Вкус терна на рассвете

…Он спускался по выщербленным плитам каменной лестницы, — его вели в одиночку штрафного изолятора, — когда из-за массивной двери общей камеры донесся глухой подземельный голос:

— Что за положение, Леня?

— А ты не знаешь? — крикнул Карлов. — Вышак… что еще может быть… Прощайте, братцы!

Это и было его последним словом. За дверью молчали. И я почувствовал на себе неподвижный и какой-то отрешенный взгляд Карлова. Вдруг он улыбнулся. Я оказался единственной посторонней душой перед ним — вооруженный конвой не шел в счет. Это ко мне обращался он с самым первым и самым последним в жизни и с самым живучим человеческим своим чувством — именно ко мне. Грубо лязгнула железная задвижка.

И когда он шагнул за дверь и дверь закрылась, я понял, что человек, переступив даже ту грань, за которой навсегда лишается надежды быть спокойным, защищенным в мире людей, не остается жить вне этого мира, не теряет могучего инстинкта кровного родства с ним. И так до конца — до любого конца.

Я тогда вышел из вахты и долго расхаживал в темноте громадного пустыря перед зоной, где по утрам происходил развод на работу.

Со стороны казармы доносились звуки «Ладзареллы». В хуторе лаяли собаки. Им отвечали наши, конвойные, с периметра зоны. Часовой тягуче кричал свое «Стой, кто идет», через паузу ему отвечали: «Смена».

И тут я чуть не попался на глаза лейтенанту. А был я расстегнут, пилотку нес в руке, да к тому же «за пределами части без увольнительной записки». Лейтенант провожал фельдшерицу. В неровном свете постового прожектора промелькнула и растворилась в темноте ее высокая рядом со спутником фигура.

Я не знал тогда, что вижу ее чуть ли не в последний раз.

В последний раз я ее увидел неделю-другую спустя, стоящую на мосту через канал, в голубом платье, более ярком, чем простенькое степное небо.

В наши степи пришел тогда июнь. День отгорел в душном, жарком блеске; клонясь к вечеру, он приобрел чуть заметную золотистость. После службы мы, Санька Рунов и я, шли выкупаться на канал. Наши потные торсы были обнажены, от пыли и загара лицо Саньки казалось улыбчивой физиономией туземца Юга.

— Вот врачиха твоя стоит, — сказал он. — С чемоданом, гляди-ка. Ай попутку ловит?

— Такая же, как и твоя, — сказал я в ответ.

— Полно! Куда мне, плугарю! — Санька улыбнулся. — Чай, ты на нее глаз положил. Только зря. Тут за нею наш литер ухлестывает.

— Не будет больше, — сказал я.

— Чего это не будет? — удивился Санька. — Больно плохо ему, что ли…

— Уезжает она, — перебил я Саньку.

— Приедет, чай.

— Нет, не приедет.

— А нешо ты знаешь?

— Знаю, Санька, — сказал я.

И я действительно знал. Но когда я разбежался по уклону берега и прыгнул вверх и вперед, в полете поджав ноги, а у самой воды резко выпрямив их, когда всплыл, взмотнул мокрой головой и глотнул всеми легкими воздух, а потом перевернулся в воде на спину, раскинул руки и, взглянув на мост, не увидел склонившейся к перилам фельдшерицы, и лишь пыль от только что проехавшей машины висела золотистым дымным пологом, скрывая за собой солнце, — тогда это для меня никакого уже значения не имело. Тогда я поплыл к Саньке, разбивая ладонями воду, и вместе с ним стал гоняться за серебристой плотичкой, прыгавшей на самой поверхности возле берега.

И мы славно выкупались и шли назад уже в сумерках — лучшей поре степного летнего дня.

ЖЕНА КАПИТАНА

Лейтенант Парамонов шел не по дороге, потому что дорога к казарме, протоптанная через пустырь, хоть немного, да виляла, а лейтенант Парамонов всегда ходил по строго прямой линии.

«Хоть бы кто яму перед ним вырыл», — думала Дина Ивановна, глядя на толстые икры, тесно охваченные голенищами яловых сапог, глядя через открытое окно на уходящие эти ноги, вокруг которых она обвилась бы, кажется, да уж так обвилась бы, что умерла бы, а не отпустила.

