Сорок четвертый

Осуществление этой концентрации, лишавшей польские поселения вооруженного заслона, считалось не таким уж простым делом, ибо вскоре было признано необходимым прислать командование и кадровое ядро из Варшавы. Дипломированный майор Олива (Ян Войцех Киверский), до этого командовавший знаменитыми диверсионными отрядами Главного командования АК, и его начальник штаба капитан Жегота (Тадеуш Штумберк-Рихтер), участник оборонительных боев на Замойщине, «тихотемные» (заброшенные на самолетах из Англии) офицеры, а также молодые подхорунжие из варшавских отрядов энергично взялись за приведение в порядок «волынского войска», в котором наряду с молодыми железнодорожниками и рабочими из Ковеля и Владимира находились бородачи, чудом уцелевшие после резни, развязанной националистами УПА в деревнях под Луцком, простые крестьяне из отрядов самообороны из Засмык, и даже… батальон бывших немецких полицаев. Формировалась 27-я пехотная дивизия АК: девять батальонов, два эскадрона кавалерии и взвод артиллерии — три пушечки калибра 37 мм, уцелевшие со времен сентябрьской кампании…{29}

Немцы сначала как-то недооценили эти приготовления. В течение первых девяти недель они, собственно говоря, не тревожили партизанский край между Ковелем и Владимиром. Редко разбросанные по лесам западной Волыни немецкие бастионы оказывали сопротивление столь же редко рассыпанным авангардам советских войск, а среди всей этой неразберихи Олива грызся главным образом с бандеровцами и украинско-немецкой полицией. 13 февраля под Устилугом им был разбит заблудившийся полицейский батальон. 21 февраля батальон 24-го пехотного полка АК отразил атаку карателей под Владимиром. 9 марта батальон 50-го полка АК не допустил немцев в Замлынь…

Положение изменилось, когда 19—20 марта к району концентрации 27-й дивизии АК приблизились части Советской Армии. 20 марта совместным ударом аковцев и советской пехоты были заняты станция и населенный пункт Турийск на реке Турья. Советские разведывательные отряды, ища с юга и юго-запада пути обхода узла немецкой обороны в Ковеле, продвинулись в глубь расположения группировки АК. Изолированный до этих пор партизанский край становился брешью в линии фронта.

23 марта с целью закрыть эту брешь немцы начали из-под Владимира решительное наступление, поддержанное танками. Их самолеты систематически бомбили отряды, штабы и тылы группировки АК. 26 марта подполковник Олива встретился с представителями Советской Армии, действовавшей на этом направлении. Это был первый непосредственный контакт «лондонской» Польши с СССР со времени разрыва официальных отношений…

О чем шла речь? Прежде всего, разумеется, об обстановке, о возможностях обхода ковельского узла с юга, о противотанковых и противовоздушных средствах, о боеприпасах…

Но подполковник Олива был дисциплинированным офицером. Полученное им от руководства АК задание выступить в роли хозяина он выполнил. Он сделал соответствующее политическое заявление, отрекомендовался как «хозяин» территории, представитель Польши и полномочного правительства в Лондоне. Советское командование это заявление, по всей вероятности, не слишком взволновало. Оно выделило аковцам несколько десятков тысяч патронов, а действующим в этом районе советским частям отдало указание о сотрудничестве.

На следующий день между Купичевом и Варшавой, Варшавой и Лондоном начался обмен радиограммами{30}.

«Советское командование… готово сотрудничать с нашей дивизией», — доносил подполковник Олива, представляя проект соглашения о сотрудничестве.

«На Волыни отношения с регулярными частями вполне корректны, улучшаются они и с партизанами», — добавлял генерал Бур.

«Отношение Советской Армии к нашим отрядам по-прежнему корректное», — констатировало последующее донесение.

Из Варшавы на Волынь была передана инструкция командующего АК, определяющая пункты соглашения, которое Оливе предстояло заключить с Советским Союзом, и условия сотрудничества 27-й дивизии с Советской Армией…

В Варшаве суррогат парламента — Совет национального единства (Рада Едности Народовой), «большая четверка», выражала свои опасения:

«Предоставление Советскому правительству возможности предпринимать дальнейшие попытки втягивать в подобные соглашения другие польские отряды, и притом без посредничества авторитетного, признанного Россией правительства и главного командования, может привести к опасным последствиям для всей нашей деятельности в пользу независимости как в стране, так и в эмиграции»{31}.

Лихорадочный обмен радиограммами между лондонскими штабами не оказал, однако, никакого влияния на положение в районе маленьких деревень Чмыкос, Штунь и Ставечки, где ковельский и владимирский батальоны АК совместно с советским 8-м отдельным стрелковым батальоном отражали все более ожесточенные атаки пехоты вермахта, поддержанной танками. Подполковник Олива уже не передавал советскому командованию новых концепций, выражавших беспокойство его шефов…

Командующий 2-й немецкой танковой армией придерживался мнения, что в прифронтовой полосе шутки неуместны. Новые удары гитлеровской пехоты и танков были направлены 2 апреля на Любомль, 3 и 4 апреля — на Штунь. Эта небольшая, затерявшаяся среди лесов деревенька — ключ ко всему району, контролируемому 27-й дивизией, — в упорных боях несколько раз переходила из рук в руки. 9 апреля немецкие танки прорвались прямо к штабу дивизии. На помощь пришли 54-й и 56-й кавалерийские полки 13-й советской кавалерийской дивизии. Два польских батальона совместно с советским полком нанесли удар по Владимиру. Теперь подполковник Олива согласовывал с командиром советского корпуса лишь вопросы боевого взаимодействия. К сожалению, последний, не располагал резервами. Польско-советская атака столкнулась с мощным контрударом немцев. Подразделения танковой дивизии СС «Викинг» 12 апреля прорвали общий польско-советский фронт, отбросили советский 56-й полк на восток, а 54-й — на запад, в котел, который сомкнулся вокруг 27-й дивизии. Шесть дней и шесть ночей держались в сжимающемся немецком кольце батальоны АК и советские конники. Бой шел за каждую группу деревьев среди болот, каждую просеку, каждую дамбу. 18 апреля в хуторе Добрый-Край погиб подполковник Олива{32}. Майор Жегота, несмотря на ранение, принял командование. Дивизия двигалась колонной по дамбе под Писажовой Волей — последней брешью в кольце окружения, обороняемой группой Гарды. К сожалению, деревня уже была разрушена и занята немцами. Колонна двинулась на север — на обороняемый немцами Замлынь и мост через реку Харетву. На полях между Замлынем и Ягодином, перед последним сильно укрепленным немцами препятствием — шоссе и железнодорожной линией, скопились тысячи отчаявшихся беженцев. Вот он, пресловутый польский характер Волыни, который надлежало с гордостью продемонстрировать перед Советской Армией, — жалкие, отчаявшиеся остатки местных жителей, сотни крестьянских повозок, захлестнувших, забивших все тропки и дороги. В ночной темноте на переправе через Харетву под внезапно обрушившимся ураганным огнем немецких пулеметов колонна разрывается, рассыпается, теряет «хвост» — обозы, тылы, беженцев… Истощенные до предела, боевые батальоны АК силой прокладывают себе путь; под ураганом огня из обороняющих железную дорогу бетонных бункеров они форсируют шоссе и железнодорожную линию. Неудержимым потоком тянется за ними перепутавшаяся колонна беженцев, уцелевших бойцов. Врассыпную, бегом, через голые поля, через заросли, к еще далекой, спасительной гуще леса мчатся люди. Две ночи спустя через пути под Ягодином в белом свете ракет и под дождем снарядов пробиваются остатки «хвоста» дивизионной колонны, вновь собранные наиболее энергичными офицерами под командованием Петра.

