Вкус терна на рассвете

Минут двадцать назад он, сойдя с электрички, шел по платформе, а потом приостановился у билетной кассы. На стене висела листовка уголовного розыска с портретом преступника: круглое молодое лицо, робкие большие глаза. Рядом висел другой листок, поменьше, на котором мрачная физиономия пожилого преступника была крест-накрест перечеркнута красным: попался, значит, голубчик.

Под темно-рыжей бородою парня скрывались те самые щеки, которые на портрете были круглыми, а теперь стали худыми. Борода и портфель делали его нераспознаваемым, похожим на всех молодых бородатых модников, которых столько развелось в городах за последнее время. Он имел краденый паспорт, на который налепил свою фотографию, уже с бородою, и с этим паспортом мог останавливаться и жить в гостиницах. Уже два года его искали, а он ездил по всей стране и всюду видел листки со своим портретом. Фотография, с которой был переснят этот портрет, была еще студенческого времени, когда он учился в техникуме. С тех пор прошло немало лет.

Теперь он стоял, притоптывая ногами, и дожидался автобуса. Вокзал небольшой станции и площадь были хорошо знакомы ему, только за время его отсутствия вокруг площади понастроили много новых ларьков, стоял даже небольшой магазин с прозрачными, витринного стекла, сверкающими стенами. Он оглядывался и думал о том, что совершаются какие-то перемены, пока человека носит где-то по бесконечным закоулкам мира; что коротконогая собака, должно быть, вернулась уже на то место, которое считала своим, и откуда, по ее мнению, она прогнала обсыпанного цементом рабочего. А этот рабочий заработал свои пять-шесть рублей и ушел домой, плевать он хотел на все…

Подлетел с плавного разворота, покачиваясь на ледяных рытвинах, большой автобус. Пассажиры вышли, их было немного в этот час буднего дня. Бородатый человек первым влез в свободную машину. Он выбрал место у окна, положил на колени портфель. Через несколько минут подошел к станции электропоезд, с него набежал народ, и автобус быстро заполнился. Рядом с бородачом уселась старуха, распустила шаль, освободив небольшую усохшую голову, к которой липли пряди темных, почти без седины густых волос. На коленях своих она утвердила связанные вместе мешок и сумку, сумка эта была набита хлебом. Одна белая буханка общипана сверху.

Автобус взревел, со скрипом закрылись створки дверец и пассажиры качнулись на своих местах, — машина неожиданно резко дернулась с места. Бородатый человек тоже покачнулся, как и все, и испытал удовлетворение, что наконец поехали, хотя спешить ему было, собственно, некуда. Прищурив глаза, он осторожно разглядывал людей вокруг себя. Старуха оторвала красными пальцами корку хлеба и стала жевать, крошки обсыпали ее шаль на груди, глаза старухи неподвижно уставились куда-то, а все жующее лицо ее двигалось. В проход набилось много людей, там стояли чьи-то детские санки, груженные вещами, сумки, мешки, и народ молча и терпеливо теснился среди всего этого.

За окном проплывала окраина городка, корявые голые сады, одноусадебные тихие домики. Автобус обогнал колонну солдат с красными флажками сзади и спереди. Обогнал каких-то людей, идущих небольшой толпой по краю дороги. Дети катались с горки на санках и лыжах. Женщина стояла на крыльце — в полушубке, с голыми ногами, торчащими из валенок…

«Что ж, я хотел жить так же, как и они, — подумал он, закрыв глаза. — Есть, пить. Иметь все, что надо в жизни». В которой все зависело от денег. А добывал их каждый по-своему. Можно и так, как тот рабочий, глотая цементную пыль. А можно и по-другому. Но при любом способе человек отдает ради этих бумажек не что иное, как кусочек своей жизни. И задача была в том, чтобы за каждый такой кусочек получить побольше. Вот истина. Он всегда ненавидел тех, которым ни за что перепадало много, и презирал тех, которые получали жалкие крохи за тот же обменный товар. Собрать все деньги, которые имел человек за всю жизнь, и поделить эту сумму на срок его жизни — вот и будет подлинная стоимость человека. «А вы все, которые болтаете всякий вздор, да подите вы к черту, — устало думал он. — К черту».

