Помоги проекту - поделись книгой:
18 мая ценою крайнего усилия она успела выйти из нового окружения до того, как оно окончательно замкнулось. 23 мая она выскользнула из засады, организованной боевыми группами двух немецких танковых дивизий. Однако со всех сторон ее подстерегали новые опасности, которым она уже не могла противостоять. В тот день после нелегкой внутренней борьбы майор Жегота принял решение об отходе. Этот маневр, обычно чисто военного значения, в этом случае приобретал политический смысл. Отступление, выход из боя, отход в тыл для собирания сил означали попытку прорваться через линию фронта на восток, на сторону Советской Армии.
Три колонны двинулись на Припять — полковая группа капитана Гарды, группа капитана Остои, группа майора Коваля. 27 мая батальоны Гарды вместе с проводниками — отрядом советских партизан — проникли в зону немецкой обороны над Припятью.
«Из бункеров строчили их пулеметы, — вспоминает солдат из группы Гарды, ныне подполковник, доктор Юзеф Червиньский, — еще несколько минут — и вверх взмывают фонтаны желтого света. Это бьет артиллерия, рвутся мины… Предстоит еще преодолеть реку, пройти перед фронтом немцев, у которых пристрелян здесь каждый метр… Вблизи слышны крики о помощи, но помочь невозможно: каждый плывущий истощен до такой степени, что сам лишь с трудом может преодолеть реку. Многих уже и на это не хватает, и они тонут… Рывок, еще минута — и я в окопе. Стоящий рядом советский солдат протягивает мне руку и говорит: «Иди в землянку, сынок». Здесь тепло, солдаты приносят мне чай, хлеб, спрашивают, откуда мы, кто-то раздобыл несколько гимнастерок, чтобы переодеться.
Из группировки, насчитывавшей более 550 партизан, на поверку является около 300: 113 ранено, около 100 погибло… Приезжают советские автомашины с продовольствием и обмундированием. Те, у кого порвана одежда, получают новые советские мундиры. Нас заверяют, что это только на время, так как мы будем направлены в польскую армию, где нас переобмундируют и вооружат»{45}.
Когда луцкий и владимирский батальоны пробивались под Припятью через линию фронта, в эфире циркулировали радиограммы: Варшава — Лондон, Лондон — Варшава и, наконец, Варшава — Шацкие леса… Повернуть 27-ю дивизию, не допустить соединения с большевиками, вывести ее в Люблинское воеводство… Остальные четыре батальона — 50-й пехотный полк майора Коваля и группа капитана Остои — уже не прошли. С полпути они повернули на запад. Подальше от фронта, поближе к командованию АК, встревоженному их позицией. Подальше от единства, от великой возможности единения…
Через те же самые болота Волыни и Полесья, урочища, мокрые леса и песчаные островки, только чуть далее к северу, партизанский конвой, сначала польский, из отрядов АЛ майора Метека (Мечислава Мочара), а потом — советский, эскортировал четверых путников.
От отряда к отряду, старыми партизанскими тропами, через деревни, давно уже оставленные перепуганными немцами, они продвигались в направлении партизанского «окна» на Буге, а оттуда — к старому аэродрому Северный Полюс — советской Малой земле, охраняемой отрядами полковника Сикорского… Но не дошли. Под концентрированным ударом немецкой бронетанковой колонны карателей пал Северный Полюс. Пришлось повернуть. Через полесские урочища, леса северной Волыни путники двигались в поисках отряда и места, откуда их могли бы забрать два «кукурузника», ожидавшие неподалеку, за линией фронта, под Ковелем, на передовом аэродроме. День за днем попискивали радиостанции по обе стороны фронта, обмениваясь информацией. Наконец они добрались. На островке среди болот, где располагался отряд подполковника Каплуна, имелась удобная поляна. Вызвали самолеты. Погода стояла нелетная. Пилоты с горечью говорили: «Согласно прогнозу, следует идти пешком»{46}. Однако самолеты поднялись в воздух, но раньше, чем они появились над посадочной площадкой, отряд дивизии СС «Викинг» вытеснил партизан Каплуна, уничтожил лагерь, занял поляну…
Дни проходили в стычках, переходах, отступлениях, маневрах и боях с немецкими карателями. Наконец в Мехоровском лесу под Малорытой удалось задержаться у небольшой поляны. Через несколько часов два «кукурузника» уже кружили над лагерем. Первый самолет улетел: поляна оказалась мала. Второй, совершив посадку, с трудом остановился перед самой стеной леса.
Поляна была слишком мала для нормального взлета. Партизаны, повиснув на крыльях самолета, старались облегчить разгон двигателей на месте. Загруженная сверх меры, машина с трудом оторвалась от мокрого луга.
— Кто это? — спросил партизан из аэродромной охраны офицера Эугениуша Кульчицкого, в действительности Овидия Горчакова (теперь советский писатель), который сопровождал самолеты и остался с партизанами.
— Это? — отвечал Кульчицкий. — Это правительство…
На другой день, 16 мая, «правительство» — четверо мужчин, а точнее, трое энергичных молодых людей и один солидный пан в расцвете лет — и по внешности и формально, согласно аусвайсам, мелкие чиновники варшавских предприятий и фирм — оказались в столице государства, армии которого громили вермахт, нагонявший до этого страх на всю Европу, государства, к голосу которого внимательно прислушивались сильнейшие державы мира. Прибывшие хотели, чтобы их выслушали и поняли. Они находились в столице того государства, от которого народ, пославший их как своих представителей сюда, в Москву, ожидал срочного спасения от смертельного кошмара. Но кто здесь знал гражданина Тадеуша Врублевского (Эдварда Осубку-Моравского), гражданина Турского (Мариана Спыхальского), гражданина Крука — Хардего (Казимежа Сидора), гражданина Стефана (Яна Ханемана) из далекой Варшавы? И все же…
17 мая люди, представлявшие страну, и люди, представлявшие ее армию в эмиграции, сели за один стол. По обе стороны — по нескольку человек в мундирах и гражданских костюмах: несколько старых коммунистов, несколько левых социалистов, по одному людовцу. Друг друга они не знали. Они искали объединяющие моменты. Прибывшие из Польши обрисовали положение в стране, представили собравшимся решение о создании Крайовой Рады Народовой (КРН), ее декрет номер 1 о создании Армии Людовой. Поляки из эмиграции изложили свою оценку польского вопроса на фоне международной обстановки, идеологическую декларацию Союза польских патриотов, идейное достояние Центрального бюро польских коммунистов в СССР. Искали общие моменты. Обнаружили почти идентичность взглядов.