В итоге удалось прорваться части 50-го пехотного полка и группе Гарды. В котле остались почти в полном составе 2-й и 3-й батальоны 50-го пехотного полка, батальон самообороны Засмык, переполненные тяжелоранеными дивизионные госпитали, гражданское население, а также арьергард. Остались тяжелое вооружение, обозы. Отрезанными оказались также остатки советского 54-го гвардейского кавалерийского полка. Дивизия потеряла почти 1500 человек, всех лошадей, орудия и большую часть тяжелого вооружения.

Тем временем в верхах продолжался обмен все более тревожными сведениями.

«Сообщения о случаях взаимодействия Армии Крайовой с партизанами или советскими войсками настолько искажают картину, что будет трудно или даже невозможно убедить здешнее общественное мнение в том, что действительной причиной советского террора является захватническая политика Москвы, — предостерегал генерал Соснковский, «временно находившийся в Италии». — Можно опасаться, что факты выхода из подполья будут использованы советской пропагандой как свидетельство отсутствия у нас решимости безоговорочно защищать наши восточные области, поскольку мы никак не реагируем на захватническую советскую политику»{33}.

«Инструкция, данная мною коменданту округа Волынь, — оправдывался в ответ Бур, — содержала такое определение, с которым Советский Союз наверняка не будет считаться»{34}.

В действительности все обстояло иначе. В тот момент ни с какими «определениями» не считались немцы. В Мазурских лесах они завершали истребление остатков ковельских батальонов АК и советского кавалерийского полка, методически убивали схваченных в лесах жителей — беженцев, а также раненых, находившихся в госпиталях 27-й дивизии АК, попавших в окружение.

На другом конце Европы последние части 2-го польского корпуса высаживались в портах Калабрии. Американский генерал Джордж С. Паттон, познававший как раз в то время Старый Свет, записал в своем дневнике:

«Генерал Андерс произвел на меня сильное впечатление как очень мужественный человек… Польские части показывают себя лучше всех тех, какие мне довелось когда-либо видеть, включая британские и американские. Он со смехом сказал мне, что если его корпус оказался бы между немецкой и русской армиями, то ему было бы трудно решить, с какой из них он больше хотел сразиться»{35}.

Путь через Киев. Далеко-далеко от этих мест, на другом конце Европы, железнодорожные составы с частями 1-го корпуса польских вооруженных сил в СССР эшелон за эшелоном двигались из-под Смоленска на Рославль и Брянск, а оттуда — на Конотоп и Киев. С Белорусского фронта — на Украину, туда, поближе к родине, направлялись 1-я дивизия имени Тадеуша Костюшко, 2-я дивизия имени Хенрика Домбровского, танковая бригада имени Юзефа Бема, 4-й противотанковый полк, 5-й полк тяжелой артиллерии, зенитный дивизион, женский батальон имени Эмилии Плятер. Всего 25 тысяч человек. 25 тысяч солдат и офицеров, в том числе 2,5 тысячи русских, белорусов и украинцев, 22,5 тысячи поляков, возвратившихся из Сибири и Казахстана, из Воркуты и Коми, из Новосибирской области и Красноярского края. 22,5 тысячи младших братьев тех, которые в это время высаживались в Италии, — младших братьев солдат генерала Андерса.

Такие же, как и те, из тех же городков и деревень Виленщины и Львовщины, Волыни и Полесья, из тех же поселений. Пережившие то же самое, и даже больше, ибо они пережили в Советском Союзе еще и 1942 год, трагический год, год Сталинграда и эвакуации из СССР армии Андерса, и еще 1943 год, год разрыва отношений[3], год Курска и сражения под Ленино. Такие же, и не такие, именно потому, что пережили все это. Ибо они уже прошли Ленино. Прошли этот экзамен и испытание. Перешагнули через этот порог.

Смоленщина провожала их сердечно, с волнением и пониманием, как своих. И они так же прощались с ней — землей, за которую сражались и которая стала близкой, с людьми, с которыми они вместе сражались и которые стали близкими. И вместе с тем они испытывали чувство радости, расставаясь с этой землей, столь далекой и непохожей на близкое и знакомое — на дом. Составы ползли вдоль границы между Белоруссией и Россией, и где-то под Рославлем, между реками Сож и Ипуть, кто-то из более начитанных пробормотал: «Когда-то здесь тоже была Польша…» Прыснули смехом. Откуда? Настолько все было здесь не по-нашему — и дома, стоявшие по-иному, и иначе проложенные улицы, и лица крестьян, их глаза и морщины, и платки, как со старых икон, виденных ими в уральских и сибирских избах, и постные блины, и запеченная в чугунках, застывшая на морозе ряженка на крохотных колхозных базарах у станций и полустанков железной дороги…

Украина — незнакомая полякам и сама еще не знающая их — встречала иначе. Смолкали разговоры, глаза недоверчиво, исподлобья посматривали на белые орлы на шапках, на традиционные конфедератки. «Мы с вами», — говорили поляки. «Да, да, мы читали, вы — союзники», — раздавалось в ответ. Но в слове «союзники» не было того тепла, с которым оно произносилось на дорогах между Москвой и Белоруссией. Заместитель командира по политико-воспитательной работе объяснял: «Была не только битва под Радзымином, до нее был поход на Киев. Мы помним конников Буденного. Они помнят улан Пилсудского. Поймете, для них конфедератка означает совсем не то, что для нас…»

На этот раз поляки входили в Киев с востока. Сразу же за Дарницким железнодорожным узлом — серый Днепр и мост, какой-то голый, висящий высоко над водной пустыней и плоскими прибрежными лугами, мост, на котором через каждые два метра — сапер с ящиком песка против зажигательных бомб, через каждые два десятка метров — торчащее над водой тесное деревянное, похожее на гнездо, сооружение с пулеметом и молоденькими девчатами из ПВО. А дальше — серый, военный, весь в ссадинах Киев, похожий на человека после пыток: черные обломки выбитых зубов — руины домов на Крещатике, ослепшие глаза — потускневшие церковные купола.