Только что был у них разговор. Дина Ивановна в халате, нарочно запахнутом так, чтобы виднелись немного груди, раскрыла окно и поздоровалась.

— Здравствуйте, — ответил лейтенант.

— И куда это вы спешите? Мой ушел уже поднимать роту. Зашли бы позавтракали со мной, чайник еще не остыл.

— Спасибо, Дина Ивановна, не могу. Служба есть служба.

— Да вы бы хоть чайку, служба никуда не денется.

— Чай я пил, Дина Ивановна, так что благодарю, не хочется.

— Ну глядите, не пожалейте еще, Алексей Федорович, — сказала Дина Ивановна и с трудом рассмеялась.

А этот лейтенант даже не улыбнулся, отвернулся себе и пошел, заложив руки за спину, будто старик, а не мордастый парень двадцати четырех лет. Отойдя от окна, Дина Ивановна стиснула неубранную голову и потупилась, сдерживая стыд, злобу и слезы жалости к себе.

Ночью муж сбежал от нее — брякнулся с кровати на пол и уполз на четвереньках в темноту, она успела только цапнуть его всеми ногтями своей руки. Он гремел где-то в сенях среди кастрюль, дряблый и жалкий — каков он, знала она, без своей формы, без фуражки, кожаных портупей и капитанских погон, а она лежала одна, кусала подушку… Потом долго плакала и спрашивала себя, зачем живет на свете.

Утром Дина Ивановна нашла мужа на кухне спящим на трех стульях, одетым в ее старую кофту и диагоналевые форменные галифе. Он спал, удивленно подняв брови на своем курносом лице, и дул сквозь губы. Дина Ивановна растолкала мужа, и он, проснувшись, дико посмотрел на нее красными глазами.

— Очнись, на службу пора, — сказала она.

Муж покорно поднялся и зашлепал босыми ногами по крашеному полу, направляясь в сенцы.

— Да не забудь майку надеть, — сурово проговорила она вслед ему.

Но умытого, влажно причесанного, застегнутого на все пуговицы мужа она все же покормила и проводила. «Пустое семя, — думала Дина Ивановна, глядя на его сутулую спину, — зачем ты только на свете живешь, пустое семя. И где вы, наши дети».

И все же порой она жалела мужа и тихо плакала. Уже много лет он ходил в капитанах — все не повышали, и ко всему еще сунули командовать отдельной ротой на этот склад, куда добираться от железной дороги шестьдесят километров на машинах.

Дина Ивановна вышла на крыльцо и увидела все ту же ненавистную степь, пустую до самого безжалостно ровного горизонта, и только одна белая курица хоронила себя в землю, с самого утра ища прохлады. Солнце уже горело белым огнем над степью, злое, как сердитый бог, которого все позабыли и уже не молятся ему, а проклинают.

Из казармы на пустырь выбежали солдаты, неугомонный Парамонов был впереди — без ремня на гимнастерке, высокий, не знающий, куда выплеснуть свою лейтенантскую силу. За ним, голые по пояс, в одних штанах и сапогах припрыгивали солдаты, розовые сильные звери, топоча ногами и сверкая спинами. Они бежали по кругу, большому и совершенно ровному, как характер Алексея Федоровича, — и бежавшие только что далеко на левом краю пустыря уже нестройно грохали сапогами у самой калитки капитанского домика. И каждый из них поворачивал к Дине Ивановне свое круглое, счастливое от молодости лицо, и глупо желал ее и пробегал мимо, смеющийся, а ей хотелось распахнуть халат и показать им всем — этому играющему мускулами племени, что она еще молода и крепка и что напрасно они уносятся прочь в золоте восхода, считая себя более счастливыми, чем она, потому что нипочем для их юности вся эта громада мертвой степи, по которой разбегутся они потом, как дикие кони.

А этот Алексей Федорович, так похожий на мужчину своими бритыми щеками, крепкой шеей и длинными, невозможно красивыми ногами, — этот мальчишка скоро узнает, как жалка его сила перед неодолимой женской силой, и тогда он, Аника-воин, пьяно обмякнет, и уснет, и хоть голову руби — не очнется. Но… сама нежная темнота ночи будет защитой и не даст потревожить спящего лейтенанта.