На остановке в переднюю дверь влезла ватага мальчишек с клюшками, коньками через плечо. Все они были мокрые, в снегу, с румяными свежими лицами. Кондукторша крикнула им со своего места, чтобы они брали билеты. Но, отводя веселые глаза в сторону, мальчишки не отзывались и не платили. И тогда кондукторша махнула на них рукою и отвернулась. Проехав остановки две-три, мальчишки выскочили из автобуса, и кто-то из них весело пропищал: «За безбилетный проезд штраф один рубль!» (Так было отпечатано под трафарет на передней стене салона.) Ребятня звонко расхохоталась, с тем и осталась сзади, когда автобус двинулся далее. Не вылез со всеми только один, с тонкой шеей, белевшей между шапкой и воротником куртки. Как только машина тронулась, мальчик обернулся и кого-то попросил передать назад кондукторше деньги за проезд. «Вот чертенок! — почти с восхищением подумал бородач. — Знает ведь, что одному не сойдет то, что может сойти в компании. Реалист, видать».

Между тем одна за другой шли знакомые остановки. И вскоре он поднялся, пролез мимо старухи с сумками: следующая остановка была его. Он пробрался к выходу и, держась за блестящую трубку поручней, посмотрел на тех, которые поедут дальше без него. Они, наверное, схватили бы его или попытались бы это сделать, узнай, кто он таков. Обложили бы, как волка. Всей оравой на одного. Это они могут… Он смотрел на них — и вдруг почувствовал огромную, непомерную усталость. Такую усталость, что, если бы и на самом деле встали с мест и пошли на него, чтобы схватить, он бы и пальцем не пошевельнул. И даже, возможно, лег бы на грязный, мокрый пол автобуса и закрыл глаза…

Остановка была все там же — у старой церкви с ободранными решетчатыми куполами. И называлась остановка, как и раньше: Красная. Церковь знакома давно — еще с незапамятных дней детства. Она заглянул в щель между старыми досками, которыми заколотили окно притвора. Внутри в полутьме громоздились ящики, в которых тускло блестели пыльные бутылки. Видать, устроили склад стеклопосуды. Он обогнул угол церкви и оказался на паперти. Вход в церковь тоже был забит досками, внизу прорезана маленькая дверь, на которой висел замок. Над дверью реклама Госстраха: обеспечивает выплату при дорожных катастрофах и при угоне автомашин у владельцев. Взглянув на высокую стройную колокольню, он вспомнил, как взбирался когда-то по расшатанной лестнице, распугивая голубей, и смотрел оттуда на крыши, поднимавшиеся среди темной зелени садов, на розовый отсвет заката, в котором тонула дальняя окраина городка.

И вдруг отголосок чего-то несвершенного и навеки утраченного коснулся его души, и он неожиданно для себя заплакал. Слезы хлынули из глаз, он утирал их руками, воровато оглядываясь при этом — не заметил ли кто. Но улица, видимая ему с высоты паперти, была пуста. И он вскоре медленно шел по ней.

Свернув в проулок, он задами пробрался мимо огородных участков и по глубокому снегу, оставляя за собою неизбежные страшные следы, подошел к своему саду. Забор вокруг него был все тот же, и, подойдя к углу, он нашел знакомую доску и потянул ее на себя. Доска, свободно висевшая на гвозде, легко отстала, он сдвинул ее в сторону, пролез в дыру и протащил за собою портфель. Проваливаясь в сугробе, пошел через сад. Яблони были все те же, за много лет отсутствия ничуть, казалось, не изменились, только штамбы их были обернуты тряпками, а поверх них еще и целлофаном. Он узнал старательную руку отца.