Составы медленно ползли через мост. Уже опустились сумерки, когда 1-й польский дивизион зенитной артиллерии въехал на станцию Дарница. «Ваша очередь десятая, поедете не скоро». Сотни вагонов и платформ с людьми и боеприпасами, бензином и продовольствием, танками и автомашинами, состав за составом забили все подъездные и запасные пути узла. На платформах польского эшелона лишь две батареи орудий, взвод крупнокалиберных пулеметов. И еще те девчата на мосту. А дальше — город.

Гул первых самолетов был еле слышен. Высота — семь километров. Потом пришло предупреждение из зоны ПВО, а потом — земля и пути содрогнулись от рева моторов. Пятьдесят пикирующих бомбардировщиков Ю-88. Осветительные ракеты медленно опускались на парашютах. Под их ослепительным светом отступала спасительная темнота. В холодном белом свете черные тени вагонов, орудийных стволов и бегущих людей, совсем непохожие на спокойные и неподвижные тени от солнца, в неистовой пляске метались из стороны в сторону.

Пикировщики, образовав круг, устремлялись, как ястребы на кур, вниз, на забитую вагонами, людьми и машинами станцию. Выли сирены под крыльями самолетов, выли бомбы, и уже не было слышно крика обезумевших от боли раненых. В укрытиях, на путях между рельсами, под колесами вагонов, засыпаемые градом обломков и осколков от разбитых вагонов и паровозов, кирпичами, досками, рядом с горящей нефтью и бензином из цистерн, в которые попали бомбы, тысячи обреченных на беспомощность людей искали убежища. Их единственной заботой стало «как можно ниже пригнуть голову, как можно плотнее прижаться к земле, которая может спасти»… И только наши зенитчики высоко наверху, на платформах польского поезда, открытые бомбам, пулям и обломкам, оглохшие и ослепшие, теряя сознание, почти автоматически делали свое дело.

Потом и ракеты стали уже ненужными: столь ярким было зарево пожаров, возникших на станции, а столб дыма и пыли подымался над Дарницей на несколько сот метров. И из центра этого ада по-прежнему устремлялись вверх фонтаном огненных бус снаряды: польский состав, разорванный бомбами на части, сброшенный с путей, пылающий, все еще вел огонь.

К рассвету, после пятичасовой бомбежки Дарницы, последняя эскадрилья немецких самолетов улетела. Санитарные машины увозили раненых в Киев. Убитых, как обычно, укладывали вдоль путей длинными рядами. Они напоминали выброшенных на берег рыб. Были обнаружены обломки пяти бомбардировщиков, среди них были сбитые поляками. Артиллеристы, с широко открытыми невидящими глазами, закопченные, оглохшие, мылись в Днепре, меняли обгоревшие каски на конфедератки, те самые конфедератки. Теперь они и для Киева значили нечто иное. А позже новый состав тронулся по свежеуложенному пути дальше на запад, к Польше, оставив за собой своих убитых, раненых — и легенду. 68 раненых, 49 убитых, всего 117 человек — 37 процентов личного состава польского эшелона{36}.

А до Польши легенда не дошла. Она вместе с павшими осталась в Киеве. На маленьком польском кладбище в Дарнице на солдатских могилах киевские железнодорожники положили польские каски с орлом и разорванные, побуревшие от крови и огня конфедератки. Они заботливо расправляли проволочные рамки — немудреное солдатское изобретение, — на которых держалась в полевых фуражках нашей 1-й армии вся эта «рогатая» польская удаль…

Сегодня этих «рогатывок» — конфедераток там уже нет. Есть цветы, которые приносят киевские школьники, и есть живая память о поляках, которые защищали небо под Киевом. И еще легенда о трех лихих польских артиллеристах, которые стреляли с горящей платформы до самого конца, до тех пор, пока орудие не было сорвано взрывом с платформы.

А польский поезд двигался через Украину на запад, преодолевая километры пути, отделявшие от родины, и — целые годы горьких-горьких наслоений. Все ближе к родине.

Об этих солдатах уже никто не мог бы сказать того, что на другом конце Европы говорил об их старших братьях генерал Владислав Андерс. Где-то здесь и родилось различие — подлинное и реальное, которое все мы с такой горечью ощутили впоследствии. Различие между старой польской полевой фуражкой — «рогатывкой» с пястовским орлом 1-й армии и новомодным черным беретом 2-го корпуса. Оно заключалось именно в этом, а не в выборе поля битвы — выборе чисто военном: ибо в этом случае солдат всегда лишь выполняет приказ своего командования.

«Торжественную новость принесло сегодня радио, — записывал в Варшаве Людвик Ландау. — 2-й польский корпус под командованием генерала Андерса высадился в Италии и должен принять участие в боях на горном участке 5-й армии. Правда, мы все время ожидали появления польских войск на другом фронте, балканском, откуда путь в Польшу не был бы столь длинным. Чем было вызвано решение об использовании этих войск на итальянском фронте, со временем прояснится; будем надеяться, что на этот раз их возвращения в Польшу не придется ждать столько времени, сколько пришлось ждать Домбровскому[4] и находившимся с ним остаткам легионов…»{37}.

Когда батальоны виленской и львовской бригад сменили британскую пехоту в расселинах скал на склонах Монте-Кассино, Людвика Ландау уже не было в живых. 29 февраля 1944 года около двух часов пополудни он вышел из конспиративной квартиры на улице Сенаторской и направился домой, чтобы пообедать и сделать очередную запись в своем дневнике. Дома его не дождались…

Гора жертв. На другом конце Европы, в Кампобассо, «на торжественном заседании, посвященном третьему мая[5], за восемь дней до битвы, — вспоминает Мельхиор Ванькович, — я говорил о трагических судьбах польских легионов в Италии полтора столетия назад. Начальник гарнизона шепотом передал мне приказ командира корпуса: прервать выступление. Это и понятно: предотвратить битву было нельзя, как нельзя было, наверное, предотвратить Варшавское восстание. Она должна была войти в историю в ореоле воинского подвига, патриотической жертвы. Таким подвигом была эта битва, и я постарался ее увековечить»{38}.

