Вкус терна на рассвете

Вся жизнь этого пса проходила среди детей; зимою и летом, где бы они ни собирались, Гай крутился возле них. Однако хозяев у Гая не было, и он жил во дворе приемного пункта утильсырья, за бойлерной.

Бабуркин давно был озабочен его судьбой, но ему не везло с этим бездомником. Штук десять их уже пристроил собачий инспектор, находил жалостливых, хороших людей в своем районе, развозил их по деревням, отдавал сторожам на птицефабрике, на складе, на кладбище, и все они существовали более или менее сносно: вот только с Гаем ничего не получалось. Двое брали его к себе, и оба вскоре отказались — Гай не желал сидеть взаперти в квартире и страшно выл, рвался на улицу. Когда выводили его гулять, он часто сбегал, попросту рванув поводок из рук хозяина. Причем делал вид, что совершенно оглох и уходил, не оглядываясь, закруглив хвост и все время отворачиваясь, выставляя на хозяина свои чистые светло-желтые штаны.

По роду своему он происходил из немецких овчарок, но в крови его было несколько капель от беспородной дворняги, что испортило его экстерьер и нрав окончательно. Ничего серьезного, сдержанного и величавого, что свойственно овчаркам, не проглядывало в Гае, был он ребячлив, весел, легкомыслен, совершенно незлобив и, хотя обладал крепкой грудью и хорошими клыками, ни с кем не дрался. Когда какой-нибудь угрюмый боксер, весь сплошные мускулы, выскакивал из лесочка и бешеным скоком летел к нему по газону, Гай в восторге припадал грудью к земле. И когда благородный нос, измазанный соплями ярости, оказывался уже совсем рядом, Гай легко и бесшумно вспархивал с места и, как желтое пламя, устремлялся навстречу, но держа чуть-чуть в сторону, так что благополучно проскакивал вблизи лязгавших с напрасным бешенством знаменитых челюстей боксера. Чертыхаясь от ярости, боксер тормозил на все четыре лапы. А Гай, оборотясь и припав грудью к земле, вновь зазывал тяжко пыхтевшего преследователя. И тот снова разгонялся и снова оставался с носом. Так повторялось много раз, и постепенно по ходу действия в движениях нападавшего начинали проглядывать какие-то дурашливые конвульсии, а на сморщенной физиономии появлялось что-то похожее на веселое вдохновение: то означало, что Гай незаметно втянул его в игру, сумев пробудить в закормленном сырыми гуляшами и овсянками боксере нечто естественное, вполне собачье.

Таков был Гай. Он любил играть, любил детей и любил бегать на свободе. Бабуркин считал, что это одна из самых лучших собак, которых он знал. Он не был собаководом и определял их достоинства не по эстерьеру. Во время войны довелось ему видеть в Измайлове собак в особом полку, несколько тысяч, которые потом почти все погибли при защите Москвы, подрывая вражеские танки. Лохматые герои были не аристократами с родословной, как и многие собаки-санитары, связные, искатели мин. Бабуркин охотно взял бы домой Гая, если не было бы у него Рыжи.

Была девочка лет десяти, Жанночка Примак из сорок второго дома, тонконогая и высокая, с бледным встревоженным лицом, очень серьезная. Ей давно полюбился Гай. Бабуркин часто разговаривал с нею, и все разговоры были о Гае. Но родители не разрешали ей брать в дом уличного пса. Запретить же ей возиться с ним они не смогли. Жанночка стала после уроков гулять с Гаем, водя его на самодельном поводке из бельевой веревки. Сильный пес тащил девочку за собой по буграм и ямам, не выбирая дороги, и она бежала следом, вытянув руку с намотанным на нее поводком, свободной рукой на бегу поправляя разлетавшиеся волосы. Она кормила его, принося что-то, завернутое в бумажки, строго прикрикивала, ревниво старалась оттащить его подальше от мальчишек. Вскоре Бабуркин заметил, что Гай привык к девочке и охотно прибегает на ее зов. Он подарил Жанночке старый ошейник с номерком и ременный поводок. Чаще стал с ней разговаривать: втайне надеялся, что девочке удастся уломать в конце концов родителей, и тогда за судьбу Гая можно будет не беспокоиться. Но случилось другое.