Посреди сада шли глубокие следы к дому, и он подумал, что это, должно быть, отцовские следы. Пройдя мимо старого сарая, он очутился во дворе, перед большим каменным домом. Дом был построен без затей — крепкая кирпичная коробка с мрачными прорезями небольших окон, нелюдимо глядящих на заснеженный двор. Но, вглядываясь в его непривлекательное обличье, человек испытывал сложное и глубокое волнение… И вдруг услышал он шорох в сарае — тотчас же резко обернулся и увидел отца. Тот стоял, держась за ручку двери, выпучив глаза и на сторону кривя широко раскрытый рот. Старик сразу же узнал в бородатом человеке родного сына. Дернул дверь, словно желая закрыть ее и спрятаться в сарае. Сын уронил портфель, шагнул к нему.

— Отец… что же ты. Принимай блудного сына, — с трудом произнес он то, что давно обдумывал сказать отцу.

Старик молчал, не выходя из темного сарая. Сын подступил ближе.

— Ну, давай хоть обнимемся, что ли, — сказал сын и протянул вперед руки.

Старик послушно выбежал из сарая и ткнулся, заколотился головою о плечо сына. Шапка со старика слетела, сын обхватил руками отцову голову и торопливо, жадно целовал его в лысую макушку, во впалые виски, над которыми развевались седые клочки волос. Но внезапно они разом отступили друг от друга. Оба дрожали, словно в лихорадке, старик дрожал так, что, желая, видимо, высморкнуться, никак не мог ухватить себя за нос. Сын поднял портфель, отцову шапку, надел ее на старика.

— А теперь, — просипел тот почти безголосо, — уходя отсюда… Не принимаю!..

— Что же ты, папа, — первым успокоившись, насмешливо промолвил сын. — Не успели встретиться, сразу же гонишь сына.

— Сына… Нету у меня… никакого сына.

— Ладно, я уйду… не беспокойся, — устало потупился молодой человек. — Только маму повидать…

— Мать-то… — Старик крякнул. — Она того… Ну поди, все сам увидишь.

— Папа, если хочешь… я денег тебе привез. Много, — сказал сын, прежде чем войти в дом.

Старик нелепо, быстро замахал обеими руками.

— Нет! Не нуждаюсь я… Не надо! — прокричал он шепотом, тыча сжатым костистым кулаком в сторону сына. — И так я… как в гробу теперь, заживо похороненный. Пенсию… пенсию свою стыжусь получать. За продуктами в другой город езжу… И все из-за тебя, негодный сын.

— Ну, как хочешь, — усмехнувшись, сказал молодой человек и отвернулся.

— Кажись, не учил я тебя воровать, — пробормотал старик, глядя в спину поднимавшегося на крыльцо сына.

И тот вдруг быстро обернулся. Глаза его свелись в щелки, борода прыгала.

— А этот дом, — спросил он тихо, злобно, — этот дом ты на свои трудовые построил, что ли? Много ли ты получал в своем эр-се-у, — произнес он раздельно, вкладывая презрение в каждый слог, — чтобы такой дом построить?

— Не наговаривай… подлец ты! Постыдись-ка, — сипел старик, задыхаясь. — Клевету свою… докажи сначала.

Он ловил ртом холодный воздух, который словно бы выталкивался обратно из горла, никак не входя в грудь. Он сел на дубовую колоду, стоявшую посреди двора, снял шапку и положил ее на колени.

Сын тоже сел на ступеньку, весь дрожа от возбуждения. Старая ненависть к отцу, идущая еще из детства, вновь всколыхнулась в нем. Он дернул шнурок на башмаке, снял его с ноги и стал вытряхивать набившийся туда снег. Вновь обулся и, уже успокоившись, насмешливо произнес:

— Доказывать излишне, папаша. Сам знаешь, что правда. Но я не собираюсь тебя обвинять. Ты на этот свет не родился графом, и в твоих подвалах не хранилось собственное вино в бочках. Ты жил как мог, свой шанс в жизни выбивал. Только не надо быть ханжой, папочка. Такие, как ты, всю жизнь берут потихоньку да помаленьку и благополучно доживают до старости, а я взял сразу, за один раз — вот и вся разница между нами.