Кто-то сказал: «Вот власть борющегося народа, не имеющая регулярной армии; вот сражающаяся армия, не имеющая общенародной власти. Одна воплощает стремления и чаяния народа, другая представляет волю и поддержку народа». Несколькими днями позже один из прибывших — гражданин Турский (инженер Мариан Спыхальский, полковник Армии Людовой) — обращался к солдатам польской армии в СССР:
«Не имея никакой связи друг с другом, находясь в разных местах, мы, однако, пришли к общим взглядам с СПП. Главные пункты программы КРН не расходятся с программой СПП.
Ваша армия имеет вооружение, и вооружение отличное. Мы такого не имеем. Но ваша армия — наша армия, армия народа. Вы выбрали кратчайший путь к родине в союзе с Советской Армией. Вся страна ждет вас. У нас к вам и к Советской Армии только одна просьба: спешите»{47}.
Вслед за ним к солдатам обратился Александр Завадский, председатель Центрального бюро польских коммунистов и заместитель командующего польской армией в СССР:
«Для нас, для нашей армии это (создание КРН. —
Польские дивизии на восточном фронте — прежняя польская армия в СССР — становились войском Крайовой Рады Народовой, действующей на родине. Декрет КРН номер 1 в статье 5 провозглашал:
«Армия Людова является основной силой польского народа в стране. Все воинские формирования за границей: корпус имени Костюшко под командованием генерала Берлинга, части генерала Андерса на Ближнем Востоке, части, сформированные в Англии, войдут в состав Армии Людовой»{49}.
То же самое, только менее официально, более сердечно было сформулировано в своего рода декларации солдатского мировоззрения «С чем мы идем в Польшу?», которая распространялась в рядах 1-й армии и пропагандировалась ее солдатами:
«Нам близко и дорого каждое направленное против немцев вооруженное усилие, откуда бы оно ни исходило. Мы считаем своими братьями солдат армии Андерса, которые заняли Кассино, летчиков, моряков, преодолевших Ла-Манш по воздуху или по морю, солдат АК, которые уложили не одного немца…»{50}
Под Киверцами среди батальонов и полков польской армии, но обособленно, под командованием своих собственных офицеров — погибшего капитана Гарду заменил поручник Зайонц (Зигмунт Гурка-Грабовский), — со своим оружием, своими порядками и законами, правда, в обмундировании, полученном в польской армии, и состоя на советском довольствии, располагалась полковая группа «Гарда» 27-й дивизии АК. Солдаты группы решали вопрос: что дальше? Слушали выступления представителей командования армии и Союза польских патриотов, дискутировали с волынцами — солдатами и офицерами, с политическими активистами 1-й армии. В конце июня 349 офицеров, подофицеров и рядовых «Гарды» — все, кроме тяжелораненых, — направили письмо Военному совету 1-й армии.
«Сознавая, что единство нации выковывается в огне борьбы против захватчиков, мы со всей решительностью осуждаем тех, кто мешает объединению всех сил нации для борьбы за свободу и независимость нашей родины. С большой радостью мы вступаем в ряды 1-й польской армии в СССР — соединяем свои усилия с усилиями тех, кто на полях под Ленино в героической борьбе уже доказал свою большую любовь к родине и ненависть к врагу»{51}.
На это письмо солдатская газета 1-й армии «Звыченжимы» («Мы победим») отвечала:
«Солдаты 27-й дивизии Армии Крайовой сражались уже без малого полгода совместно с советскими партизанами и частями Советской Армии. Они это делали, не оглядываясь на известные инструкции, допускавшие лишь «условное» взаимодействие с Советской Армией. Этого требовала железная логика войны с захватчиками, этого требовали глубоко понимаемые польские государственные интересы. Мы говорим о солдате Армии Крайовой: это солдат, сражающийся не под чужими знаменами, это наш солдат. Каждый сражающийся поляк — наш брат, ибо в огне совместной борьбы выковывается то, что является самым важным для Польши и сейчас и впредь — национальное единство… Солдаты, добро пожаловать в наши ряды! Пойдем вместе на борьбу во славу родины»{52}.
Слова о неминуемости единства противостоявших друг другу сил, слова, дышавшие убежденностью в возможность объединения в борьбе во имя национальных интересов, сегодня могут показаться наивными. А ведь в них слышится некая нота, которая впоследствии была забыта… Сознание своей огромной силы, которое позволяет не опасаться неустойчивости вновь приобретенных союзников. Большое чувство правильности своей политической линии, правильности не «для себя», а для всей нации. Наконец, вера в патриотический разум общества, который обеспечит всеобщую поддержку правильной линии. Именно это убеждение и эти чувства диктовали как слова, так и линию поведения в 1943 году в Селецком лагере и в 1944 году в Сумах и Киверцах, а также позднее, после вступления польской армии на родную землю.