Дина Ивановна наломала полыни на веник и стала подметать крыльцо и дорожку через двор. Душный полынный запах почему-то сильно тревожил ее. «Я живая, — думала она, — вот поэтому и несчастная». Мертвый мужнин окурок на дорожке был счастливее, чем она, Дина Ивановна, потому что окурку никогда не захочется чего-то такого, чего никогда уже не будет. Например, молодости, у которой тысячи дорог — покупай билет на любой поезд и кати в любую сторону.

И вспомнила Дина Ивановна Ростовский вокзал — как много лет назад уезжали с него молоденькие младшие лейтенанты на службу в Сибирь, где глушь и тайга, а к каждому младшему лейтенанту лепилось по молоденькой женщине — то были жены, такие же новоиспеченные, как и тоненькие веселые офицеры, и среди тех жен стояла она, Дина Ивановна. Сколько смеха, сколько песен, и надежд, и гордости собой! Старые небритые носильщики улыбались, глядя на них…

Прикрывая глаза ладонью, смотрела Дина Ивановна утренний развод караула, смотрела на марширующих солдатиков, дергающихся в строю и таких смешных издали. Среди них видела она самого серьезного, самого истового и увлекающегося мальчика — Алексей Федорович что-то резко и громко выкрикивал, командуя.

Гуляя после завтрака, Дина Ивановна вышла на одинокий травянистый бугор в степи и села, вытянув ноги. Отсюда она рассматривала знакомое и опостылевшее: казарму, свой домик, домик Парамонова, столбы гимнастического снаряда, свинарник, длинный склад за кирпичной стеной и круглую степь с одинокой бляшкой солнца над краем.

Вот ходит возле стены склада капитан, что-то выискивая на земле, как утильщик. Это ее муж. Нет на свете офицера добрее и заботливее, чем он, как любят и слушаются его солдаты и как боятся они строгого лейтенанта Парамонова! А вон солдат тащит ведро с помоями в свинарник, от его ног с кудахтаньем отпрыгнула белая курица.

Давит на лоб палящая пустота степного неба, клонит Дину Ивановну ко сну. Суслик, торчком поставив тело и нежно посвистывая, смотрит на нее словно ребенок: спи, усни! Но боится она уснуть, ей кажется, что усни она здесь, прямо на земле, а не в кровати — то уж больше не проснется. В голову приходит дремотная дума: может быть, солнце — это и есть бог, которому надо бы помолиться. Что же делать, как не молиться, если все выходит так путано и непонятно — ведь не разводиться же с мужем — человеком, которого она уважает, с кем вместе терпели и надеялись всю молодость и кто обожает ее больше жизни? А этот гордый лейтенантик… мало сказать, что он просто не любит ее, старуху.

Жестокая сила, что ты мучаешь человека? Господи боже, как некрасиво все получается… Может, и на самом деле оно бог — солнышко, но это такой бог, перед кем просто смешно и нелепо шептать человеческие слова. И что делать в такую жару до самого вечера — неизвестно…

А ночью, в просторной ночной тишине, сварливым голоском заливалась солдатская собачонка Тяпка, хотя лаять-то ей было не на кого, разве что на звезды. Они так близко подошли к земле и так густо теснились в небе, что зашибут, казалось, голову, вздумай пасть на землю. Среди звезд ярче всех светила одна блуждающая — то пробирался сквозь ночную тень Земли какой-то новый искусственный спутник. Часовой на вышке, нарушая инструкцию, запустил на всю мощь транзисторный приемничек, и гениальный голос поющего итальянского мальчика призывал в темноте святую Лючию.

Спят свободные от службы солдаты, пораскрыв в ночь все окна казармы, обняв подушки — своих безответных, набитых ватой подруг. Пляшет огонек папироски над лицом бессонного капитана, одиноко лежащего в супружеской постели. Дина Ивановна крадучись ходит вокруг домика лейтенанта Парамонова, словно волчица вокруг овчарни.