Он поднялся на ноги и сверху вниз спокойно посмотрел на отца, который сидел, сгорбившись, уставясь на свои валенки. Невидимым потоком морозного воздуха приподняло клок спутанных белых волос над его лысой головою.

— Граф… — пробормотал старик. — Вино в подвалах… И кто только тебя научил?

— Нашлись учителя, — тотчас ответил сын. — Вспомни: кто тысячу раз толковал мне, что без денег, мол, ты не человек? Зажимал деньги, голодом морил меня в студентах. Я ведь выучился благодаря матери, не тебе. Три года лишних после пенсии бегала на свою фабрику, чтобы только облегчить мне существование. И вот теперь деньги у меня есть. Тебе никогда даже не снились такие деньги. Тебе бы за всю жизнь столько не заработать. Вот они тут, в портфеле. Так чего же ты не радуешься за меня? Негодным сыном называешь…

Отец не отвечал, не шевелился, застыв на месте, и сын оставил его в покое. Он вошел, пробравшись через холодную веранду, в полутемную кухню. На веревке возле печи висели грязные тряпки. На столе грудой лежала нечищеная картошка, рядом валялся молоток. Теплое кисловатое зловоние ударило ему в нос. Он обогнул печь и, раздвинув занавески, заглянул в спальню.

Мать лежала в постели. Полное бледное лицо ее едва было различить на светлой подушке, по ней разметались седые пряди волос. Лишь одни глаза темнели — они пристально, не мигая, уставились в лицо вошедшему.

— Мама, милая, прости, если можешь! Ты меня родила, и я умоляю тебя… — начал сын речь, которую также много раз в бессонные ночи повторял про себя.

Но, подойдя к кровати, он вдруг увидел, что мать не слышит и, пожалуй, даже не видит, хотя и смотрит на него в упор. В темном взгляде ее не было ни радости, ни боли, ни покоя, ни смятения, не было и тьмы безумия в этих глазах. Не были они и мертвы — в них ровно и равнодушно теплилась неосмысленная жизнь. Сын протянул руку, чтобы поправить волосы матери, и глаза ее тотчас же пристально уставились на эту руку. И он понял, что глаза эти следят только за тем, что движется вблизи перед ними. И, догадавшись об этом, сын замер, устало сгорбившись над безмолвным и неподвижным телом матери. И понял он также, что ему лучше было бы вовсе не приезжать сюда.

Вдруг он услышал, как во дворе стукнула калитка. Неслышно подскочив к окну, он осторожно выглянул из-за шторы. Двор был пуст. Метнувшись к другому окну, которое выходило на улицу, он увидел, как отец уходит куда-то, глядя себе под ноги и покачивая головой. Куда?!

Сын подошел к матери, торопливо поцеловал ее прохладное сухое лицо и заторопился к выходу. Прокравшись через веранду, он выглянул сквозь мутное намерзшее стекло во двор. Никого не было. Он вышел на крыльцо, тихо прикрыл за собою дверь и, сойдя по ступеням, направился в сторону сада…

Вскоре он снова ехал в автобусе — назад к станции. Пассажиров было немного, никто не разговаривал, только слышно было гудение мощного мотора да время от времени шипел компрессор, выпуская сжатый воздух.

Он покачивался, одиноко сидя на диванчике, положив рядом с собою портфель, и думал: куда ушел отец? Неужели, чтобы выдать его? Нет, непохоже. Может быть, в магазин за водкой? Или по какому еще неотложному делу… Или просто так, куда глаза глядят, в лес или в чистое поле, ослепнув от горя.