Ибо в этих словах, возможно и наивных, кроме веры заключалось и уважение к борющимся, а также глубокое понимание процессов, которые сделали их людьми активными, увлеченными. И было еще понимание их и своей потребностей. Понимание того, что среди них, людей из польского леса, есть крестьяне, которые в долгие межвоенные годы по горькой необходимости вырубали этот лес, есть и лесники, которые, тоже в силу горькой необходимости, охраняли его. Что есть люди — земледельцы, такие, которые никогда своей земли не имели, и такие, которые имели ее слишком много, но не способны были ее обрабатывать. Что есть люди с мозолистыми ладонями, в кожу которых въелась смола или машинное масло, огрубевшими от пневматического молота, и люди в очках, которые испортили зрение в Ягеллонской библиотеке. Что есть люди, которые прыгали с самолетов, и люди, которые соскакивали с поездов, и не столь важно, знак какого иностранного государства был на крыльях самолета и куда направлялся поезд, в котором они ехали. Важнее был знак, который они несли в своем сердце, и направление — к Польше, которое они сами выбрали. Что из того, что друг на друга они смотрели волком: одни проверяли, достаточно ли натружены руки других, а другие экзаменовали первых в знании «имен польских королей» и молитв… Что из того, что на шапках одних металлический орел был с короной, а на других — без нее? Разве речь шла об этом? Главное, что все они были едины. Сейчас важны были живой человек и живая нация: само реальное существование того, что символизировал этот орел. Неужели они не поймут этого?
В верхах «лондонской» Варшавы и «польского» Лондона подобного убеждения и подобных чувств не было, и не без причины.
В день, когда батальоны 27-й дивизии АК на полях под Киверцами приносили присягу на верность знаменам с пястовским орлом, знаменам, на которых было написано «За нашу и вашу свободу», правительство в Лондоне получило депешу:
«Отряды 27-й пехотной дивизии в составе четырех батальонов со штабом под командованием Остои перешли Буг 7.6 сего года. Расквартированы в районе Парчевских лесов. Дисциплина очень хорошая, снаряжение плохое. Болеют малярией»{53}.
Командующий АК вызвал майора Жеготу в Варшаву. Отчет Жеготы Главному командованию АК не оставил сомнений в том, что на Волыни политические цели «Бури» достигнуты не были. Решительной, заметной демонстрации не получилось. Не представилось случая. 27-ю дивизию АК обвиняла в том, что она не проявила надлежащей «неуступчивости» в отношении Советской Армии. Начальник штаба ГК АК полковник Гжегож (Тадеуш Пелчиньский) даже потребовал сменить командование 27-й дивизии и назначить ее командиром полковника Твердого (Котовича). Его личность должна была послужить гарантией большей «неуступчивости» в будущем…
Из опыта делались выводы.
Выражая сожаление, что лишь часть солдат-волынцев смогла впоследствии принять участие в дальнейшей борьбе и в окончательной победе над гитлеровской Германией на полях сражений под Берлином, майор Жегота много лет спустя напишет:
«Если бы мы не оказались тогда отрезанными и не попали бы в окружение в Мазурских лесах, судьба отрядов 27-й пехотной дивизии АК сложилась бы иначе».
Неутихающая «Буря»… В новой инструкции для отрядов АК, которым предстояло встретиться с советскими войсками, генерал Бур уточнял принципы поведения, предусматривавшие, чтобы «совместная с советскими войсками борьба против немцев не могла быть использована Советским Союзом в качестве политического козыря для утверждений, что Польша стремится к сотрудничеству с ним».
Новая инструкция гласила: «Командиры АК ведут боевые действия против немцев как можно дольше совершенно самостоятельно, не ища опрометчиво связи с советскими частями». Она напоминала, что «АК должна утвердить польский характер восточных областей и непризнание их отделения от Польши» и, наконец, разъясняла, что «АК выражает волю нации, стремящейся к независимости. Это вынудит Советский Союз ломать нашу волю силой»{54}.
Такие-то споры велись в те годы… Когда генерал Тадеуш Бур-Коморовский подписывал эту новую инструкцию, в Освенциме, в Яновском районе, на улицах Варшавы — повсюду не только воля, но все бытие, сама жизнь нации сокрушались всей мощью гитлеризма. Однако предмет заинтересованности правительства и лондонского командования был весьма далек от реальных трагических забот и неотложных потребностей общества. Одну войну — войну против немцев вели в этот момент народ и его солдаты, все, в том числе и солдаты Оливы и Жеготы, на полях сражений с захватчиками, и именно во взаимодействии с советскими солдатами; и совсем другую войну, против кого-то другого и за что-то другое вели польское лондонское правительство и командование АК в эфире, в своих инструкциях, распоряжениях, нотах и депешах. Но ведь эти инструкции и депеши определенным образом настраивали людей, тех, кто вел борьбу. Настраивали их так, чтобы их борьбу против немцев можно было использовать как демонстрацию против Советского Союза, как средство политического давления на приближавшуюся самую крупную и могучую антигитлеровскую силу, использовать ее в целях, не связанных, больше того — противоречивших потребностям скорейшего освобождения страны. Но направленное таким образом действие, поставленная таким образом сцена столкновения двух миров заключали в себе внутренне присущую им и совершенно независимую динамику. Она должна была развиваться. В каком направлении? Бур поставил точки над «и». Речь шла о том, чтобы вынудить Советский Союз применить против АК силу…
Разумеется, никто не говорил об оказании вооруженного сопротивления Советской Армии, об обороне границы с оружием в руках. Но все инструкции, все приказы, все разъяснения, самым тщательным образом доводимые сверху до самых маленьких лесных отрядов АК и подпольных повстанческих взводов, разрешали самооборону («естественное право на самооборону») в случае «советского насилия». «А можно ли осуществлять самооборону без использования оружия?» — разумно ставил вопрос генерал Соснковский.
Речь шла именно об этом. О том, чтобы пролилась кровь. О том, чтобы кровь, разочарование и горечь, уязвленная гордость превратились бы в непреодолимую преграду, отделяющую Польшу от Советского Союза с большим эффектом, чем пропаганда польского лондонского правительства и приказы командиров.