Через всю Италию проходит горная цепь — Апеннины. Ее боковые отроги, спускающиеся поперек полуострова к морю, перегораживают полуостров в добром десятке мест. Эти горы — невысокие, но труднодоступные — скалисты, обрывисты и лишены дорог. Немногочисленные шоссе проходят через узкие долины и ущелья. Дорога из Неаполя в Рим, так называемое шоссе номер 6, протискивается именно через такие ворота у местечка Кассино (около 150 километров к юго-востоку от Рима) и дальше проходит по относительно узкой, 8—12-километровой ширины, и плоской долине реки Лири. С востока над этой долиной господствует горный массив Монте-Кассино. Непосредственно над шоссе, сразу же за местечком, возвышается собственно Монте-Кассино — гора с огромным старым монастырем бенедиктинцев на вершине. Тут же, к северу и северо-востоку от нее, поднимаются еще более высокие и крутые скалистые обрывы: высота 593, вершины Сан-Анжело, Призрак и другие. Горы эти не такие уж высокие, но крутые, они нависают над плоской долиной, возвышаясь над ней на 400—600 метров. Под огнем размещенных на массиве Монте-Кассино пулеметов, минометов и орудий невозможно пройти в сторону Рима ни по шоссе номер 6, ни по долине реки. Это так. Но зачем проходить туда именно здесь?

Конечно, война народов Европы, а точнее, всего мира против фашизма — коалиционная война велась на различных фронтах. Все они были важными, на всех надо было победить. В частности, в Европе должен был быть открыт второй фронт этой войны, на котором западные союзники обязались внести свой достойный вклад в длившееся уже почти три года единоборство Советского Союза с общим врагом.

Выполнение этого обязательства долгое время оттягивалось, и вот наконец осенью 1943 года англо-американские войска высадились, но не во Франции, как это было предусмотрено и откуда было легче всего достичь жизненно важных центров Германии (Рурского бассейна, например), а в Италии, притом на самой южной ее оконечности, в Калабрии. Оттуда до Германии надо было пройти полторы тысячи километров, пересечь почти сказочные «тысячу рек» и «тысячу гор». С трудом преодолевая горное бездорожье, англо-американские войска очень медленно продвигались в направлении Рима и, пройдя за четыре месяца лишь ничтожную часть пути, уперлись в январе 1944 года в массив Монте-Кассино.

Немцы не придавали итальянскому фронту слишком большого значения (туда ими было направлено едва ли двадцать дивизий), однако они не собирались пускать англичан и американцев дальше, в глубь Италии. На уровне Кассино они протянули поперек всего полуострова укрепленную линию Густава, а на римском направлении соорудили еще одну — линию Гитлера. Ключом к обеим линиям был массив Монте-Кассино, замыкавший единственную прямую и удобную дорогу на Рим — долину реки Лири. Массив обороняло отборное соединение фашистов — 1-я авиадесантная дивизия, усиленная несколькими батальонами альпийских стрелков.

С января по май союзники трижды штурмовали массив: его атаковали американцы, англичане, французы, южноафриканцы и индийцы. Безуспешно. По масштабам второй мировой войны это были незначительные бои. Немцы никогда не держали во всей Италии больше, чем одну пятнадцатую часть сил, сосредоточенных на Востоке. Союзники никогда не направляли сюда больше войск, чем половина тех сил, которыми вела свои крупные наступательные операции Советская Армия. Но кровавая слава монастыря, которым не смогли овладеть солдаты пяти наций в трех штурмах, росла.

Бои, подготовка к которым проходила в мае 1944 года, могли дать многое. Они открывали перспективу реального участия союзников в борьбе с врагом. Солдаты 2-го корпуса, в большинстве своем — ветераны сентябрьской кампании 1939 года, частью же — молодежь, искавшая с первых дней войны возможности сразиться с врагом, рвались в бой. Долгие нелегкие скитания по десяти странам, вынужденное бездействие в момент, когда оккупированная гитлеровцами родина истекала кровью, еще больше усиливали ненависть солдат к врагу и жажду мести.

Эти бои открывали также перспективу завоевания воинской славы. Командование 2-го корпуса стремилось к этому, но особенно рвался к славе генерал Владислав Андерс. Лично ли для себя, для собственного удовлетворения? Наверняка не только. В борьбе польских господствующих классов за влияние на нацию и за положение в мире генерал Андерс играл не последнюю роль. Слава, которую должны были добыть солдаты, укрепила бы позицию их командующего, усилила бы внимание к его выступлениям, заставила бы считаться с его голосом. А свой голос генерал Андерс в происходившем политическом споре намеревался поднять в защиту польских реакционных сил, в защиту их прав на господство на землях Западной Украины и Западной Белоруссии и вообще их прав на сохранение власти в Польше. Слава должна была послужить орудием политики — той самой, которой в стране служил план «Буря».

«Вам снится белый султан», — обращается к Андерсу генерал Казимеж Соснковский, который те же самые общеполитические цели хотел осуществить другими методами и не теперь, а позднее, когда, как он полагал, союзники уже будут меньше заинтересованы в сотрудничестве с СССР, когда они смогут оказывать более откровенную и открытую поддержку польскому правительству в Лондоне. И потому, намереваясь сохранить корпус до этого момента, он выступал против того, чтобы ввязываться в трудное, грозившее истощением сил сражение.

Наконец, предстоявшая битва открывала такие перспективы, о которых накануне битвы обычно не говорят. Заместитель командира карпатской дивизии полковник Ястжембский — герой Сентября, участник четырехлетних солдатских скитаний, все еще охваченный горечью, уже не мечтавший о том, чтобы дать оставшемуся в стране сыну что-либо другое, кроме собственной солдатской смерти на поле боя, — готовил дивизию к битве, готовил добросовестно, методически и молча. Тяжело раненный за несколько дней до битвы, он умирал долго, но спокойно. Лишь перед самым концом с облегчением едва слышно прошептал: «Я уже не увижу… не увижу страшных жертв под Кассино».