За леском на пустыре строили новый дом, и одна женщина, мастер с этой стройки, приметила Гая. Как-то Бабуркин, подозвав его в лесочке, давал ему сахар, и тут женщина подошла к нему. Она жила на Сходне, имела собственный дом, ей нужен был хороший дворовый пес. Бабуркину хотелось чего-нибудь получше для Гая, но его тревожила новость, которую сообщил ему знакомый из ЖЭКа, — надо было вскоре ждать очередной облавы. Это, а также сомнение, что с Жанной вряд ли что-либо выйдет, заставило его решиться. Он сам изловил Гая и отвез его к женщине на Сходню.

Через неделю Бабуркин встретил женщину и спросил, как поживает Гай на новом месте.

— Сбежал куда-то, — равнодушно ответила женщина. — Голову вывернул из ошейника и сбежал.

— Надо дать объявление, — заволновался Бабуркин. — Ведь может совсем пропасть собачка.

— Какое еще объявление? — удивилась женщина, уставив на Бабуркина серые, в коричневых крапинках глаза. — Из-за кобеля? У нас сейчас сдача дома, комиссия за комиссией, нет у меня времени этим заниматься.

— Я вам сам напишу, размножу на машинке, — предложил Бабуркин, — а вы уж расклейте их на столбушках станции.

— Ладно, наклею, — пообещала женщина и ушла к бульдозеру, утюжившему двор перед новым домом.

Бабуркин попросил знакомого журналиста перепечатать на машинке объявление в десяти экземплярах и отнес бумажки женщине. Но по тому, как она брала, как небрежно сунула в карман плаща, он засомневался, что она выполнит обещание. И решил сам съездить на Сходню, посмотреть.

Все оказалось намного хуже, чем предполагал Бабуркин. Соседи рассказали, что женщина уезжала на работу и оставляла собаку на целый день без корма и воды. Жила женщина в доме одна, раньше была дочь с нею, теперь вышла замуж и живет в Москве. Хозяйка приезжает всегда поздно, а иногда и по нескольку дней отсутствует. Гая соседи видели, приметили; в последний раз он дня два бегал по улице, сорвавшись с цепи, потом исчез куда-то.

Бабуркин прошел по прилегающим к станции улицам, осмотрел все телеграфные и фонарные столбы — объявления о потере собаки не было. Отстроенный дом сдали, и той женщины-мастера Бабуркин не смог найти, как не мог ее ни разу застать дома. Собаку надо было искать самому.

Он каждый день стал ездить на Сходню. Почему-то неотвязно ему думалось, что Гай попал в беду.

Он исходил все улицы по обе стороны от железной дороги, а городок был немалый. Познакомился со многими собаководами, его уже вскоре примечали на улицах. Известил участкового, зашел в школу и попросил помощи у пионерии. В милиции и школе пришлось поднаврать, чтобы имелся резон для поисков собаки, — Бабуркин сочинял, что пес спасал утопающих людей и потому представляет для общества большую ценность. Черный одышливый толстяк-участковый и пионерия школы поверили ему и охотно согласились помочь. В школе образовался даже особый штаб.

Но дни бежали, а Гай не находился. Вторая неделя уже пошла, и Бабуркин чувствовал, что с каждым днем резвости в нем становится меньше. По утрам текла из носу кровь, о чем он жене не говорил — и без того Павловна уже давно ворчала на него за эти поездки на Сходню.

Гай не находился. Шла уже вторая неделя к концу, и жена решительно настаивала, чтобы поездки на Сходню прекратились: кончится тем, что он сляжет. Бабуркин и сам чувствовал, что такое может случиться, но знал он и то, что Гай жив, что пионеры бегают по всему городку, ищут его и если немного еще подождать, то что-нибудь и выпишется доброе, возможно.

В один из этих дней Бабуркин вернулся домой и лег на диван. Затылок сразу затяжелел, и по нему что-то с напором пошло вверх. Рыжа принесла свой порванный мяч, потом пластмассовый детский автомат, приглашая хозяина поиграть, но, видя, что тот безучастно лежит, сложив руки на животе и прикрыв глаза, сама прилегла на коврик. Откинув лапой лохмы волос с морды и устроив себе гладко зачесанную назад прическу, она выставила круглые, чуткие глаза с длинными ресницами и нежно уставилась на хозяина.

Когда пришла Елизавета Павловна, Бабуркин лежал с мокрым полотенцем на лбу, заткнув нос окровавленной ватой. Рыжа схватила хозяйку за юбку и, не дав ей переобуться, потащила за собой в комнату к дивану. Присев и царапая когтями по полу, она стала громко скулить.