Речь шла о культивировании и углублении враждебности, ненависти. Не только на текущий момент. На годы и поколения вперед.
Не без основания замечено, сколь большую роль в формировании польско-советских отношений сыграл двадцатый год. Нападение Пилсудского на Киев на долгие годы отодвинуло польско-советское сближение.
В своем самом существенном замысле «Буря» должна была сыграть подобную же роль. Демонстрация становилась провокацией. Провокация принесла кровавые плоды.
Давно уже утратили всякий смысл, вероятно, самые важные в свое время цели «Бури»: демонстрация ушедшего в прошлое польского характера восточных земель, показ «обоснованности» власти польского лондонского правительства, защита старорежимной Польши — ее географических очертаний, ее политического содержания и классовой сущности. Все это стало далеким историческим прошлым, столь же далеким, как и границы 1772 года, и извечные законы шляхетской вольности и демократии. Все минуло, испепелилось и развеялось вместе с liberum veto[6], конституцией иноверцев и «Сиятельнейшей гаранткой». Но разве от «Бури» так уж ничего и не осталось? Разве она не повлияла на человеческие судьбы? Разве она не сказывается еще и сегодня на позициях людей, не возвращается в воспоминаниях? Сами авторы «Бури» сегодня уже ничего не значат. Но исчезли ли все последствия их деятельности? Разве эти последствия, зачастую нераспознанные, не до конца осознанные, уже умерли?
Как оценить принятый как раз в тот момент подобный замысел? Как оценить безумную «историческую отвагу» или, возможно, скорее, отсутствие чувства ответственности у тех, кто приложил немало усилий и хитрости, чтобы в 1944 году сделать еще более высоким тот порог недоверия и враждебности между братскими соседними народами, о который Польша однажды уже спотыкалась в межвоенное двадцатилетие, чтобы обострить обоюдную морально-психологическую и политическую неприязнь, а эта неприязнь имела своими последствиями военное поражение, утрату независимости, оккупацию и шесть миллионов убитых?!
РЯДОМ
Начало. Между тем линия фронта все еще проходит под Ковелем, разделяя Волынь и Люблинщину. Июньское солнце, пока еще не ставшее историческим солнцем Июля, обычно, по летнему пригревает обе стороны фронта. Ядовитые испарения болот и топей окутывают леса Мазурские и Шацкие, Влодавские и Парчевские, Сольскую пущу, леса Липские и Яновские.
Пока еще ничто не свершилось. Ромблув, долина Бранви у Взгужа Порытового, болота над Таневом и Сопотом, под Осухами, пролив, соединяющий озера вблизи Острув-Любельского, — все это только пункты местного значения, известные лишь здешним лесникам.
Теперь здесь, на Люблинщине, идет битва за время и за души.
Борьба за души людей — это борьба за то, чтобы убедить всех как в том, что необходимо начать вооруженные действия, так и в том, что необходимо объединить усилия, что совместные действия более эффективны. Это борьба за единство нации, практическое единство в низах — в деревне и в гмине. Специальные небольшие отряды АЛ передвигаются по уездам Люблинщины, устанавливая контакты с инспекторами АК, командованием гарнизонов, отдельными отрядами в лесах и повстанческими взводами в деревнях. Где-то в центральной Люблинщине, каждый раз на новом месте, печатается даже газетка «Вместе против немцев».
Теперь, накануне решающих боев за освобождение страны, речь идет уже не о выработке общей политической или идейной платформы. В борьбе против оккупантов АЛ, вступая в контакт с патриотами, предлагает взаимодействие в любой форме, приемлемой для них: вступление в отряды АЛ отдельных людей и подразделений, вхождение в АЛ целых организаций с сохранением их обособленности и командования, соглашение о постоянном сотрудничестве, временная договоренность о какой-то совместной конкретной операции против оккупантов, наконец, хотя бы просто «пакт о ненападении» — установление способа мирного урегулирования конфликтов, которые могут возникнуть между отрядами. Руководители Армии Людовой говорят: Крайова Рада Народова представляет интересы и стремления нации, Армия Людова объединяет всех патриотов… А может быть, советы и сомнения товарищей, находящихся еще там, за линией фронта, на советской земле, справедливы? Ведь Центральное бюро польских коммунистов при СПП писало ЦК ППР:
«…Декларация КРН мобилизует трудящиеся массы городов и деревень на борьбу против оккупантов, однако она недостаточно направлена на то, чтобы на основе борьбы против немцев и за возрождение будущей Польши обеспечить широкую политическую концентрацию… Реализация программы Народного фронта требует ряда уступок и компромиссов…»{55}
Но с другой стороны, кто лучше знает обстановку здесь, в стране? Кому делать уступки, с кем достигать компромиссов, когда здесь стреляют? Ведь даже поиск контактов и стремление к единству также используются противниками единства! Год назад именно под предлогом переговоров о сотрудничестве энэсзетовцы[7] истребили под Боровом отряд Гвардии Людовой. И сейчас, случается, офицеров АЛ убивают во время переговоров с различными вооруженными отрядами.