А в своей комнате лейтенант Парамонов, накомандовавшись за день и нисколько не притомившись, мечется на своей скрипучей солдатской койке. Он перегрелся на солнце, и теперь от прикосновенья смятых простынь жжет его тело. Для него настал час свидания, к нему пришла стройная блестящая красавица, она смотрит на него через плечо и стягивает чулок, поставя нежную ногу на крашеную казенную табуретку. И неважно, что красавица улыбнется то как Сильвана Пампанини, то как Марина Влади — важно для лейтенанта Парамонова то, что она нисколько не похожа на эту раскормленную капитаншу, которую он и на пистолетный выстрел не подпустит к себе…

Дина Ивановна стоит, прислонясь спиной к стене, придерживая у горла свой красивый белый платок, широко раскрыв глаза навстречу звездам. Ей не по себе от того, что охватило странное чувство: будто не вокруг нее простирается эта ночь, а светит своими звездами, звенит истошным собачьим лаем в ней самой — где-то внутри ее ломящей головной боли. Ей жалко мужа. Видно, настал потолок для его служебного продвижения, и надо бы ему учиться.

Но над головой вспыхивает и тут же в косом полете сгорает падающая звезда — словно кто чиркнул спичкой и не смог ее разжечь — и Дина Ивановна, вздрогнув, поворачивается и идет домой.

ПОД СЕНЬЮ ОРЕХОВЫХ ДЕРЕВЬЕВ

В Киргизии мне никогда раньше не приходилось бывать.

Приехав с аэропорта «Манас» в гостиницу, я сразу же поднялся в отведенный мне двухместный номер, вымылся под душем и, попив чаю, лег в белоснежную, похрустывающую чистыми простынями постель — накануне я почти не спал ночь. Был ранний вечер, сквозь высокое окно и застекленную дверь балкона светилось небо, еще полное жизни, и лишь несколько куделей облаков в небе были тронуты розоватой вечерней акварелью.

Незаметно я уснул — проснулся и увидел чью-то громадную спину, обтянутую белой рубахой. Здоровенный детина вешал кожаную куртку на спинку стула и, смущенно поглядывая на меня, собирался заговорить. Я не успел притвориться спящим и вынужден был ответить улыбкой на его приветливую улыбку.

— Извините, не знал я, что вы спите. Вижу, ключ торчит снаружи, постучал тихонько, никто не отвечает. Ну я и вошел.

— Ключ был оставлен специально, чтобы не стучали, — пояснил я.

— Вот видите, а я ворвался бесцеремонно, разбудил вас, — сетовал мой напарник, впрочем, весьма благодушно. — Знал бы, что вы спите, так я бы уж на цыпочках, бочком, бочком… Хотя время, доложу вам, еще детское.

Это был темнобровый голубоглазый атлет, смуглый, весь налитой заразительной мужественной энергией. Неловко было, глядя на него, валяться в постели расслабленным и вялым после сна. По привычке командированного человека, прошедшего через множество случайных, самых неожиданных встреч, я стал гадать, кто он. Шахтер? Почему-то его смуглота и мощная фигура вызвали во мне такое предположение. Но минуту спустя, когда он переоделся в синий шерстяной костюм для тренировок, я уже почти не сомневался, что передо мною спортсмен — какой-нибудь тренер по борьбе или водному поло.

— Туров, — представился он, подойдя к моей кровати и сверху вниз протягивая руку, неожиданно маленькую для такой могучей фигуры.

Я тоже протянул руку, хотя положение мое для подобного церемониала было весьма неудобным. Приглядевшись внимательнее к его круглому, добродушному лицу, я различил в нем, несомненно, восточные черты: широту скул, припухлость над верхними веками, широковатый короткий нос. И тут же почему-то решил, что это человек какой-нибудь редкостной специальности: взрывник, инструктор-скалолаз…

Но оказалось, что он инженер-экономист с кандидатским званием. И в республику из Москвы прибыл не в командировку, а по каким-то личным делам. Сообщил он это, расхаживая по комнате мягкими тяжеловесными шагами; подходил к окну, уже темному, и долго закрывал непослушную, цеплявшуюся штору — привставал на цыпочки, вытягивался всем телом и звучно похрустывал суставами. Настроен он был моторно, и чувствовалось, что мотор его не скоро стихнет. Но я успел уже окончательно прийти в себя, сна как не бывало, и, зная, что все это предвещает, настроился на долгий гостиничный разговор. Дело было привычное.