Елизавета Павловна, отдуваясь и тяжко ступая горячими ногами по прохладному паркету, ходила по комнате, собирала разбросанные собакой мячи, автомат, калоши, старую куклу, складывала в угол, где лежало все Рыжино, и ворчала:

— Ну вот и дождались, как же. Сведут тебя в могилу твои собаки. Их вон сколько по всему Кунцеву носится, а ты за одной вздумал бегать. Да разве сам черт ее найдет теперь, ежели потерялась? Ну, был бы еще здоровый человек, ну ладно. А то ведь мотаешься, куда — на Сходню! Не обедает, нервничает, а потом лежит на диване. Ты что, Степан Егорыч, шутить, что ли, изволишь? Какие-то вы сумасшедшие, ей-богу. И ты, и твой Рувим Борисович. Тоже ведь старый человек, еле ноги таскает, а туда же — ни днем ни ночью покоя не знает. (Рувим Борисович был товарищ Бабуркина по секции охраны животных.) Ну что вы хотите с этими собаками, кошками, спрашивается, что?

— Чтобы жили, Лизуша… ох ты, моя голова, — слабым голосом отозвался Бабуркин. — Окрошечки бы холодной изготовила, мать.

— Ну да, конечно, чтоб животные всякие жили, а человек чтобы из-за них в гроб лег, — сурово произнесла Елизавета Павловна, но суровость эта ничуть не затронула мужа: он уже привык к подобным ее отповедям.

На другое утро ему было нехорошо, и он решил и на самом деле не ездить, отлежаться дома. Да и Рыжули было жалко — уже сколько дней сидит без утренних прогулок. Но вдруг неожиданно зазвонил телефон.

— Дядь Степ, это вы? — спросил детский голосок, часто дыша.

— Я. А это кто?

— Дядь Степ, это я, Жанка.

— А-а. Что тебе, детка?

— Дядь Степ, а где Гай?

— Гай?.. Нету его. Я отдал.

В трубке смолкло, но слышно было, как девочка дышит. Потом она тихо, дрогнувшим голосом произнесла:

— Зачем отдали? Это же моя собака.

— Вот те на, — растерянно ответил Бабуркин.

— А мы дачу купили, дядь Степ. Папа говорит, Гая можно взять на дачу.

— А зимой? На зиму куда его? — заволновался Бабуркин: он почувствовал, что тут что-то может получиться.

— Не знаю, спрошу у него.

— Ну, в крайнем случае можно у соседей оставить или у сторожа, — стал он предполагать. — А дача у вас какая? Сторож есть там?

— Не знаю. Я спрошу, дядь Степ.

— Спроси, детка, а потом еще позвони.

— Ладно. А Гая вы заберете?

И только тут дошло до Бабуркина, как нелеп весь его разговор с девочкой. Собаки, может быть, давно уже в живых нет… И однако он почему-то не стал говорить ей правды, а только сказал:

— Постараюсь, ничего не обещаю, но постараюсь, детка.

И тут же, собравшись, он снова поехал на Сходню.

Гай нашелся через два дня, нашел его сам Бабуркин. В это утро, выйдя из электрички и взойдя на переходной железнодорожный мостик, он увидел на прилегавшей к вокзалу улице компанию игравших ребятишек и возле них поджарую желтую собаку. Ребятишки тащили какой-то картонный ящик за веревку и собирались свернуть в проулок, собака потрусила за ними, и тут Бабуркин громко позвал: «Гай! Гай!» Она остановилась и, знакомо подняв одно ухо, стала оглядываться.

— Гай! Гаюшка! Сюда! — закричал Бабуркин во все горло и стал размахивать над головою свернутой газетой.

Гай увидел его и, отстав от ребятишек, потрусил в сторону вокзала, на бегу продолжая высоко держать голову и стараясь не потерять его из виду. Подбежав к крутой лестнице переходного мостика, он резко взвизгнул и бросился вверх, срываясь лапами на ступеньках, протискиваясь между ног переходивших мостик людей.

— Ах ты пропащая душа! Гаюшка, дурачок мой, где ты шлялся так долго? — тихо бормотал Бабуркин, обхватив ладонями голову замершей собаки, заглядывая ей в глаза.