1 апреля командир 1-й бригады АЛ имени Люблинской земли капитан Гжибовский (Владислав Скшипек), инспектируя отделения и первичные группы АЛ в гмине Поток, решил заехать к Дембу (Кобыляжу), командиру чужой (кто тогда мог наверняка сказать чьей?) вооруженной группы в Домбрувце. Хотел обсудить с ним положение в районе, недавние столкновения, недоразумения и перестрелки. О встрече было известно заранее. На предостережения товарищей Гжибовский ответил, что едет с визитом к коллеге по довоенной армии и что там ничего плохого с ним случиться не может — в прошлом он был кадровым подофицером и Дембу действительно знал лично. Кому-то из штабных офицеров он сказал: «Вот увидите, я еще сделаю из них достойных солдат Армии Людовой». У ворот кузницы Кобыляжа они были встречены неожиданным огнем из автоматического оружия. Прижатый огнем к земле, Гжибовский кричал, что приехал не сражаться, а поговорить… Тяжело раненный в живот, он скончался спустя несколько часов{56}. Позже в той же местности, когда отряд НСЗ Тихого занял Тшидницкую Волю, энэсзетовцы приступили к истреблению скрывавшихся в деревне раненых бойцов АЛ. Срочно брошенный на выручку отряд АЛ Блыскавицы (Феликса Козыры) попал в засаду. Дважды раненный, в бессознательном состоянии, Блыскавица попал в руки энэсзетовцев. Вместе с шестью другими ранеными он был до неузнаваемости избит прикладами, а потом добит{57}.
Эти убийства вызывали у братьев — иногда в буквальном смысле — чувство глубокой и по-человечески понятной обиды и жажду мести. Из трех братьев Скшипеков один, Стефан (Словик), был убит реакционерами под Боровом, другой, Владислав, теперь в Домбрувце. Остался в рядах АЛ третий — Бронислав (Ойцец). Под Боровом пал 19-летний Збышек Грончевский (Лев), остался в живых его брат, командир отряда Эдвард (Пшепюрка). За несколько месяцев до смерти Блыскавицы энэсзетовцы до смерти замучили его 12-летнего брата Бронека. Тадеуш Шиманьский (Лис) тоже похоронил брата Стефана (Крука), убитого предательским выстрелом в затылок в темном закоулке деревенской избы, где он по случайности оказался…{58}
На Люблинщине поднималась волна гнева, стремление отомстить овладевало даже самыми дисциплинированными.
«…Как только получим оружие, мы разобьем отряды эндеков[8], а уж потом установим на местах свою власть; в данное время они мешают нам вести борьбу против оккупантов…» — доносили из пятого округа Армии Людовой{59}.
«В отношении реакции нами принят курс: пока не очистим местность от этой скверны, наша работа будет хромать», — доносил из южной Люблинщины начальник штаба округа АЛ{60}.
«Реакция по-прежнему коварна и использует наши добрые намерения, чтобы истребить нас и ликвидировать наше движение… Правда, я хорошо понимаю необходимость консолидации сил, но у нас реакция по-прежнему вредна…» — писало в Варшаву руководство округа{61}.
Хуже того. Несмотря на недвусмысленные запреты командования и партийных инстанций, преступления провоцировали возмездие, которое, однако, не всегда попадало в цель.
«Отрядам запрещается использовать данные, полученные в ходе расследования собственными силами и от посторонних лиц; зачастую случается, что показания посторонних лиц фальшивы и тенденциозны; расследование должно вестись гарнизоном. Командиры взводов штурмовых отрядов не имеют права приводить в исполнение смертные приговоры на основе расследования, проведенного ими самими», — напоминало 30 апреля командование Люблинского округа АЛ{62}.
Подобно тому как год назад, после Борова, потребовалась вся сила идейного влияния партии, а также элементарная воинская дисциплина, чтобы сдержать волну возмущения и обуздать ее, чтобы даже те, кто был затронут наиболее болезненным образом, поняли и приняли лозунг партии: «Свое оружие мы будем направлять только против немцев».
В итоге, несмотря на все препятствия, отряды АЛ все глубже укоренялись на Люблинской земле, все более тесно, особенно в низах, в деревнях и в лесу, сплачивались с теми патриотическими силами, которые до этого находились под влиянием Лондона.
Это новое движение шло снизу.
«Все чаще слышатся голоса, — доносил округ АК Пулавы, — что нам нужно настоящее единство, купленное даже ценою значительных уступок и жертв со стороны сил той или иной политической ориентации, и все чаще выражается сожаление, что эти голоса не находят отклика в официальных сферах»{63}.
Однако там, где действительно шла борьба, эти голоса находили отклик. Легче договориться на уровне партизанских отрядов, гарнизонов и даже уездов, когда разговор идет с солдатами-добровольцами, офицерами-резервистами, сельскими учителями или чиновниками магистрата, почты или кооператива. Труднее — на уровне инспекторатов. Впрочем, для этого-то они и комплектовались из доверенных людей, пришлых, теснее связанных с центром, чем с «низами», с правительством, чем с местными жителями.
В трясине — действие первое, героическое. Идет борьба за единство, идет борьба за время. Это борьба за ослабление немецкого фронта, борьба за блокирование немецких коммуникаций. Разрастающиеся батальоны АЛ стекаются в район главных железнодорожных линий: Варшава — Лукув — Брест — Минск, Варшава — Люблин — Хелм — Ковель — Киев, Люблин — Розвадув — Перемышль — Львов.
В соответствии с замыслами командования АЛ три группировки (каждая численностью в бригаду) должны оседлать три главные линии коммуникаций, по которым через предполья Люблинщины идет снабжение немецких войск. Сформированная таким образом, руководимая единым центром, оперативная группа «Люблин», а точнее, люблинский корпус АЛ должен, поддерживая связь с советскими войсками на фронте, парализовать коммуникации в том месте и в то время, которые окажутся наиболее подходящими для приближающихся советских войск.
А момент освобождения близился. Признаком этого является появление авангардов фронта — рейдовых отрядов советских партизан (Вершигоры, Прокопюка, Банова, Карасева), поступление техники и людей, доставка по воздуху оружия и прибытие из Польского штаба партизанского движения групп, призванных стать центрами формирования новых отрядов.