Боевая задача, которую предстояло выполнить польским солдатам, была одной из самых трудных в итальянской кампании. Ширина полосы наступления корпуса, правда, не превышала двух километров, а глубина немецкой обороны нигде не достигала 1500 метров. Но поляки — двенадцать пехотных батальонов — имели перед собой семь батальонов отборных солдат Гитлера, укрытых в труднодоступных скалах и одержавших победу в трех предыдущих боях за Монте-Кассино. Уже на исходных позициях польские солдаты оказались в полуокружении и даже в котле. В шестикилометровой котловине они находились как бы на дне стадиона, окруженного амфитеатром гор. Над стадионом громоздились крутые скалистые пики высотой 400—600 метров, налево возвышалась монастырская гора, дальше впереди — высота 593, вершины Сан-Анжело и Призрак, правее — Монте-Кастеллоне. С правого фланга, даже несколько с тыла, на расстоянии восьми километров возвышалась высокая, достигающая почти 1600 метров гора Монте-Каиро. Сзади, за спиной наступавших, — Монте-Чиффалько, также занятая немцами. «Мы были как на сковородке», — вспоминают участники боев. Каждая тропинка, каждый метр польских позиций и склонов, по которым предстояло наступать, просматривались и простреливались немцами со всех четырех сторон.

11 мая 1944 года в 23.00 от моря и вплоть до правого фланга поляков началась артиллерийская подготовка. На польском участке огонь вели 700 орудий и минометов калибра более 75 мм. 12 мая в 01.30 в глубокой темноте началось наступление по всему фронту.

Польский корпус ударил слева по высоте 593 3-й дивизией (сформированной на базе карпатской бригады, прославившейся в обороне Тобрука), а справа, по Призраку, — 5-й. Уланы обеспечивали фланги.

Корпус, обученный англичанами, сначала действовал в соответствии с их указаниями. Артиллерия вела массированный огонь, но не по определенным целям, которые не были известны, а вообще «по горам», что, разумеется, не произвело никакого впечатления на немцев, глубоко укрывшихся в убежищах. Пехота наступала густыми волнами «прямо перед собой», вслепую, без разведки, да еще в темноте, в незнакомой местности. Для немцев же, которые, конечно, великолепно изучили и пристреляли местность, темнота, разумеется, не была помехой. Цепи польской пехоты натыкались на минные и проволочные заграждения, попадали под перекрестный огонь пулеметов, под лавину артиллерийских снарядов и мин.

Но воля к победе, запал польского солдата и стремительность наступления поляков были столь велики, что роты в едином порыве прошли полтора-два километра по скалистым склонам и ворвались на вершину высоты 593, горы Призрак и даже Сан-Анжело. Ворвались, но понесли тяжелый урон, были обескровлены и ослаблены.

В адском огне, в рукопашных схватках отдельные вершины, холмы и группы бункеров по нескольку раз переходили из рук в руки, пока наконец истощенные до предела остатки польских батальонов в ночь на 13 мая не откатились на исходные позиции. Первая атака поляков, в которой солдаты 2-го корпуса отдали все, что могли, была отбита. Она не принесла ничего, кроме тяжелых потерь.

Однако так ли уж ничего? Не будем требовать слишком многого от солдат одного корпуса. Занятые отражением польских атак на восточную стену своей крепости, немецкие парашютисты не смогли противостоять атаке англичан у подножия западной стены за шоссе номер 6. Лишь 13 мая, после прекращения действий поляков, гитлеровцы перешли здесь в контратаку, но было уже слишком поздно: англичане, наступая вдоль долины, обошли Монте-Кассино с фланга. Гитлеровское командование, пораженное стремительностью атаки поляков, считало, что именно здесь союзники наносят главный удар, и было захвачено врасплох лихой атакой французов, которые в 20 километрах от Монте-Кассино быстро прорвали линию Густава и с ходу ворвались в глубь линии Гитлера, глубоко обойдя горную преграду.

Таким образом, своей первой неудачной атакой поляки помогли союзникам добиться успехов, успехов, которые спустя пять дней, в свою очередь, вынудили немцев к отступлению перед поляками.

Вторая атака польских сил проходила в два этапа — 16 мая в 18.00 и 17 мая на рассвете. На этот раз английские указания были отметены и атака шла «по-польски» по уже знакомой и разведанной местности специальными ударными и штурмовыми группами против отдельных, хорошо разведанных узлов сопротивления. Артиллерия вела прицельный огонь по каждому бункеру, артиллерийские наблюдатели продвигались в цепях пехотинцев. Танкисты, чтобы прийти на помощь пехоте, выделывали прямо-таки акробатические трюки на крутых скалах. Вскоре пошли в ход гранаты, штыки, ножи и лопатки. Сопротивление немцев и на этот раз было упорным. Парашютисты стояли насмерть. Скалистые пещеры и узлы сопротивления сочились кровью. И снова редеют цепи батальонов. В бой идут последние резервы польского корпуса: бойцы уже ненужной зенитной артиллерии, а также писари, повара, водители, портные, сапожники.

18 мая утром все было закончено. Хотя на главных вершинах еще продолжался бой, но обескровленные и истощенные немецкие части, которым к тому же грозило окружение, начали отступление по всему фронту. Польские пехотинцы извлекли из бункеров и различных укрытий оставшихся в живых защитников горной крепости — около сорока солдат, нескольких офицеров, в том числе командира батальона парашютистов, оборонявшего монастырскую гору.

Около 10 часов утра польский патруль без боя занял монастырь. На неприступных до этого руинах затрепетал флажок 12-го полка улан, а позднее — бело-красный флаг. По другую сторону хребта, внизу, на шоссе, были англичане.

Далеко за Монте-Кассино, вдоль долины реки Лири, войска союзников начали марш на север. Они не преследовали разбитые немецкие войска, не старались перекрыть им путь, хотя это было не только возможно, но и необходимо. Они маршировали на Рим, чтобы увенчать одного из американских генералов славой завоевателя Вечного города…

На склонах, занятых польскими солдатами, было найдено 900 немецких трупов. Польский корпус потерял около 4,5 тысячи человек (в том числе 1000 убитыми), то есть 9 процентов своего состава. Причем эти потери понесла польская пехота — основа боеспособности корпуса. В 48 ротах корпуса перед битвой было около 5—5,5 тысячи активных штыков. Теперь, после битвы, англичанам пришлось задуматься, не расформировать ли корпус: то, что осталось от его боевой силы — 1000 штыков в пехоте и 1000 в подразделениях разведки, — не оправдывало названия корпуса, насчитывавшего в общей сложности 42 тысячи человек. Мельхиор Ванькович начал свою книгу.