Я встал, и мы сварили чай в моей походной посудине, крошечной кастрюльке, с помощью электрического кипятильника, который я всегда беру с собою в поездки. По поводу моих дорожных приборов Туров высказался с большим одобрением, добавив при этом:

— Уважаю приспособленных к жизни людей. От них-то всегда бывает благо для ближнего, хотя бы в виде стакана чая…

И тут случилось неожиданное. Экономист опрокинул горячий чай себе на ногу и живо вскочил с места, отбросив грохнувший стул. Все произошло так быстро, что я не успел и пошевельнуться, а Туров уже стоял, держа пустой стакан в руке, и хохотал, сотрясаясь плечами.

— Ерунда какая, ах, какая ерунда! — сказал он, отсмеявшись. — Вот вам и благо для ближнего! — И, оттянув спортивные штаны на резинке, показал багровое пятно, украсившее его толстую, как бревно, мощную ногу.

— Давайте-ка еще вскипятим, — предложил я, — это ведь недолго.

— Нет уж, спать пора, — отказался он, раздеваясь, и, одним рывком разобрав постель, живо улегся на кровать.

Я допил свой стакан и тоже улегся. Но спать нам не хотелось. Где-то по соседству гремели мужские голоса, шло, видимо, веселье. Сосед мой, разглядывая что-то в потолке, спросил:

— Вы раньше бывали здесь?

— Нет, первый раз, — ответил я.

Перевалившись на бок, он приподнялся на локте, согнув руку, на которой вспухло белое ядро бицепса.

— В таком случае, дружище, я вам завидую, — сказал он. — Прекрасная страна Киргизия. Сам я уже третий раз сюда приезжаю. И тоже хорошо помню свой первый приезд. Только был я тогда не здесь, а в Джалал-Абаде. Это небольшой чудный город, весь в садах. Вокруг холмы, красные горы, на холмах тоже сады. Я там был поздней осенью, точнее, в середине октября. Еще висели на деревьях яблоки, вот такие, — показал он сжатые и сложенные вместе кулаки. — Было тепло, как у нас в Москве летом. Ах, какой же это город! Обязательно побывайте там, если будет возможность. Увидишь такой город впервые и подумаешь: вот место на земле, где бы можно прожить мирную жизнь, похожую на сон или сказку. Но однажды возле базара я увидел слепого нищего — в белой одежде, словно в исподнем, с деревянной чашкой в руке, куда он собирал милостыню. Он что-то такое гнусаво напевал про себя… Нет, дружище, и в Джалал-Абаде люди живут не как в сказке, чего уж там говорить. А городок действительно славный.

Я чувствовал, что мой сосед не просто охвачен желанием поболтать, разговориться о всяком-разном, как то бывает на командировочных биваках, в гостиничном номере; нет, он был чем-то возбужден, глубоко и потаенно взволнован. Юная ночь летела за окном, полная каких-то загадочных звуков. Грубые голоса пирующих иногда заглушали их. Мне почудилось, что где-то вдали проревел осел, хотя, спрашивается, откуда мог взяться сей зверь в столичном городе, почти в центре? Я ждал от Турова рассказа, такого же взволнованного и напряженного, как то состояние души, в котором он находился. Но я не хотел ничем выдать, что жду этого рассказа. Косой свет настольной лампы вылепил большие выпуклые мускулы на его теле, теперь он казался могучим борцом, олимпийцем, отдыхающим после победы.