Из-за Буга под командованием майора Рожковского подходят авангарды партизанской группировки «Еще Польска не згинела», созданной в феврале 1943 года из поляков, жителей Волыни и Полесья, и сражавшейся под Столином и Маневичами. Кадровый состав группировки во главе с полковником Робертом Сатановским прибудет на самолетах в июне, чтобы, по установлении теснейшей связи с отрядами Батальонов хлопских[9] подполковника Конара (Станислава Скочиляса) в Подлясе, превратиться в две партизанские бригады и вооружить сотни людей{64}. Из Домачевских лесов через Буг продвигается бригада имени Ванды Василевской под командованием капитана Станислава Шелеста — 320 волынцев из Любешова, Реентувки, Рафалувки, закаленных в боях, которые велись осенью 1943 года, против УПА и немецкой полиции под Стоходом и Припятью. Бригада специализируется на железнодорожных диверсиях. На территории Польши у нее на счету 16 немецких эшелонов в марте, 18 — в апреле, а всего до момента освобождения — 61{65}. За ней движутся польско-советский отряд Мухи (Николая Куницкого) и связной отряд Яновского (Леона Касмана) и поручника Пайды, высаживается авиадесантная бригада майора Чеслава Клима. Они контролируют прием материалов, сбрасываемых на парашютах, распределяют оружие, вооружают сотни людей.
Для польских партизан из-за Буга, сражавшихся до сих пор против немецких и украинских фашистов непосредственно за жизнь и существование польских деревень, жизнь собственных семей, самым большим потрясением здесь, в новой ситуации, становятся братоубийственные действия{66}. За Бугом не было НСЗ. «Поляк» — всегда означало «свой».
Настойчиво проводимая ППР «борьба за души», за единство позволяет как кадрам, заброшенным с воздуха, так и местным отрядам АЛ значительно расширить свои ряды, охватить не только тысячи не организованных ранее молодых людей, но и многих из отрядов БХ и из местной сети АК, вступавших теперь в АЛ поодиночке, а то и целыми отрядами.
Сотрудничество с окружной организацией Батальонов хлопских, несмотря на внезапную трагическую гибель от рук гестапо подполковника Скочиляса, вступление в АЛ партизанского отряда АК поручника Мары (Збигнева Стемпека) — таковы лишь наиболее заметные признаки того, что в начале лета 1944 года в польских лесах что-то изменилось.
Организационным выражением этого должно было стать сформирование люблинского корпуса АЛ. Для осуществления этого плана из Парчевских лесов направляется на юг, в Яновские леса, командующий вторым (Люблинским) округом АЛ подполковник Метек, ведя за собой часть лесных сил округа — почти 800 хорошо вооруженных партизан, в том числе батальона имени Холода, объединивший менее крупные отряды и переформировавшийся в бригаду АЛ северной Люблинщины{67}.
Из Парчевских лесов через Острув-Любельский — местечко, давно покинутое немцами, предстоит пройти 20 километров по открытым полям, обходя стороной Любартув и форсируя Вепш, шоссе и железнодорожную линию, ведущие к Люблину, вплоть до Козловецких лесов за Любартувом. Дальше двигаться будет легче — лесами. Но уже 6 мая неожиданно выясняется, что под Острувом находятся немцы. С этого момента они шаг за шагом двигаются по следам колонны АЛ. 11 мая колонна останавливается в лесу под Амелином. Из-под Домбрувки от Козловецких лесов ветер доносит звуки интенсивной перестрелки. Батальон Франека (Франтишека Волиньского) кидается на выручку. Там, окруженная и преследуемая немцами, ведет бой одна из рот советского отряда капитана Чепиги. 12 мая в лесочке под Амелином в результате ожесточенного сопротивления объединенных партизанских сил удалось на время остановить натиск врага. Ночью колонны вновь на марше, но уже на разных дорогах. Главные силы, пройдя 17 километров, останавливаются в небольшом лесочке под Клементовицами. Прямо перед ними пересекающие польскую равнину железнодорожные пути магистрали Варшава — Люблин — Львов. Форсировать линию железной дороги — нелегкое дело. Лишь на следующую ночь, прикрыв оба фланга, длинная колонна партизан и обоза — более 150 подвод — прошла через пути, а к рассвету вынуждена была остановиться в редком лесу и на лугах хутора Ромблув.
Не успели повара приступить к раздаче завтрака, как над фольварком появились немецкие самолеты. Первые снаряды и бомбы попадают в дом, в кухню, вспыхивают возы с боеприпасами, по лугу носятся испуганные, дико ржущие от боли раненые лошади. Бегом, в спешке батальоны занимают на краю леска, за фольварком, круговую оборону. С трех сторон открытое поле, а с четвертой — тоже открытые, но, к счастью, болотистые, мокрые луга.
Самолеты висят над головами. Идет минометный обстрел, по всем правилам разворачиваются цепи немецкой пехоты. Это не полиция, не вспомогательные формирования. Это части опытной в борьбе с партизанами дивизии СС «Викинг». Уйти из западни среди бела дня невозможно. Необходимо продержаться до ночи. Во второй половине дня, после яростной бомбежки, проведенной девятью пикировщиками, начинается регулярная артиллерийская подготовка. Как на фронте. В 17 часов — решающая, массированная атака немецкой пехоты с трех сторон. Бой идет с переменным успехом. Несколько раз немецким солдатам удается ворваться в глубь позиций, и лишь удары резервов подполковника Метека спасают положение. В критический момент боя чашу весов перетягивает контратака роты партизан, скрывавшейся в глубоком яру, идущем от хутора Вонвольница. В сумерки бой стихает, густая тьма и проливной дождь прерывают сражение. 26 убитых, 36 раненых. Около полуночи в потоках воды, по бездорожью, с кочки на кочку, через взмокшие от дождя болотистые луга партизанская колонна выскальзывает из немецких силков.
Перед рассветом снова тарахтят на железнодорожных переездах линии Варшава — Люблин партизанские подводы. Часть сил направляется на север, часть — к Пулавам, остальные — дальше на юг. После форсированного 30-километрового ночного перехода на рассвете 16 мая главные силы благополучно достигают окраины Липских лесов.