«Хотя перед битвой я провел некоторые подготовительные работы и наблюдал за ее двухнедельным ходом, главный труд ждал меня после ее окончания, — пишет он. — Пытаясь получить какое-нибудь средство передвижения, я сказал начальнику штаба корпуса: «Все транспортные средства корпуса должны быть использованы, чтобы мой автомобиль мог наконец тронуться». В этом заявлении не было мании величия, а только горечь по поводу того, что военные действия, не послужившие непосредственно достижению цели, следовало — в который уже раз в истории — поставить на службу пропаганде»{39}.

Над полем битвы кружил одинокий ворон, последний обитатель монастырских руин. Маки же выросли позднее, следующей весной, весной победы. Выросли вместе с легендой, прославлявшей павших, в память живым, тем другим живым, которые в это время победой на улицах Берлина завершили борьбу за освобождение родины, за ее будущее.

Неподалеку от монастыря, на склонах высоты 593, ныне расположено кладбище павших под Монте-Кассино. За тысячу километров от родной земли покоятся останки 1001 польского солдата. На кладбищенской плите высечена надпись:

«Прохожий, скажи Польше, что мы пали, верно служа ей».

Действительно, они верно служили родине, служили по-солдатски — били захватчиков там, где настигали, били умело и эффективно. Отборные части гитлеровцев, нашедших свою смерть под Монте-Кассино, уже не смогли появиться ни на каком фронте, уже не смогли хозяйничать в оккупированной Польше, не смогли убивать в Варшаве. В то время каждый убитый гитлеровец был нашим шагом вперед, к победе, означал помощь нашей страдающей родине. Но победы, мерой которых является только число убитых противников, не самые лучшие. Когда пехотинцы польских дивизий двигались горными тропами по склонам Призрака и Головы Ужа, считая метры, отделявшие их от хребта, за которым, к сожалению, их ожидал следующий, еще более высокий, — там, на Востоке, на станциях Киверцы, Рожище и Клевань, выгружались последние эшелоны полков польской армии в СССР. Там перспективы измерялись километрами, но эти километры — уже немногочисленные — все еще отделяли от родной земли. Уже совсем скоро мерой эффективности солдатских усилий дивизий имени Костюшко, Домбровского, Траугутта, Килиньского должны были стать не только число «выведенных из войны» фашистов, но и названия польских деревень и местечек, не столь живописных, как итальянские, но зато своих, собственными усилиями спасенных от уничтожения, а позднее — километры земель, возвращенных Польше. Километры пути, ведущего к победе и миру, ибо в 1944 году, так же как в 1942—1943 годах, судьбы войны, вопрос о сроках ее окончания решались на Востоке. Здесь солдатские усилия не только достигали «исполнителей войны» — вражеских солдат, но и распространялись непосредственно на территорию и жизненно важные центры третьего рейха, необходимые ему для продолжения войны. Было очевидно, и события доказали это, что дорога на Берлин, к победе, а через Берлин и домой проходит здесь, и только здесь.

Такой, самый высокий смысл войны хотели видеть в своей битве солдаты 2-го корпуса:

«— Что необходимо для разгрома немцев?

— Вторжение.

— Что необходимо, чтобы сделать вторжение возможным?

— Открыть путь в Северную Италию, из которой можно будет эффективно бомбить военно-промышленные объекты в Австрии, то есть занять монастырь.

— Что нужно сделать для занятия монастыря?

— Обезвредить высоту 593.

— Кто занял высоту 593?

— Четвертый батальон.

— Кто командовал батальоном после смерти подполковника Фанслау?

— Майор Мелик Сомхиянц.

— Следовательно, кто выиграл мировую войну?

— Кажется, ясно»{40}.

Добродушная ирония этого рассуждения Мельхиора Ваньковича направлена, однако, не против ни в чем не повинного майора Сомхиянца, ополяченного львовского армянина, который, несомненно, решающим образом способствовал взятию монастыря. Она ударяет в нечто большее — в саму проблему «монастырь и польский вопрос».

Падение позиций на Монте-Кассино открыло путь на Рим. Союзники заняли Рим. И что же дальше? Немцы отступили к следующей горной цепи, заблокировали следующий проход между горами — а таких цепей было не менее десятка и в каждом таком проходе можно было держать неприступную оборону… 400 километров гор до реки По, за ней еще 200 километров до Альп, гор высотой три-четыре тысячи метров. И лишь где-то за Альпами, за Австрией — Германия… Впрочем, итальянский фронт никогда не дошел даже до предгорий Альп, и, по правде говоря, для бомбежки Австрии не нужны были эти близкие аэродромы. И уже вскоре после битвы на Монте-Кассино англичане и американцы начали думать о том, как бы вывести свои войска из апеннинского тупика, чтобы использовать их для вторжения во Францию и борьбы за нее.

А ведь в прошлом солдаты 2-го корпуса находились на расстоянии шага от важнейшего фронта этой войны, от битв, в которых решались судьбы войны, Европы и Польши. Как армия, они формировались в СССР. Они должны были — и сначала так и планировалось — идти на тот фронт, идти вместе с Советской Армией кратчайшим путем на родину. Они ведь хотели сражаться сразу, не оставаясь в бездействии в течение двух лет, пока гитлеровцы обескровливали их родину. Если бы их не увели с этого пути на другие тропки, красочные и экзотические, овеянные славой и легендой, весной 1944 года они оказались бы не за тысячи километров от родины, а в одном шаге от первых же польских деревень. Они сражались бы не за Рим, а за Варшаву.

Существует еще проблема ставки — человеческой жизни. Проблема жертвы разумной или неразумной, приносимой в порыве во имя родины или же с пониманием ее необходимости в интересах родины.

Не следует слепо верить легенде. Высшую ставку — собственную жизнь, которую они мужественно и самоотверженно несли по апеннинским скалам прямо на автоматы немецких парашютистов, — эту для них незаменимую ценность солдаты 2-го корпуса принесли в жертву родине. Но кровавой ценой они оплачивали не свой неизмеримый, героический патриотизм, не свое «неразумное» мужество, а чужие ошибки. Тактические ошибки английских советников и инструкторов, скорее самонадеянных, чем опытных. Оперативные ошибки высших командиров, которые не сумели разумно организовать эту трудную операцию. Стратегические ошибки, и притом не свои, а чужие, ошибки командования союзников, которое бросило сотни тысяч людей на стратегически бессмысленное итальянское направление и к тому же не сумело надлежащим образом оперативно использовать прорыв, оплаченный столь кровавой ценой, — окружить разбитую и отступающую немецкую армию. Они платили, наконец, за политические концепции, наверняка правильные с точки зрения интересов чуждых им, солдатам, политических сил, поставивших патриотизм на службу своим классовым интересам, своему существованию, но ошибочные и вредные с точки зрения насущных национальных интересов. Перед нацией в этом переломном году вставали вопросы гораздо более важные, чем защита «неизменности» классового, политического и географического облика национального бытия. Перед нацией встали вопросы иного плана, например вопрос об угрозе биологического истребления поляков оккупантами или вопрос о приближении момента битвы за польскую землю, момента, когда будет решаться, что из человеческого, материального и культурного достояния нации уцелеет для новой жизни, на чем, на каком фундаменте и в каких рамках начнется возрождение и восстановление родины.