Люди, проходившие по мосту, с удивлением глазели на пожилого человека, который, присев на корточки перед худой желтой собакой, ощупывал ее дрожащими руками, бормотал что-то под нос, не обращая ни на кого внимания. Собака спокойно стояла перед ним, прижав уши, блаженно сощурив глаза, вывалив мокрый язык и медленно помахивая хвостом.

Гай неузнаваемо исхудал, ребра его туго распирали пыльную жесткую шкуру, брюхо крутой аркой было подтянуто к самому позвонку. На передней лапе появился наплыв опухоли, след зажившего скрытого перелома; до пятки не давал дотронуться — видимо, там был сильный ушиб. На шее вместо старого ошейника с номерком болтался кусок тонкой пеньковой веревки.

— Что с тобой сделали, Гаюшка мой!

Но главное, в чем изменился Гай, это были не худоба его и не раны: в нем появилась какая-то особая сдержанность и неисчезающая сосредоточенная настороженность. Раньше ни минуты не обходилось без упругих прыжков, неожиданных мокрых поцелуев, без гулкого, отрывистого лая — теперь же Гай, казалось, вовсе потерял голос и как-то очень недоверчиво, невесело смотрел в глаза.

Вновь водворив Гая на старое место возле пункта утильсырья, Бабуркин препоручил пса заботам дворника Коли Сафарова, а сам занялся своей болезнью, стал ходить ежедневно в поликлинику на процедуры.

Будучи давно в секции охраны животных от общества охраны природы, Бабуркин насмотрелся и наслушался всякого ужаса предостаточно. В секции собралось большое количество материала о случаях истязания животных людьми. Страшны были не сами мучители — это были с виду обычные люди, среди них даже дети и женщины, — страшно было то качество, которое таилось в них. Это качество, считал Бабуркин, не лучше чумы, ибо что, как не жестокость, покосило и косит столько людей на свете? И большая ли разница, если это качество проявляется не по отношению к человеку, а к бессловесной собаке. Дай волю и случай — что еще натворят такие.

Бабуркин заметил, что люди, мучающие животных, сами-то по себе народ дрянь, мелкий и трусливый. Не все были явными садистами, но все были одинаковы в том, что в них отсутствовало сострадание. Каждый из них был глух к пониманию чужой боли и смерти. И это существа, сами смертные и способные испытывать боль! Бабуркина это удивляло больше всего.

Сам он не мог даже таракана задавить или прихлопнуть вредную моль. Всегда он держал собак — Рыжа была четвертая, — и каждая доживала у него до глубокой старости и умирала своей смертью. Но не только любовь к животным и желание их защитить привели его в общество. Там он встретил людей, которые, как и он, были неизлечимо больны жалостью. Среди этих людей — таких разных по занятиям и положению — были ученые, художники, домохозяйки, рабочие, студенты — Бабуркин чувствовал себя своим, полноценным, и здесь его сострадание к животным, к тем, кто доверчиво отдавался человеческой доброте, не казалось никому ни смешным, ни ребячливым.

Однажды Бабуркин, возвращаясь после процедуры из поликлиники и подходя к дому, увидел сидящего на бровке тротуара, ногами на мостовой дворника Колю Сафарова. Он сидел на солнышке в сером халате, дугою изогнув свою худую спину; медленно качая головой из стороны в сторону, он беззвучно плакал.

Это был пожилой татарин со втянутыми щеками и костлявыми скулами, с косматыми черными бровями, которые росли у него как-то косо, одна выше другой, и на эти его чернущие брови всегда была низко надвинута кепка с маленьким козырьком, зимою и летом одна и та же. Бабуркин дружил с ним — Коля всегда выбирал из мусорных баков все съедобное и кормил этим бездомных собак со всего микрорайона. Когда он рано утром стоял перед мусорными баками, роясь в них руками в брезентовых рукавицах, вокруг него всегда сидело несколько собак самого разного вида и калибра, но все с одинаковыми ждущими и умильными физиономиями. Коля в своем длинном фартуке ниже колен, с перекошенными черными бровями и с белой папироской, прилепившейся к губе, сутулясь, оборачивался назад и что-то подолгу говорил, обращаясь то к одному нахлебнику, то к другому. И тот, к кому обращался дворник, клонил голову к плечу, усиленно моргал, вслушиваясь в его речь.

Бабуркину этот пожилой дворник был первым помощником.