Разными путями продвигаются в южную Люблинщину другие отряды АЛ.
Приказ номер 8 Главного командования Армии Людовой от 26 февраля предлагал командованию Люблинского округа АЛ создать две базы для операций против обеих линий, соединяющих через Варшаву и Львов немецкий тыл с восточным фронтом на Украине. Одна группировка должна была «обеспечить свое полное господство над лесами под Янув-Любельским», другая — «полную свободу действий в лесах Замойских».
До этого времени территория районов Замостье, Билгорай, Томашув и прилегающих Яновского и Красныставского оставалась как бы в стороне от все более активной партизанской борьбы, диверсионных действий на немецких железных дорогах. Здесь было мало подразделений АЛ, почти не было ее партизанских отрядов.
Парадокс: ведь это земля Замостья, которая вот уже два года была как бы «государством СС», — территория жестокой немецкой колонизации и лютых репрессий, лес, переполненный обездоленными и отчаявшимися, готовыми на все людьми, деревни, жители которых находились под угрозой уничтожения, искали выхода, искали путей к вооруженному сопротивлению.
Два года назад сама жизнь толкала здешних крестьян и жителей местечек на путь, указываемый ППР, — путь вооруженной самообороны и активной борьбы. Здесь раньше, чем в других местах, возникли польские партизанские отряды. Но не хватало местных, исполненных революционной энергии сил, близких польской деревне и способных взять на себя руководство движением. «Лондонские» силы сумели удержаться на гребне вздымающейся волны крестьянского восстания, перехватить руководство, организовать, повести за собой — и успокоить. Так случилось не по причине мудрости центрального руководства — польского правительства в Лондоне, призывы которого к спокойствию на рубеже 1942—1943 годов никто на Замойщине не хотел слушать, и не из-за мудрости Главного командования АК в Варшаве, которое было застигнуто врасплох динамикой и развитием борьбы. Повстанческую волну возглавили десятки «малых людей» — лесничих и учителей, деятелей молодежного и крестьянского движений, молодых офицеров. Эти люди были тесно связаны с населением деревень и местечек. Но с другой стороны — и с властью, с правительством, с командованием: для Польши они были готовы пожертвовать всем. Но они не могли представить себе эту Польшу иной, не такой, как та, прежняя, руководимая из министерств, из Варшавы, а теперь — из Лондона. Эти люди, такие, как Азия (Чеслав Аборович), Вис (Ежи Мейер), Гром (Эдвард Блащак), Вир (Конрад Бартошевский), Подкова (Тадеуш Кунцевич), Цорд (Юзеф Стеглиньский) и Тополя (Ян Крык), проявлявшие героизм в борьбе и лояльность в отношении той прежней Польши, завоевали сердца люда Замойщины и привели его сынов — партизан замойского инспектората АК не только к вершинам боевого мужества, но и к душевному разладу, когда оказалось, что для того, чтобы добиться успеха, исполнить свой долг перед народом, недостаточно простой лояльности. И сами они прошли этот тернистый путь вместе со своими людьми…
А пока что партизанские отряды свободно передвигались по лесам Замойской земли, наталкиваясь время от времени на небольшие немецкие патрули, отбивая на восточной окраине Замойщины набеги бандеровцев. Реальных дел хватало: истребляли немецких колонистов, защищали по мере возможности свои деревни и их жителей, отбивали даже заключенных из тюрем. Совершавшую рейд по Замойщине 1-ю Украинскую партизанскую дивизию генерала Вершигоры они встретили благожелательно, хотя и «соблюдая дистанцию». Более горячие командиры отрядов, не желая упустить такого подходящего случая, осуществили во взаимодействии с советскими партизанами ряд удачных боевых операций.
Между тем инспектор замойской комендатуры АК майор Калина (Эдвард Маркевич) занимался сколачиванием беховцев, довольно неподатливых на этих землях, а становившиеся все более энергичными лесные отряды включал в состав партизанской группировки, которая впоследствии превратилась в 9-й пехотный полк АК под командованием майора Адама (Станислава Пруса).
Особая роль Люблинщины, еще в январе подмеченная и надлежащим образом оцененная командованием Армии Людовой, не осталась незамеченной и немцами. Стратегические оценки и оперативные решения АЛ, которые положили начало формированию люблинского корпуса, сталкивались с решениями немцев, принимавшимися ими с целью обеспечить себя спокойствием на территории, ставшей уже тылом фронта, очистить ее от всякого рода партизанских подразделений и «умиротворить», терроризировать население. Преследование полицейскими и армейскими силами отрядов АЛ, перебрасываемых на юг, на линию Варшава — Львов, и столкновения замойского инспектората АК с карательными экспедициями были лишь прологом приближавшейся драмы.
За дело бралась тыловая охрана фронта. Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Модель выделил для операции две дивизии из резерва вермахта и одну охранную дивизию. Прибыли также полицейский полк и несколько менее крупных подразделений, всего — 25 тысяч человек, не считая местных формирований.
9 июня немецкие войска замкнули кольцо блокады вокруг Яновских лесов и стали сжимать его со всех сторон. Началась операция «Штурмвинд I». Внутри немецкого кольца находились советские (около 2000 партизан) и польские (1000—1200 партизан) отряды. Всего их насчитывалось примерно 3200 человек.
Советские отряды остановились здесь, проделав многосоткилометровый марш из Полесья и Белоруссии. 1-я люблинская бригада АЛ капитана Вицека (Игнация Борковского) из своих девяти рот имела здесь только три, правда, довольно многочисленные, а также четвертую, совсем свежую, вновь сформированную роту Стражи хлопской (крестьянской охраны) из Батальонов хлопских. Она только что пополнилась большим числом добровольцев, совсем еще неопытных, и получила большую партию оружия и материалов, сброшенных с 15 самолетов. Бригада капитана Станислава Шелеста, продвигавшаяся из-под Бяла-Подляски и Хотылува через Амелин на Юзефув и Конты, также оказалась в кольце окружения. За предыдущие три недели она прошла 250 километров по полевым и лесным дорогам, провела, пробивая себе путь, более десяти стычек и два крупных боя с карателями. Утомлены дорогой были и связной отряд Яновского, а также польско-советский отряд Куницкого и отряд АК поручника Конора (Болеслава Усова).