— Базар в Джалал-Абаде замечательный, — заговорил наконец он. — Чего только там не было! Виноград, какой вам и во сне не приснится, гранаты, яблоки «апорт», огромные и совсем крошечные дыни. Ну, всего этого добра вы увидите здесь предостаточно в осеннее время. Базар, одним словом, был изумительный. Базарбаши там расхаживал, то есть начальник базара, высокий, с меня ростом, в коричневой шляпе… Он встретился нам, когда мы с двоюродным братом, у кого я гостил в Джалал-Абаде, шли вдоль прилавков. Брат был на большой должности, его в городе знали. Базарбаши подошел к нам и поздоровался, знаете, вежливо так, протягивая обе руки, что значит — особый почет. Мы хотели купить винограду. Так этот базарный начальник подошел к какому-то старику с бородкой и давай с ним беседовать. Я, знаете ли, наполовину башкир, мать у меня башкирка, отец русский, от матери я научился кое-каким башкирским словам, а речи не понимаю; то же самое и с киргизским, который схож с башкирским; и, однако, я примерно понял содержание беседы. Базарбаши спрашивал: знаешь ли ты, аксакал, кто этот человек? И показывал на моего брата. Это очень большой начальник и мой друг, так продай ему самый лучший виноград, понятно? Джякши, джякши, отвечает старик и набивает пакет отличным виноградом. О деньгах ни звука. Базарбаши берет пакет и уходит куда-то в сторону. Мы с братом идем дальше, вдруг откуда-то сбоку снова выныривает базарбаши и начинает прощаться с нами. Распрощались и разошлись, и после я смотрю — в сумке моей лежит тот самый пакет с виноградом. Когда успел сунуть туда пакет наш базарбаши и каким образом, я так и не понял. Фокус да и только.

Мы посмеялись, помолчали, поворочались в постелях. Туров спросил:

— Вам свет нужен?

— Хотите выключить? Пожалуйста, — ответил я.

Свет был немедленно погашен.

— Так-то лучше. В темноте мне легче разговаривается. Я ведь ужасный болтун, люблю поговорить. Вот считается, что болтуны обычно маленькие, юркие, глазки у них так и бегают. А во мне, знаете ли, сто пятнадцать килограммов. Ростом под метр девяносто.

В темноте мягкий бас моего соседа зазвучал и впрямь как будто бы увереннее, ровнее, а сам рассказ обрел связность и последовательность.

— Мы с братом раньше не встречались, я вырос в Москве, он здесь, в Киргизии. Наши матери родные сестры, а отец у него киргиз, молодец старик, одним из последних охотников на снежного барса был. Тогда я только что закончил аспирантуру, выдался у меня отпуск, ну, мать и отправила меня к сестре в Джалал-Абад. Брат был сильно занят, но мы все же находили время, чтобы поразвлечься. Сходили в горы пострелять уларов. Однажды в выходной день брат взял машину, и мы поехали в ущелье Кара-Алма. С нами были один корреспондент областной газеты с женой и знакомая девушка Алмаш. Ну, приехали в ущелье, брат с шофером остались разводить костер и жарить шашлыки, а остальные разбрелись по лесу собирать орехи. Там замечательные ореховые леса, грецкий орех валяется прямо под ногами, ходи да выбирай его из-под листвы. Представьте себе рай на земле, вот что такое Кара-Алма. Дикие яблони усыпаны плодами, причем это не кислятина какая-нибудь, а сочные, нежные яблочки, довольно вкусные. Деревья алычи с красными, черными, желтыми ягодами — совершенно, знаете ли, райские кущи. Ежевика черная, переспелая, на кустах. Горная речка — вода хрустальная, холодная, гремит, бежит между камнями.

Если вам когда-нибудь придется там побывать, то вы тоже, как и я, навсегда запомните эти места. Они останутся в вашей памяти как самое яркое видение. Извините, что я вынужден говорить так красиво, но что делать, если в жизни есть такие вещи, о которых мы не умеем говорить просто, хорошо и без этих красот… Вот если бы вы или я, скажем, попали в другие миры, на иную планету и у нас стали бы спрашивать, какая она, наша Земля, то мы бы в первую очередь вспомнили, наверное, о таких местах, как ущелье Кара-Алма. Наверное, и у вас в памяти есть что-нибудь подобное?

— Несомненно.

— А мне, признаться, даже не хочется больше побывать в Кара-Алме.

— Почему же? — удивился я.

— Боюсь чего-то… Не уверен, что новые впечатления будут такими же, как первые. Для этого понадобится стечение слишком многих обстоятельств. Ведь никогда уже мне не быть столь счастливым, свободным и молодым, как в тот год, когда я приехал к брату в Джалал-Абад. И не будет той погоды, того солнца, как в день нашей поездки в ущелье. Разумеется, что все такое может повториться — и погода, и солнце, и усыпанные яблоками деревья, да только не будет в райском саду одной распрекрасной Евы, которая и сделала счастливым для меня этот день. Я сейчас говорю не о девушке Алмаш, которую мой брат пригласил ради меня, чтобы я не скучал. Нет, я имею в виду другую — жену корреспондента Гаяну. Я с нею пошел за орехами, потому что идти в лес вдвоем с Алмаш было бы неудобно, девушка и так стеснялась той роли, что выпала, как она догадывалась, на ее долю. Корреспондент же был ее старым знакомым, даже родственником. И мы с Гаяной, прыгая по камням, перебрались через речку и пошли вверх по склону.