Безмолвные, разрозненно сидящие в автобусе пассажиры — почти одни женщины, молодые и старые — и пожилая толстая кондукторша с тремя большими родинками на круглом лице, и шофер автобуса, чей стриженый костлявый затылок виднелся сквозь стекло кабины, — все они были существами, сказочно могущественными в сравнении с ним. Могущество их заключалось в том внутреннем спокойствии, с которым они могли жить. Словно каждый из них владел документом, заверенным самыми верными печатями. И этот документ не купить ни за какие деньги.

В эту минуту он со всей ясностью представлял то, что его ожидает. Не тюрьма, не плаха и колесо, если бы они еще существовали, было самым страшным в том, что его ожидало. Он понял, что постепенно, все еще оставаясь телесно невредимым, как бы перестанет существовать для всего того, что в неисчислимом своем многообразии называется жизнью. И тогда он словно превратится в некий злой и чуждый для людей дух — и в этом исчезновении, уничтожении заживо, которое бесшумно постигнет его, будет наивысшая кара и печаль.

Он оглянулся на находящихся вместе с ним в этой машине. Его взгляд особенно задерживался на лицах женщин. Именно женщина, а не мужчина, в ком он вмиг предугадывал суровость, жестокость и силу, несла в себе отзвук на то чувство, которое внезапно и пронзительно охватило его. В его глазах возникло лицо бедной матери… Он вдруг ощутил бескрайнюю нежность, в которой растворялась и успокаивалась вся его гнетущая темная тревога.

И вновь представилось ему неузнаваемое, преображенное в своем беспросветном затмении лицо матери. Ее глаза, лишенные навсегда света любви и разума. А когда-то взгляд этих глаз был словно прохладная живая вода для его омертвелого детского сердца, опаленного страхом и ожесточением к отцу, который угрюмо властвовал дома, как властвует сильный и матерый хозяин-зверь в своей затаенной берлоге. И побои отца, которыми он, не стесняясь, в равной мере оделял и жену и сына, и злая нехорошая ругань его, и постоянная угроза, исходящая с его стороны, — все это предрасполагало к тревожной и молчаливой подавленности матери и сына. Но между ними была та горячая, безмолвная, потаенная и недоступная для власти отца нежность, которая помогала обоим выстоять в жестокие дни… И вот теперь, в эту минуту, прорвалась она снова к нему, чтобы утешить и обласкать его на прощание — бесконечная, вознесенная выше законов и человеческого суда, охраняющая от зла — материнская нежность.

И тут ему почудилось, что он ни от кого не убегает, а едет, направляется в какое-то обетованное, единственно безопасное для него место. Он взглянул в окно и увидел, что проезжает сейчас мимо знакомого села Рябуши. Проплыли невдалеке приземистые избы под двускатными железными и шиферными крышами, укрытыми белым покрывалом. Пошли заснеженные леса и поля. Замелькали светлые стволы березовой рощи, в глубине ее дальние серебряные деревья тихо кружились на белом ровном снегу.

БАБА ДОРА

1

Пока не приехала Бэла, баба Дора жила на веранде. Раньше у нее была отдельная комната в доме, но стало известно, что приедет племянница хозяина поступать в институт, и бабу Дору вместе со старым диваном перенесли на веранду. Были и другие комнаты, но в большой собирались по вечерам гости, в третьей спали хозяин с женой — вот и весь дом. Куда девать бабу Дору после, когда настанут холода, было пока неясно.

Но приехала Бэла, и все переменилось.

— Дядя! Тетя! Что это такое? — возмутилась она и, не желая никого слушать, перенесла постель старухи в маленькую дальнюю комнатку. Пришлось бабе Доре вновь возвращаться на свое прежнее место.

— Ах ты моя красавица! Огонь девка! — растроганно хныкал дядя. — Вся в мать! Ну просто копия! — Он обнимал Бэлу, прижимал ее к своему крутому животу и целовал в щеки, укалывая волосками густых маленьких усов.