9 июня немецкие самолеты обнаружили партизанскую группировку, тогда еще широко рассредоточенную по лесу. С тех пор ненавистные «шторхи»[10] почти непрерывно висели над партизанами. 11 июня передовые немецкие отряды вступили в лес, оттесняя и подавляя изолированные партизанские заслоны. Под Яроцином в результате ожесточенной схватки продвижение одной из немецких колонн было несколько задержано, но при этом погибла значительная часть новой роты БХ АЛ поручника Липы. Бои шли под Лонжкем, Баней, Гутой Кшешовской, под Кузёрами и Жечицей. 12 июня партизанские охранения сражались под Шклярней и Момотами. Подвергавшиеся натиску со всех сторон, бомбардируемые девятью пикирующими бомбардировщиками Ю-87, польские и советские отряды с обозом, насчитывавшим несколько сот лошадей с подводами, начали отходить в глубь леса, в труднодоступные и прикрытые от авиации районы пущи.
13 июня, проведя ряд стычек, тормозивших затягивание петли, польские и советские отряды сгруппировались в одном месте, в лесах между деревнями Момоты, Флисы, Шклярня, на невысоких холмах, расположенных овалом с диаметром один-два километра вокруг длинного болотистого луга, который тянулся вдоль берегов речки Бранев. Стремясь прежде всего вновь обрести утраченную свободу действий и получить возможность вернуться к выполнению своих основных партизанских задач, польские и советские командиры решили, однако, что следует принять бой с оккупантами. Это позволяло лучше подготовить последующий выход из окружения, задерживало немецкое преследование и одновременно привлекало силы и внимание немцев к этому району, где должно было облегчить положение всех других партизанских сил, разбросанных по всей Люблинщине вне лесного массива, где бои еще предстояли.
На рассвете 14 июня началось решающее сражение самой большой партизанской битвы в Польше. Силами почти трех тысяч хорошо вооруженных партизан руководило выбранное на время совместных действий объединенное командование во главе с подполковником Николаем Прокопюком. При сильной поддержке артиллерии и авиации немецкое наступление раз за разом взламывало передний край партизанской обороны, проходивший между поросшими лесом невысокими холмами.
Дважды немецкие штурмовые группы уже врывались на равнинную часть долины реки Бранев, а огонь их автоматического оружия прижимал к прибрежным зарослям тылы и обозы. Дважды партизанские резервы в ожесточенных контратаках восстанавливали положение. Во время ликвидации самого опасного прорыва немцев на стыке бригады имени Ванды Василевской и советского отряда погиб, ведя в контратаку роту АЛ вместе с резервом советских партизан, секретарь окружного люблинского комитета ППР Михал (Казимеж Вырвас). Глубокий контратакующий удар советских отрядов, который достиг артиллерийских позиций немцев, на время дезорганизовал и парализовал врага. При этом был убит немецкий полковник Гольдман и советские партизаны захватили несколько орудий и минометов, из которых тут же был открыт огонь по немцам, штурмующим Взгуже Порытове.
Кризис наступил к вечеру. Два глубоких прорыва расчленили партизанскую оборону на три участка. В центре партизанской обороны немцы уже доходили до реки. Они заняли Взгуже Порытове — вершину, господствующую над всем лагерем. Полыхал лес, и клубы удушливого дыма стлались над партизанскими позициями. У плотины на Браневе, разделявшей партизанскую группировку, собирались раненые, остатки рассеянных подразделений, обозы. Снаряды поражали центр лагеря. Последняя яростная атака общего резерва советских партизан, с одной стороны, и польских резервов — с другой, спасла положение, восстановила оборону по обе стороны плотины и даже вновь вернула часть Взгужа Порытова.
Наступившая темнота и большие потери немецких штурмовых отрядов прервали бой.
Как только стихли выстрелы, вся группировка в полном порядке, несмотря на огромную усталость солдат и некоторое перемешивание отрядов, неизбежное после длившегося целый день боя, быстро и организованно вытянулась в длинную колонну вдоль лесной дороги, которая вела на юго-восток в направлении деревень Кишки и Устье. Еще до наступления темноты среди дымившегося торфа и горящей растительности здесь была обнаружена брешь в немецком мешке.
Проход через нее обеспечивала советская рота лейтенанта Михаила Петрова. Проливной дождь прикрыл отход трехтысячной колонны с обозом. Впереди двигалась штурмовая группа, составленная из лучших советских подразделений. Сопротивление немецкого охранения над речкой Буковой было легко сломлено. Рассвет 15 июня застал группировку далеко, почти в 30 километрах от поля боя. Лишь два небольших советских отряда под командованием Чепиги и Василенко отделились от колонны и самостоятельно искали путь, как оказалось, очень близко от района сражения. Утром их обнаружил противник и окончательно замкнул вокруг них кольцо окружения.
Потери немцев составили около 600 солдат. Потери польско-советской группировки вместе с отрядами Чепиги и Василенко немногим превысили 200 человек.
Операция «Штурмвинд I» закончилась неудачей. Партизанские отряды вышли из окружения и уже на следующий день, вступив в обширный массив Сольской пущи, в поисках путей к выполнению своих задач разошлись в разные стороны. 15 июня в деревне Шелига поляки провели бой с отрядом немецкой кавалерии, захватив несколько десятков верховых лошадей с седлами.
После полудня колонна партизан проходила через деревню Чёсны.
Поделиться книгой: