Вкус терна на рассвете

Дорога, затвердевшая в полужидкой осенней распутице, казалась бросовым участком земли, от которого человек должен уйти, не надеясь здесь увидеть хоть когда-нибудь что-то полезное для себя.

…А снизу ползет по ногам вверх, пожирая маленькое тепло усталого, встревоженного тела, мертвенный холод, и от него не отмахнешься, не отпоешься, не откуришься табаком.

И вот тогда-то приходит жалость. Жалость к себе. И злость, ненависть к другому. И дело представляется так: вот появится машина, сверкнут на повороте дороги огни фар, и ты встанешь тогда посредине дороги, поднимешь руку и остановишь машину. А там окажется эта сволочь, этот зверь, убийца, из-за которого все мучаются и не спят ночь, и еще неизвестно, в какое наказание обойдется для конвоя этот побег… «Встать, — прикажешь ты, — выйти из машины!»

* * *

Эта машина появилась из ночи перед Санькой на двадцатом от зоны километре, и ему, заранее поднявшему руку (с почтительностью жителя деревни, привыкшего «голосовать» на дорогах), ему и в голову не пришло, что он остановится — уже стал! — главным в этой истории, когда машина далеко еще, метров за сто до него, вдруг резко остановилась, скрежетнув тормозами. И тут Санька мгновенно все понял, и шофер, наверное, понял и взволновался, потому что он и фар не выключил и соскочил на землю; и когда Санька подбежал и с придыханьем спросил: «Куда?» — шофер так же коротко ответил: «Туда!» Но Санька и сам уже знал, куда ему бежать.

Карлов не видел подробной карты района, как видели мы все, отправляясь на службу, иначе он побежал бы совсем в другую сторону — прочь от своей ловушки. Широкий и глубокий оросительный канал изгибался в этом месте крутой дугою, и на вершине этой дуги, на мосту, был расположен Санькин пост. И надо бы Карлову бежать по касательной к дуге налево, но побежал он направо, где далеко впереди его ожидал другой канал, такой же глубокий и полноводный, сливающийся с первым и превращавший большой участок степи в полуостров, в предательский для него мешок. И туда, к самому дну мешка, устремил он свой отчаянный бег.

Все это опять-таки случайность, но для Саньки и для всех нас эта случайность оказалась счастливой, а Саньке она придала вдохновения в его преследовании. Вот как он сам рассказывал, пока мы чистили картошку:

— Слышу, значит, травой шебаршит, а трава там высокая, сухая; так и ломит по ней, как лошадь. Ага, думаю, не туда бежишь! Потом шваркнулся в лужу, — лед, слышу, зазвенел. А сам бегу, — патрон в патронник — и бегу. Ничего еще не видно, но слышу, чувствую — недалеко он. А потом вышла луна, и все стало как на ладошке. Ага, вижу его, голубчика, метров триста от меня.

Я ему: «Стой! стой!» — да из автомата очередью, над головой, конечно, а он только пригнулся ниже и пулей жарит. Ну, думаю, придется, видно, дуть за тобой до самого канала…

— Постой, постой! — вспомнил тут я. — Постой! Да ведь ты плавать не умеешь!

— Ну.

— Да ведь он мог прыгнуть в канал, переплыть и смыться!

— На-ка, выкуси! — сказал Санька и сотворил из пальцев некий символ. — Не тут-то было! Он и сам не умеет плавать.

— Что? И он? — Помню, как я был удивлен.

— Точно. Потом сам мне признался.

— И ты его у второго канала и сцапал?

— Так и сцапал, часом! Больно ты скорый, я погляжу. Мы еще сколько по-над каналом бежали, что тебе самый настоящий марш-бросок. Аж до самого того места добежали, где каналы стыкаются.

— Ну и как ты его поймал? Что он делал, когда ты его догнал?

— А что ему делать? Стоит, повернулся ко мне, варежку разинул и дышит как лошадь.

— А ты?

— И я стою, задыхаюсь. Шутка ли, сколько километров отмахали? Хорошо еще, что дело это привычное — марш-броски.

— А потом? А он?

— А он стоит и все тыкает. Под дых, значит, подперло. А над головой парок шевелится. Месяц как раз чистый был. Только и сверкает, бес, глазищами: туда-сюда, туда-сюда. Ну, я ему кидаю шапку и говорю: надень-ка.

— Какую шапку?

— А я ее подобрал, когда бежали еще. Он упал, верно, или споткнулся. Короче, смотрю: шапка валяется. Я ее хвать — и за пояс.

— Чудак! — говорю ему. — Время нашел шапки подбирать.

— А чего же, — отвечает, — шапка была хорошая. Не пропадать же добру.

— Ну а дальше?

— Дальше? Дальше — хуже. Он руками-то, значит, это место зажал, качался, качался, — упал и блевнул. Дело прошлое, я уже было перепугался, думал, концы отдает.

— Ну а потом?

— А потом я сел на бугорок, на травку, закурил и стал ждать.

— А дальше? Что дальше?

— А то… Тут только все и начиналось. Тут-то он и купил меня, дурака.

Санька дочистил и бросил в ведро желтоватую картофелину, встал, вытер руки о поварское полотенце, потянулся.

— Осталось маленько. Ошкурки потом снесем кабанам — и спать! Давай перекурим.

Мы закурили. Я сидел тогда и вспоминал ту же ночь, когда и я расхаживал в ноябрьскую стужу по дороге, одинокий, голодный, иззябший.

2

Картошку мы тогда вскоре дочистили. Навалили в фанерный ящик смуглые очистки и понесли к свинарнику, где в великом довольстве проходила жизнь ротных (отдельной конвойной роты) свиней. По большим официальным праздникам их прикалывали «для навара» к казенному котлу.

А за порогом пульсировала, шелестела и квакала душная летняя ночь; желтые огни прожекторов и ламп разлетались порхающими хлопьями — густая метель бабочек, мошкары и мотыльков вилась вокруг огней, и им, этим нежным частицам крошечных галактик, уже тесно было в воздухе, а их, прилетающих со всех сторон из степи, скоплялось все больше.

Мы прошли мимо белесого столба — на макушке его коротала ночь бессонная лампочка — и тут попали в такой хлесткий, густой вихрь танцующей мошкары, что нельзя было дышать. И мы живо смотались из этого разжиженного светом кусочка ночи — слишком неуклюжие в своих кирзовых сапогах, чтобы закружиться вместе с другими в лихорадочном танце этого быстротечного праздника.

А когда мы подошли к двери овощного склада, охваченной сложными кандалами запора, с килограммовым висячим замком, Санька вдруг вскрикнул, бросил свой край ящика и отскочил назад.

— Ты что? — удивился я.

— Ну их к бесу! Не пойду дальше, — сказал он и отошел к палисаднику, сплевывая.

— С чего это? — все еще не понимал я.

— Ну их к бесу! Сходи один. Терпеть не могу этого жабья. И глядеть-то на них боюсь, — сказал Санька.

Я понял все, взглянув вперед: на пути, у освещенной стены овощного склада, темнели серыми комочками десятки жаб. Грузные, анемичные, дряблые, сидели они плотным рядком под самой стеной, уставясь на нее вспученными, оцепенелыми глазами. И только изредка какая-нибудь из жаб вдруг судорожно дергалась в прыжке и тут же шлепалась обратно, с удовлетворенным видом глотая добычу. Здесь было место их ночной охоты, из темноты мягкими прыжками спешили к своему месту охоты запоздавшие ленивцы.

Делать было нечего — все оказывались при своих интересах; каждому хотелось в эту благостную ночь испытывать лишь благостные ощущения; но кому-то надо было все-таки работать, и я подхватил обеими руками ящик и один снес очистки любимчикам старшины, дружелюбно хрюкнувшим мне из вонючей темноты свинарника.

Когда я вернулся, Санька сидел в курилке. В землю был врыт железный бочонок, его окружал замкнутый квадрат лавочек. Мы закурили по последней.

— А ты знаешь, — сказал Санька, — дело прошлое, но я чуть не отпустил его, факт… И ходил бы он теперь на воле, волк зубастый. Я ему хотел сказать, что, мол, собирался тебя, враг, пожалеть и отпустить подобру, а ты чего сделал надо мной? Но не сказал. Больно наплевать — такому еще говорить! Так он тебя, и меня, и всех таких и за людей не считает; мол, я человек, а вы все вроде бы букашки…

Я сидел против него и молчал. Его суровый рассказ все еще звучал и жил передо мной. Вот каким он запомнился мне.

* * *

— Ты встань, встань! Земля-то, чай, холодная, — сказал Санька тогда Карлову.

— Сейчас, начальник, сейчас… Дай отдышусь… Сердце-то, сердце! Боже мой… ох, сердце! — стонал Карлов, но все же перестал кататься по земле и сел, низко склонясь к коленям, охватив руками грудь, и равномерно, словно бы в молитве, раскачиваясь взад-вперед. Он был в одной черной форменной рубахе и телогрейке, все еще без шапки. Над головой его курился пар.

— Ну подымайся — и пошли, — приказал Санька, стараясь говорить как можно решительней.

— Ладно, начальник, — сказал Карлов, — пошли. Твоя взяла.

Но, поднявшись было, он снова свалился на землю, и опять его стошнило. Санька осторожно приблизился.

— Ты что, земляк? — спросил он.

— Нет… — прохрипел Карлов. — О-ох, больно!

— Дыхалка еще не отошла?

— Нет, — бормотал Карлов. — Сердце. Ой, мамочки! Как пьяный… Туман в голове. Ох, боже, боже! Не могу, начальник. Видишь, всю кровную пайку стравил…

Он сидел на земле, вытянув вперед длинные ноги, ссутулясь. На голову была уже нахлобучена шапка, под ней лицо его казалось маленьким, безглазым.

— Не могу. Хочешь, неси меня, начальник. Или пристрели. Пристрели, начальник, — чего тебе со мной возиться? Мне теперь все равно хана…

Но вскоре он плелся впереди Саньки, высоко подняв острые плечи, сотрясаемый ознобом, пьяно спотыкаясь.