— Что ты, Коля? — встревоженно спросил Бабуркин, чуя недоброе.

— Приезжал живодерный команда. Ой, приезжал! — запричитал дворник. — Гай забрал, кошки штук три забрал, — плача, сообщил дворник.

Бабуркин онемел; стоял перед всхлипывающим дворником, запустив глубоко в карманы брюк сжатые кулаки и глядя под ноги. Потом вскинул голову, заторопился.

— Сейчас поеду туда, может, успею, выкуплю, — сообщил он свое решение дворнику.

Но тот махнул худой потресканной рукою.

— Не ходи, Стёп. Артель напрасный труд. Он схватил и ломиком железным по башке. Убил на месте.

— А ты куда смотрел? Зачем выпустил его на улицу? — накинулся на дворника Бабуркин.

— Я участок убирал, — оправдывался тот, все время утирая почему-то не мокрые глаза, а подбородок. — Он тут крутился, а я пошел квас пить…

— Эх, пропади оно все! — вскрикнул Бабуркин, поднимая над головою сжатый кулак, будто собираясь ударить по невидимому врагу.

Бабуркин направился к дому; слышал какие-то невнятные шумы улицы, и детские звонкие голоса, и могучий гул пролетающего реактивного самолета, но все эти звуки казались ему отголосками странного сновидения, в котором только что убили веселого Гая, в котором трепыхалось на слабом ветру сохнущее белье — ослепительные под солнцем квадратные простыни. Проходя мимо, Бабуркин пригнулся, чтобы не задеть чистое белье, и в тот миг, нагибаясь, вдруг ощутил острый укол особенной душевной боли.

Придя домой, он покормил Рыжу, прибрал за ней и раскрыл балконную дверь. Разомлев от еды и полуденной духоты, Рыжа улеглась возле двери в тень, сложив вытянутые мохнатые лапы одна на другую. Бабуркин вышел на балкон, там тоже тихо вялилось белье, с утра вывешенное хозяйкой. И опять вид светящегося на солнце белья вызвал в нем сильное, болезненное волнение, не связанное ни с Гаем, и с чем бы то ни было иным. Гул пролетающего самолета, будто мелко сотрясая его сердце, усугублял беспокойство.

И он с тоской подумал, что начинается новый приступ болезни, в продолжение которой лежать ему в постели и… Голубое и белое свечение — небо и сохнущие простыни — было невыносимо для глаз, и Бабуркин захлопнул балконную дверь, задернул шторы.

На этот раз Бабуркин провалялся долго. Уже была осень, когда он стал выходить из дому с Рыжулей…

Во время болезни навестил его Рувим Борисович, приятель. Старичок рассказывал, как ему удалось устроить в своем ЖЭКе товарищеский суд над одним истязателем животных, до смерти замучившим несколько собак. Были на суде люди из общества охраны природы, собралось и много жителей микрорайона. Но мучитель животных от всего отперся — на заявления свидетелей, что они слышали крики истязуемых собак, он ответил, что не бил их, а дрессировал…

Услышав о дальнейших подробностях суда, Бабуркин только махнул рукой. Другого он и не ожидал. В том самом ЖЭКе, знал он, был один пожилой человек, который подавал в исполком заявление, чтобы ему разрешили «отстрел ворон и голубей, а также воробьев и кошек», что мешали ему спать. Он же притянул к товарищескому суду гражданку Синелькину за то, что она взяла к себе в квартиру пять бездомных больных собак, кормила их и лечила. Эта Синелькина, знал Бабуркин, подобрала однажды замерзающую старую собаку, у которой не было уже ни одного зуба, и выходила ее…

— Рувим Борисович, неужели они не понимают? — удивлялся Бабуркин, выслушав обстоятельный, неторопливый рассказ приятеля.

— Так ведь… Не хотят… с одной стороны, — тихо ответил Рувим Борисович. — И не понимают, конечно… с другой стороны.

Это был крошечный, совершенно седой носатый старичок, библиотекарь; говорил он тихим журчащим голосом, с большими паузами, во время которых часто-часто моргал припухлыми глазами за линзами сильных очков. Бабуркин знал, что они со старухой живут одни, что почти всю его родню расстреляли в Литве фашисты. В обществе состоит давно.

— Ведь подобная тварь сегодня собачку, а завтра на детей перекинется. Что, не бывало разве так, Рувим Борисович?