Что бы ни думал генерал Владислав Андерс, принимая решение о вводе польских войск в битву, что бы ни думал генерал Казимеж Соснковский, противясь этому, что бы ни думали стрелки-пехотинцы польских дивизий, погибая на Голове Ужа или на Призраке, и как бы мы ни оценивали сегодня их мысли, позиции, действия и смерть, одно, пожалуй, не подлежит сомнению, а именно то, что в атаку на Монте-Кассино шли польские солдаты, младшие офицеры и офицеры, шли стрелки и артиллеристы, автоматчики и танкисты, саперы и связисты, шли крестьяне и строители, металлисты и трамвайщики, инженеры и художники, шли сыны польского народа, гибнувшего в это время в пучине немецкой оккупации. Шли и гибли люди — ценнейшее, высшее достояние нации. Шли и гибли солдаты — обученные, квалифицированные, подготовленные, — достояние многолетних усилий еще прежней Польши и той, особой, скитальческой солдатской Польши на чужбине.

Расходовалось достояние Польши в военной области, представлявшее в тот момент войны ценнейшее национальное имущество, — люди. Это достояние было плодом усилий народа и его собственностью. И народу надлежит оценить, как оно расходовалось, какова была эффективность этого, какой была с точки зрения национальных интересов рентабельность инвестиций в воспеваемые в солдатской песне красные маки.

Отбросим легенду. Нам останется солдатский подвиг, и еще горькое воспоминание об устаревшей политико-стратегической концепции, пытавшейся использовать солдатскую кровь как фундамент для возведения здания социально политического строя, которое не могло быть построено.

Волынь — финал. Весна 1944 года выдалась холодной. В начале апреля на Рязанщине снег подтаивал только снизу, от уже прогревавшейся земли, и лишь там, где грязь протоптанных тропинок притягивала солнечные лучи, зияли мокрые черные ямы, на дне которых виднелась оттаивавшая почва.

Польские батальоны подтягивались из окрестных деревень к станциям Дивово, Рыбное и Фруктовая. 13 апреля 1944 года — памятный для находившихся в СССР поляков день — со станции Дивово отошел последний эшелон польского корпуса: 3-й батальон 9-го пехотного полка.

Опустел Селецкий лес. Видавший виды вагон, стоявший на путях сровненной с землей станции Дивово, немногим менее года служил сборным пунктом для поляков, направлявшихся сюда из всех республик, краев и областей Советского Союза. Эшелоны 3-й польской пехотной дивизии имени Ромуальда Траугутта двинулись вслед за корпусом на юго-запад. Ехали самые молодые, 1926 года рождения, парни, которым едва исполнилось 18 лет. Ехали и еще более молодые — добровольцы, которые в ответ на известие о битве под Ленино отправились в Рязань, прибавив себе года и пытаясь выглядеть солиднее, преодолев сотни километров пешком или на санях, тысячи километров по железной дороге, с документами, добытыми с грехом пополам, а то и вовсе без них, старательно избегая контрольных пунктов и комендантских патрулей. Ехала и горстка «испанцев» — бойцов интернациональной бригады имени Домбровского. Ехали новички, впервые включенные именно в эту дивизию, — поляки из Опольщины и Пильской земли, из Вармии и Мазур, из земель, присоединенных к рейху, силезцы, померанцы, которые были насильно мобилизованы в вермахт, а теперь при помощи миссий Союза польских патриотов (СПП) и офицеров связи корпуса освобождались из лагерей военнопленных, с Урала, с далекого Севера.

Поезда двигались на юг, но всем было ясно, что это означало движение на запад, к Польше. Двигались по следам Советской Армии через поля недавних сражений: Воронеж, Курск, Белгород, Харьков. Километры путей, заново проложенных через развалины, где и следов не осталось от прежних насыпей, через десятки километров обожженной земли, превратившейся в черную пыль, через поля со следами недавней битвы — опаленными остовами сгоревших танков, вдребезги разбитыми касками, какими-то непонятными обрывками и обломками… Километры, десятки километров сожженной земли, на которой, казалось, уже никогда ничего не вырастет. Импровизированные вокзальчики в землянках, вдоль путей — старые и новые, противовоздушные щели, нужда в которых все еще не отпала. Кучи свежих щепок вдоль пути, проложенного только вчера в обход глубокой воронки, и желтые пятна свежих опилок, щедро насыпанных там, где после налета оставались лужи крови.

Поезда шли на юго-запад и по старым следам прошлогодних боев, и по свежим следам тех, которые еще продолжались. Ехали долго, очень долго, а километры полей сражений казались более длинными, чем обычные. Путь к Польше представлялся таким длинным, даже более длинным и трудным, чем думалось раньше. Сумы, потом Киев, Коростень, под Сарнами поезда пересекали старую границу. Оттуда шли не прямо на Ковель, а поворачивали к югу, на Ровно, и двигались уже только по ночам, так как фронт был близко.

Стояла глубокая ночь, и темная стена леса дышала свежестью, когда наш батальон высадился на железнодорожной ветке в запретной зоне. Нервничая, офицеры вели взводы в чащу леса, развертывая цепи. В густом, источающем влагу молодняке мы занимали оборону, прикрывая от нападений бандеровцев разгрузку составов.

Лес стоял непроницаемый, тихий, коварный. Предвесенняя ночь не кончалась. Звуки капель росы и дождя, стекавших ручейками с дубовых листьев, казались неожиданными шагами, за спиной слышался приглушенный шум разгружающегося эшелона, а где-то далеко, но не на фронте, пощелкивали одиночные выстрелы и автоматные очереди. Было холодно, неспокойно, неуютно.