Тетка промолчала — Бэла привезла большой, будто камнями набитый чемодан с разной южной снедью и насильно вручила ей все свои деньги. Почти двести рублей. К тому же тетке было неудобно перед чужими, что она выселила на веранду бабу Дору, мать умершего первого мужа, — всякий мог ее осудить, несмотря на то, что только из милости она столько лет продержала у себя эту бесполезную старуху.

Дядя с тетей уходили на работу, и Бэла, проснувшись, в одном купальнике расхаживала по дому, кормила бабу Дору, завтракала сама и потом выходила со своими книжками и тетрадками в сад. Там на раскладушке она лежала, подперев рукой щеку, и читала, а старуха в это время тихо дремала на кровати в полутемной комнате и, очнувшись порой, шептала свои молитвы.

Утомившись читать и разомлев под солнцем, Бэла глядела в землю и пальцем делала в ней прохладные норки. Когда на лбу и под глазами у нее выступал пот, она шла под душ, устроенный тут же, в саду, в виде будочки с железным баком на крыше.

Мокрая и веселая, вошла она однажды к старухе в комнату, принесла ей желтое яблоко, а другое грызла сама.

— Господу помолимся, — вздрогнув и приоткрыв глаза, произнесла баба Дора. — Это ты, Белочка!

— Ешь яблоко, бабуля, — сказала Бэла и протянула яблоко.

— Что ты, дочка! Где уж мне! Хлебец еле тру — зубов нету, восьмой десяток доживаю, слава те Христу-спасителю! — забормотала и закрестилась старуха.

— Так я через терочку! — решила Бэла, тут же побежала на кухню и вернулась с теркой, чашкой и чайной ложкой. Усевшись на утлый коврик на полу, она принялась за работу.

— Ешь, бабушка, в яблоках витамины, — говорила она потом, стоя на коленях у кровати и поднося к сморщенному рту старухи ложку с яблочной кашицей.

— Что ты, Белочка! Ай я ребенок? Дай-ко я хоть сяду. — Кряхтя, охая, она присела на постели и приняла чашку от Бэлы.

— Почему ты все лежишь, бабуля? — спрашивала Бэла. — Пошла бы на улицу посидела.

— А куда ходить, помирать уж надо, — возражала старуха, черпая ложечкой протертое яблоко и причмокивая от удовольствия.

— Здесь просто нечем дышать! Какой воздух, бабушка! — сказала Бэла. Она сидела на полу, раскинув длинные ноги, отклонившись назад и опираясь на руки.

— Господи, спаси и помилуй! Немытая ведь лежу, — ответила старуха.

— Так я сейчас тебя искупаю! — вскинулась Бэла, поднялась и снова весело поскакала на кухню.

На газовой плите согрела она два ведра воды, поставила к солнечной стороне веранды цинковую большую ванну, налила туда горячей воды, разбавила холодной и после вошла к старухе, напевая что-то на ходу.

— Вставай, бабуля, готово!

— Ох, господь сжалился надо мной, — бормотала старуха, поднимаясь с постели. — Думала, помру, тогда уж и помоют еще разочек. Подай-ко костыль.

— Зачем, баба Дора? Я тебе помогу. — Бэла подхватила старуху и понесла на руках. — Ну и легкая ты, бабуля! — смеялась она. — Ну, прямо как ребенок. Наш толстый Шамилька тяжелее тебя.

Бэла подвела старуху к дивану, развязала и сняла с нее головной белый платок с синими крапинками, сняла кофту, расстегнула и стала снимать платье. Раздев старуху и увидев ее тело, Бэла присела на корточки и закрыла лицо руками.

— Да что ты, Белочка? Напугалась? Да ведь все мы, старые старухи, такие, — принялась ласково успокаивать ее баба Дора.