— Так ведь… все бывало, Степан Егорович, — ответил старый библиотекарь. — Садист… он опасен.

— И откуда только холеры такие берутся, вот загадка, Рувим Борисович. Ведь детишек добру учим, — возмущался Бабуркин. — Кем он хоть работает? — спросил он.

Рувим Борисович пожал плечами, потом сказал:

— Где-то на автобазе… Механиком по ремонту.

— Ишь ты! Коллеги, оказывается! — удивился Бабуркин. — Ведь я тоже автомеханик. — И он рассмеялся.

Старый библиотекарь, сморщив толстый нос, тоже тихо смеялся.

ПОЛЕТ

Не каждому удается побывать на башенном кране. И хотя водителями этих громадных машин часто бывают женщины, работа требует настоящего мужества.

Но вот я представляю совсем иного склада женщину. Рукам ее свойственна только нежность, ими она не может, допустим, схватить кувалду и выбить заржавленную втулку. И вообще прикосновение к тяжелому машинному металлу противно ее естеству. Доведись ей, например, под угрозою гибели надевать соскочивший трос на блочок, она покорно умрет на месте, так и не решившись притронуться к гаечному ключу и монтировке. Работать она может только там, где ласкающие прикосновения ее рук обретают жизнеспособность. Например, при выдаче нужной книги маленькому читателю.

Такова была мамаша Эрика Путрина, служительница детской районной библиотеки. О ней не очень много, но вполне достаточно, чтобы представить ее, поведал мне мой сменщик. Строили школу в поселке, что в двух часах езды от Москвы. Мы считались в командировке, жили в поселке, но Эрик почти каждый день ездил домой, к матери. Мы обслуживали в две смены семитонный кран старой конструкции, типа БКСМ 5—7. Как это бывает, когда люди очень близки и хорошо знают друг друга, сын рассказывал, сам не замечая того, все самое главное о матери, из чего могла бы составиться поэма ее любви и надежд. В огромном городе, где у них не было родственников, они жили одни, без отца. Почему его нет, я не стал спрашивать у Эрика, зная, что по своей юной суровости и сдержанности он не пожелает говорить об этом.

А теперь о самом Эрике Путрине. Это был огромный мальчик с широким плоским телом взрослого мужчины и круглым лицом ребенка. Длинные, как полагается, волосы до плеч. Губы совершенно детские, наливные, усов полное отсутствие, но малоподвижные глаза его неизменно бывали сумрачны и серьезны. Он был страшно силен, этот мальчик, хотя двигался вяло и длинные руки болтались расслабленно. О том, какие примеры подтверждали эту силу и каких задиристых мужиков в бригаде он ставил на место, вдруг разъярившись, упоминать здесь совершенно ни к чему. Скажу только, что держался он среди строителей независимо и отчужденно, и в этой отчужденности я всегда предугадывал начало какой-то опасности для него.

Но самое удивительное в нем я узнал не сразу. Мы давно строили пятиэтажную типовую школу, и уже громоздились под самой кабиной бетонные блоки пятого этажа. Я взобрался на кран, вошел в кабину, где сидел у контроллеров Эрик, заканчивавший утреннюю смену. Он встал, мы закурили, и, собираясь уже расписаться в журнале, он вдруг повел пальцем по стеклу бокового окна, отчего там остался еле заметный след. Надо сказать, что мой сменщик содержал рабочее место в удивительной чистоте. Не ленился даже мыть полы в кабине, поднимая наверх ведра с водою на длинной веревке. Его чистоплотность казалась мне трогательной и не совсем уместной в рабочей обстановке, но я с удовольствием поддерживал напарника в его ревности к чистоте и порядку… На этот раз, заметив мою невольную улыбку, Эрик показал мне палец, розовый округлый кончик которого чуть-чуть был испачкан пылью.

— Гляди, что творится, Федя.

— Ничего, — отмахнулся я, — и так хорошо.

— Ты не знаешь, — сказал тогда Эрик, — не видишь, потому что у тебя обыкновенные глаза. А если бы были, как у меня, ты не мог бы на пыль смотреть просто так…

— А какие же у тебя глаза? — спросил я.

— У меня двести процентов зрения, вот какие, — ответил Эрик. — Я даже на особом учете состою. Таких не очень много, Федя. (Он меня звал «Федя», так же как и всех остальных мужчин бригады, — такая была у него высокомерная манера.)