Сначала мы пробирались меж больших камней, они были теплые; я протягивал ей руку, когда было круто. Выше начались яблоневые заросли. Под деревьями в траве словно яркие ковры были разостланы — так много валялось паданцев. Среди яблонь мы с Гаяной уже затерялись, отбились от остальных. А скоро вошли под ореховые деревья. Это были настоящие гиганты! Я выломал две рогульки, и мы принялись шарить в палой листве, искать орехи.

Мой собеседник надолго смолк. Было, наверное, уже очень поздно. Гостиница погрузилась в образцовую казенную тишину. Сердце у меня сжалось. Я всегда в этот час представляю своих командированных собратьев, неизвестных мне деловых людей, которые с привычной сиротливостью лежат в своих одиноких постелях и, глядя во тьму, уносятся мыслями в тридесятое царство. Давно перестали греметь мужские голоса, которые в продолжение нашего разговора то и дело взрывались смехом, гомоном где-то внизу и, отразившись от стен внутреннего двора, грохотали, как в каменной шахте. В нарастающем высоком гуле промчалась по улице тяжелая машина, стала мирно затихать, удаляясь, и вскоре канула где-то в ночи. Туров поднялся, в темноте подошел к окну, постоял, прошел затем к столу, налил воды, брякая стаканом о графин, попил, звучно глотая, а после вновь лег в постель, заставив тяжко застонать пружины. Помолчав еще немного и вздохнув глубоко, он продолжал рассказывать:

— Поверьте мне, я никогда не был бабником. То есть прошу правильно понять меня: в этом вопросе я всегда был так называемым порядочным человеком. Большой процент нашего брата, мужчин, считает себя таковыми лишь потому, что они не соблазняют жен своих друзей и знакомых. И я был таким же — не более того. Еще со студенческих лет я отличался завидным постоянством: как врезался в одну на втором курсе, так и волочился за нею до окончания института, после чего моя красавица сделала шаг конем и выскочила замуж за одного молодого дипломата. Я и в аспирантуру, можно сказать, подался с огорчения, но очень скоро утешился, у меня появилась другая девушка, медичка, я познакомил ее с матерью, и, словом, вскоре решено было по всем правилам бракосочетаться, сыграть свадьбу… Вы слышите? Я не знаю, никак не могу объяснить того, что случилось в ореховом лесу. Бывает, что человек нечаянно совершит непоправимое преступление. А бывает, что он неожиданно поцелует в щеку женщину, вдохнет в себя что-то вместе с ее ароматом — и пропал навсегда. Что это? Судьба? Я всего лишь экономист и не разбираюсь в том, что такое судьба, рок, роковое предопределение. С Гаяной ведь знаком я был первый день. У нее уже было двое детей. Это скромная, в высшей степени чистая женщина, поверьте мне. Мы ничего не знали друг о друге, пожалуй, кроме того, что оба оказались людьми одной профессии: она тоже по образованию экономист.

Сказать, что она была красива? Да, несомненно. Но ведь и другие женщины, которых я встречал на каждом шагу, были красивы. Не знаю, как это случилось. Вышло все очень просто, прямо. Вот именно прямо. Без всяких хитростей, игры, затей. Без подготовленного заранее желания. Ведь мы до этого только в машине вместе ехали, и то я впереди, а она с мужем на заднем сиденье. Мы еще не пили вина, не сидели, глядя издали друг на друга с тайным восторгом, не воодушевлялись картиной возможных встреч, поймите, ничего этого не успели еще испытать. Не знаю… Это было не пресловутое безумие, не бешеная страсть, нет, голубчик. Но это было счастье. Простите… Словом, вам понятно, наверное, о чем я хочу сказать?

— Нет, — признался я.

— Тогда не надо, наверное, об этом… — прозвучал в темноте смущенный голос.

— Пожалуй…