— Бедная бабушка! Бедная бабушка! — прошептала Бэла и стала размешивать рукою воду в ванне, больно прикусив губы, чтобы не расплакаться.

Но, усадив бабу Дору в ванну, намыливая голову и взбивая пену в ее волосах, натирая мочалкой спину старухи, Бэла уже снова смеялась, разговаривая с ней, то и дело подливала ковшом горячую воду из ведра. Старуха сидела, зажмурив глаза.

— Тебе не холодно, бабуля? — спрашивала Бэла.

— А чего холодно? Ведь лето на дворе, — отвечала баба Дора. — Так ли я раньше мылась! Бывало, по три часа парилась, а еще выскочишь во двор да в снегу поваляешься. Зато и холода не боялись. Мы же, бабы в деревне, и не знали раньше, зачем теплые штаны и длинные чулки носют.

— Неправда! — смеялась Бэла. — А зимой как?

— И зимой. Бывало, поедешь за дровами в лес, а коленки задубеют, мороз лют! А только нагнешься, да потрешь-потрешь коленки рукавицей, да и бежишь дальше за санями.

Выкупав бабу Дору, переодев в чистое, Бэла уложила ее в постель, оставила блаженно дремать, а сама стала собирать тряпкой воду с крашеного пола веранды. Ведра с грязной водой она понесла через сад к канаве. Проходя по краю огорода, она заметила в соседнем дворе мужчину в полосатой пижаме, жадно смотревшего на нее. Он стоял неподвижно, в одной руке держал обрывок цепи, в другой — деревянную скамеечку.

Бэла рассердилась, вскинула голову и выпрямилась, но ей стало вмиг жарко от стыда: стыдно было даже просто идти, перебирая голыми ногами. Проходя обратно, Бэла краем глаза видела, что мужчина все еще стоит на своем месте, и тогда она собрала с раскладушки книги и ушла в дом.

2

Потянулись тихие дни августа, с томительной жарой, со звоном в ушах. Баба Дора начала вставать с постели и выходить с костылем на улицу. Она садилась на скамеечку возле калитки и осматривала всю улицу налево и направо. Бэла сдавала вступительные экзамены и часто уезжала в город с самого утра. Но к спаду полуденного солнца она неизменно появлялась со стороны станции. Тихо шла она по сонной дачной улице и с улыбкой подходила к бабе Доре — нарядная и красивая.

— Ну как, Белочка, сдала свой экзамен? — ласково спрашивала старуха.

— Сдала, бабушка, — отвечала Бэла и садилась рядом с бабой Дорой, морща под солнцем свой чистый широкий лоб. Надо лбом вились густые темные волосы.

— Ну и умница. Уж я-то за тебя все утро молилась.

Бэла приваливалась к плечику старушки и громко хохотала:

— Ну, бабушка! Разве можно? Надо было наоборот — ругать меня!

— Ругать? А чего же ругать? — не понимала старуха.

— А чтобы я сдала, не провалилась. Приметы не знаешь, бабуля!

— Да ведь бог-то поможет лучше, — убежденно и добродушно говорила баба Дора.

Низенькая, будто карлица, в белой кофтенке и длинной темной юбке, вся иссохшая и покореженная временем, она в эту минуту, однако, смотрела веселыми, живыми глазами. Брови у старушки были лохматые, сросшиеся и еще темные…

Вот и сегодня подошла Бэла к бабе Доре — будто из солнца сошла к ней, из его слепящего круга, в руке покачивается черная сумочка.

— Ты ела, бабушка? — спросила она.

— И-и, господи, спаси и помилуй! Много ли мне теперь надо, Белочка? У воробья корку отыму — вот и сыта.

— Нет, ты отвечай: ела или не ела?

— Бог послал мне заступницу, Христос-спаситель! Все о бабке заботишься, а бабку раньше никто не спрашивал, поела ли… Поела, красавица моя, пожевала я кашки.