И они с полчаса шли так в темноте. Впереди брел Карлов, голые кисти рук упрятав под мышки, горбясь длинной спиной. Сзади шел, приминал сухую траву Санька, спотыкаясь о мерзлые кочки, прижимая к боку автомат, опущенный дулом к земле. Им нужно было и те километры пройти, что остались до перееезда, и вышагать по дороге еще двадцать километров до колонии.

— Сколько времени, начальник? — вдруг услышал Санька.

— Скоро двенадцать, должно, — ответил он, и ему стало тоскливо: он знал, что по дорогам в эту пору, в полночь, да в такое время года машины не проходят.

— Не дойду я, начальник, — опять донесся до Саньки ровный печальный голос Карлова.

— Опять сердце?

— Нет, сердце в порядке. Но я замерз, начальник. Я так замерз! Уж ты извини меня, парень, но, видно, мне не дойти… Ночь еще длинная впереди, ох, какая длинная! Если только машина ваша придет за тобой… Что? Как же ты не знаешь? Солдат должен все знать. К утру? Ох, до утра еще далеко.

— Ладно, — сказал Санька. Он уже решил, что делать. Он сам чувствовал, какая ночь предстоит, чувствовал ногами, обернутыми в теплые портянки и обутыми в сапоги, чувствовал всем своим уже остывшим вздрагивающим телом.

— Шагай к тому каналу, — приказал он.

Карлов свернул в сторону и молча пошел туда, куда ему велели. И они вскоре сидели у костра по разные его стороны, курили, грелись. Рядом была развалившаяся будка, вернее — две уцелевших еще стены и рухнувшая между ними крыша. В ней когда-то давным-давно размещались строители канала.

* * *

«Как тебя зовут, начальник?» — с этого начался их долгий ночной разговор. Санька сказал. И тут же сам узнал, что Карлова зовут Алексеем Лукичом. Ответил Санька и на другие традиционно задаваемые солдатам вопросы: какой год служит, женат ли, откуда родом?

«А я вот женат, двое детей у меня», — сказал тогда Карлов.

— Это он тюльку травил, зубы мне заговаривал, — рассказывал мне Санька.

Я же не совсем был согласен с Санькой. И вправду: кто знает, кому и в какой момент вдруг захочется рассказать о себе?

— Хитрый, бес! — говорил Санька. — Понимает, как к нашему брату в душу влезть.

«Что ты удивляешься? — говорил Карлов. — Я ведь на воле тоже человеком жил — имел семью, работал… Чего? Уже скоро сорок стукнет. Дело прошлое, но испытал я за свою жизнь кое-что! Вкусил я от радостей жизни. Дай бог и тебе, Санька мой дорогой, испытать того же! Кем работал? Сменным инженером на заводе. Это перед сроком, а так — кем только не приходилось».

— Важно он насчет баб брешет, ох, важно! — говорил мне Санька. — И такие, говорит, были, и сякие. Уши развесишь! И московские были, и ростовские, и всякие. Словом, хорош кобелина оказался!

Я рассмеялся. Санька так потешно выпевал свое «о»! Смеялся и он.

— Ему и срок намотали из-за бабы.

— Знаю, — сказал я. — Из-за малолетки.

— Точно, — подтвердил Санька. Он метко бросил очищенную картофелину в звякнувшее ведро и отложил в сторону нож. — Ну, давай твои болгарские, — потребовал он.

Мы закурили.

— Кипяточку тогда не было! Ох и чайку мне хотелось! Десять кружек выдул бы. Здорово хотелось пить. Да еще после сала и сахара. Сахар мы просто так сжевали, целая пачка была у него. Все это он, волчара, зашустрил еще до побега. Готовился, значит, заранее. Я тогда, как мы поели, и спрашиваю его прямо: «Что же ты, волк, человека-то убил? За что? — говорю. — Порубил человека, как тушу на мясо», — рассказывал Санька.

— Ну-ну… Что он тебе ответил?

— «А разве, — говорит, — Хорьков человек?» — «Как же, — говорю, — все равно человек». А он говорит: «Собака это, змея, а не человек…»

— А ты знал тогда… — начал было я. — Да откуда бы ты знал…

— Что?

— А за что он бригадира?

— Это он рассказал.

— Как, сам? — удивился.

— Ну да. Только не то, что было на деле. Тут он опять купил меня. Сказал, что все одно хотели Хорькова порешить, там клятву зековскую давали… «И ежели, — говорит, — я не убил бы — по той клятве порешили бы меня».

— Да, купил он тебя.

— Факт, купил, — сказал Санька. — Поверил я ему. А он, волчара, первого и убил бы, хошь ты будь, хошь я — только сунься ему поперек, когда он бежать надумал.

— Так оно и было… — сказал я.

— А нешто ты сам бы не поверил? Зек тебе денег не сулит, дает пожрать, покурить, ничего у тебя не просит, а только рассказывает там всякое… Неуж я знал, что у него на уме? Да еще этот трус подвернулся, как нарочно…

— Какой трус?

— А ты больно не торопись, ты слушай, — сказал Санька.