Поздно на рассвете мы сняли оборону и батальон, двигаясь вдоль путей промокшей, сонной колонной, вполз в незнакомый городок. Нет, они не узнавали его. Осталась лишь надпись на здании вокзала — название станции, тогда — еще на двух языках: «Kiwerce» и «Киверцы».

А ведь это была Волынь. Земля, на которой они выросли и куда возвращались спустя четыре года. Возвращались на то место, где стоял отцовский дом, где четыре года назад они оставили семью. Возвращались и чаще всего не находили здесь даже его следов. Страшнее всего были разговоры, если случалось встретить кого-нибудь из старожилов. Длинный список называемых фамилий и различные ответы, суть которых всегда сводилась к одному: «Их нет, забудь».

Мы двигались дальше на Секежице, Езёро, Тростянец, Софиевку, где некогда стояли сторожки польских лесников, дома колонистов, избы давно осевших здесь польских крестьян. Нет. Не осталось ничего. Только трава да одичавшая малина окружали кучи спекшихся кирпичей и кафельных плиток. В лесу между распаханным старым еврейским кладбищем и огромным новым польским, тоже распаханным, сооружали мы заново свои временные жилища из жердей и брезента, образовывавшие поротно улицы: Варшавская, Краковская, Познанская. Из белых осколков, найденных на пепелищах чьего-то дома, мы выкладывали орлиные крылья. Походная солдатская Польша была с нами.

Полки принимали новобранцев из Волыни. Целые отряды самообороны, один — с седым ксендзом, со знаменем и богоматерью, возглавляемый украинским коммунистом, другой — с учителем, бывшим полицейским и неграмотным крестьянским мудрецом. И приходили они не как призывники, а как странники с раз и навсегда упакованными вещами, готовые к дальнейшей дороге.

Полки отправляли офицеров и подофицеров в «гражданские командировки» — в распоряжение СПП, для организации перевозок польских семей временно на юг, на Дон и Кубань, в теплые, зеленые, хлебные места. Именно тогда на испепеленной фашистами земле впервые раздались слова, которых не понять тем, кто не стоял в Ровно на краю рва, в котором находилось 30 тысяч убитых, или на пепелищах некогда четырехтысячной Софиевки: «Если бы моя семья находилась не в Лодзи, а в Сибири, я был бы счастлив!» Их произнес автоматчик Ижицкий из 5-го пехотного полка{41}.

Вечером много говорили о лозунге СПП: «Дом, выстроенный не на своей земле, не принесет счастья».

Сформулировать в то время такой лозунг руководителям этой массы людей было нелегко. Они знали сложные судьбы людей, которые поверили им, знали багаж, который был у них за плечами: история, культура, личные воспоминания и интересы. Они знали: история никогда еще ни от кого не требовала и не будет требовать перешагнуть столь высокий порог на пути в будущее. Впрочем, и сами они, эти руководители, воспитатели солдатской массы, были из «них», они тоже срослись с этой землей, «не своей», но дорогой сердцу в силу рождения, воспитания и традиций. Но они понимали железную логику политической обстановки, универсальный характер принципа справедливости в отношении наций, а также собственное бессилие перед лицом истории: «Свобода — осознанная необходимость». Идя навстречу исторической необходимости, они обретали свободу политической инициативы.

Боль солдат из Забужья была не чужда и воспитателям солдат, это была их собственная боль. Выход ей они давали только тогда, когда могли говорить как обыкновенные люди, как частные лица — в письмах, воспоминаниях, стихах, на страницах литературных произведений. Выступая же публично как политики, как руководители, они не знали колебаний. В решениях, соглашениях, политических декларациях они с холодной, железной последовательностью исходили из бесстрастной необходимости. Они верили, что так надо — и для Польши, и для идеи.

Подполковник Виктор Грош пишет:

«Правда, очень многие считают, что родина — это именно их двор на Волыни, но они забывают, что в результате террора националистов из УПА эти люди вырваны с корнем из своих дворов и вопрос об их хозяйственном устройстве где-то в другом месте встанет перед ними только после войны, следовательно, у нас будет время убедить их; уже сейчас до них легко доходит аргумент, что на этой земле они ничего не имели, кроме слез и крови; преобладающая часть воинов Войска Польского понимает значение для Польши союза с СССР»{42}.

Так рождалась армия. Из корпуса, который еще 1 апреля насчитывал 43,5 тысячи человек, в том числе 35 тысяч в боевых частях, 90 танков и 600 орудий, создавалась армия, состав которой на 1 июля достигнет 90 тысяч солдат, из них в боевых частях, готовых к сражениям, 57 тысяч солдат, 182 танка и самоходных орудия, 987 орудий и минометов калибра более 75 мм.

Это много, если иметь в виду, как мало прошло времени. Но этого мало, если иметь в виду, сколь большие задачи стояли перед ней.

Вечерами пели «Все наши» и «Роту» — польские патриотические песни, а потом, когда умолкал дневной гомон лесного городка, над далекой станцией в Киверцах беззвучно расцветали бусы зенитных разрывов. В ночной тишине издалека, с запада, доносилось рокотание фронта.

Дни вставали серые и сырые, в густом тумане, безрадостные, занятые двенадцатичасовой боевой учебой.

Весна 1944 года приближалась как бы нехотя, запоздавшая и холодная. Под бледным майским солнцем медленно парили лесные болота западной Волыни, а по ночам гнилые, еще холодные испарения окутывали заброшенные, заросшие травой тропки и дороги Смолярских и Шацких лесов, по которым уцелевшие остатки семи батальонов 27-й дивизии АК двигались на север. Ряды закопченных труб обозначали места свежих пожарищ, где некогда стояли деревни и жили люди. В колодцах, заваленных трупами замученных, не было воды. Тошнотворное и приторное зловоние распространялось от одичавших зарослей садов, в которых догнивали трупы убитых животных. Дивизия шла на север, на Припять, приближаясь к советскому фронту. В 24-м полку оставалось 44 процента, в двух батальонах 50-го — 50 процентов личного состава, два других остались под Замлынем{43}. Не хватало людей и подвод, патронов и лекарств. Половина солдат, терзаемая малярией, волынской горячкой, тифом, едва волочила ноги. Понятие «тяжелораненый» утратило всякий смысл. Поручник Цвик после ампутации пораженной гангреной руки шагал во главе роты. Капитана Остою, раненного в ногу, везли на корове{44}. Истощенная до предела, хотя и одержимая яростной решимостью и волей к жизни, дивизия не могла уже никому ничего демонстрировать. Преследуемая бандеровцами, окружаемая карательными отрядами полиции и фронтовыми частями вермахта, она лишь огрызалась.