке хаоса и краха. Спасти можно было лишь немногое: несколько десятков человеческих жизней, свою собственную офицерскую честь, солдатское достоинство, честь мундира, который носили, свое достоинство человека — умение оставаться человеком до конца, до последней минуты. В миниатюре — судьба Варшавы. Модель судьбы всей Польши — такой, какой она могла бы стать.

На рубеже. На окраине лесных топей в Гощерадовских лесах вблизи территорий, охваченных облавой, но, к счастью, вне кольца окружения, вторая делегация Крайовой Рады Народовой искала контактов с быстро продвигавшимися мобильными отрядами АЛ южной Люблинщины. Она везла им уже новую, более полную и уточненную картину положения в борющейся стране, а также новые проблемы, ждущие решения. Прежде всего самые важные, назревшие проблемы единства всех столь разнородных политических элементов, человеческие проблемы польской освободительной войны. Проблемы единства и единого руководства. И здесь, и там, за линией фронта. Власти и командования — здесь или там?

Бригад АЛ становится все больше в результате наплыва добровольцев, но оружия не хватает. Долгожданные поставки с воздуха все еще недостаточны. Не хватает людей — руководителей, организаторов, специалистов, офицеров. С трудом удается также объединять для пользы общего дела старых легионеров и молодых коммунистов, польских десантников с советских земель и местных деревенских бойцов Батальонов хлопских, кадровых офицеров и крестьянских бунтарей.

Нелегко рождается воинский порядок, дисциплинирующий стихию революции. В лесу есть люди, которые не хотят никого признавать, недоверчиво смотрят на каждого городского, даже из уезда; и есть люди — эмиссары революции из Варшавы и эмиссары из далекой земли по ту сторону линии фронта. Люди не знают друг друга, недоверчивы, соглашаются в общем, но часто не могут договориться о конкретных вещах. Одни спрашивают: «Почему вы нас учите? Понимаете ли вы положение? Уж не воображаете ли, что вы главнее, потому что оттуда?» Другие спрашивают: «Кем я тут должен командовать? В чьи руки попадет присланное оружие?» Наконец, иногда они спрашивают друг друга, действительно ли являются теми, за кого выдают себя?

А что поделаешь, ведь картина стихийного массового движения низов так непохожа на наполеоновские легенды о «настоящей войне», которые знают одни, и на назидательные рассказы о «железной гвардии революции». Сколько проблем!

Кому, например, известен этот немолодой пан в сером пальто? Гражданин Липский? Генерал Жимерский? Ну и что? Его же бывший подчиненный чуть ли не под пистолетом ведет его… в штаб пятого округа АЛ{75}. Вот вам и «контакт»! Штаб, партийный комитет и небольшое партизанское войско, но зато совсем как настоящее. Радиостанция сброшенного с парашютом связного СПП выстукивает просьбу: «Пришлите самолет». А в ответ: «Почему вызываете самолет в район немецкой облавы? И вообще, кто вы такие? Если это вы, Бельский, то кто был старостой тюремной коммуны в Цешине? Если это вы, Роля, то в каком доме и в какой комнате вы последний раз встречались с Тадеушем?»{76}

Подтверждение вызова соседней советской радиостанцией разъясняет дело. Через несколько дней на подходящем поле между Аннополем и Гощерадовом, в двух часах ходьбы или десяти минутах езды на машине от двух сильных немецких гарнизонов, 150 солдат АЛ несут охрану посадочной площадки. 22 раненых и делегация КРН с генералом Ролей ожидают самолет.

Первая ночь. Напрасно дежурят у костров, пламя которых должно указать направление посадки. Следующая ночь — ливень. Третья ночь — ливень. Но вот наконец в снопе искр и света непогашенных фар на подмокший луг тяжело садится двухмоторный «дуглас». Выгрузка оружия и лекарств, погрузка раненых и посадка представителей Варшавы занимают несколько минут. Рокот моторов усиливается, сотрясает лес, его слышно, вероятно, в Люблине и Кельцах, а не то что в Гощерадове. Бойцы АЛ из охранения отводят предохранители ручных пулеметов. Самолет ни с места. Колеса буксуют в мокрой глине, аэродромная команда сует под колеса ветви из погашенных костров, мешки из-под доставленных грузов, шинели, шапки, брезенты, одни пытаются с помощью досок приподнять колеса, другие тянут за крылья, подталкивают за хвост. Через час самолет медленно трогается, с бешеным ревом поднимается на краю поля в воздух, чтобы, перескочив в длинном прыжке кусты и деревья, вновь припасть к земле, ломая шасси, переднюю часть кабины, крылья. Через десять минут под прикрытием партизан небольшие колонны телег с ранеными, которых теперь стало больше, поспешно расползаются в разные стороны. Зарево огромного костра озаряет Гощерадовский лес. На рассвете немцы будут разгребать пепел сгоревшего самолета. «Через два часа мы должны были быть на банкете в честь польской делегации», — с сожалением замечает один из советских пилотов{77}.

Спустя несколько дней, в ночь на 6 июля, с новой посадочной площадки делегация КРН наконец улетела в Москву, чтобы доставить новые данные полковнику Мареку — Мариану Спыхальскому и другим членам делегации КРН, помочь им в их усилиях получить оружие и людей и в переговорах с поляками и советскими людьми о главных для Польши вопросах: о совместных действиях, доверии, столь необходимых Польше, общенациональном единстве и общенациональных силах.

Результатом этих объединенных усилий будут исходящие от Роли директивы отрядам в оккупированной Польше, вытекающие из сообщений, полученных с фронта.

20 июля генерал Александр Завадский телеграфировал генералу Роле:

«Армия приближается к Бугу. Через несколько дней форсирует его. Направление — к Висле между Демблином и Пулавами, где мы будем форсировать Вислу с целью обойти Варшаву. Командование фронта и Военный совет армии считают, что необходимо сосредоточить действия наших партизанских отрядов и отрядов АЛ на железнодорожных линиях, ведущих к Варшаве, при этом было бы целесообразно, чтобы эти отряды при отходе переправлялись через Вислу и в соответствующий момент развернули бы решительные операции за Вислой, особенно между Демблином и Пулавами».