Помоги проекту - поделись книгой:
Хотя было один раз, что именно на этом удостоверении Анна «погорела». Известно, что некоторые очень серьёзные документы имеют свои особенности или секреты. Вот и отправилась она однажды для «установки» кого-то, показала свою «корочку» и напоролась на не в меру бдительную гражданку, решившую, что Харитонова задаёт вопросы, не очень подходящие для «милиционерки». У неё возникла мысль: а вдруг это шпионка? Бдительная гражданка под каким-то предлогом предложила перенести встречу на следующий день и поспешила позвонить в МУР, поделиться своими вполне справедливыми сомнениями.
Назавтра по указанному адресу Анну уже ждали подлинные сотрудники угрозыска. Проверив её документы, обнаружили, как потом выяснилось, отсутствие какой-то условной точки. Стали допрашивать, кому-то звонить, что-то уточнять… Анна, следуя установленным правилам, чётко стояла на своём — мол, я сотрудник МУРа, и всё! Оно и понятно: стопроцентной гарантии того, что с ней общались именно сотрудники милиции, не было. Вдруг это какая-то хитрая операция того же Абвера? На войне всякое бывало…
Отчаявшись, Анна попросила разрешения позвонить по телефону, набрала номер своего отдела, но только в трубке раздался щелчок, означающий, что на том конце провода трубка снята, как милиционер перехватил телефон и с удивлением услышал: «Збраилов слушает!» — «Максимыч, ты?! — удивлённо воскликнул он. — Так это твоя девушка?» Оказалось, что Анну уже искали по всей Москве, и потому за ней тут же прислали машину.
Кстати, милицейский начальник потом расхвалил сотрудницу «соседей», как это называется в спецслужбах, и заявил, что ему бы таких, надёжных…
В общем, всяко случалось — и порой было очень даже непросто.
Достаточно быстро Харитонова — точнее, в отделе её знали под оперативным псевдонимом «Хаценко» (надо же было придумать такое, да ещё для молодой красивой женщины!) — завоевала прочный авторитет среди сотрудников. Про неё говорили, что она была очень дотошная, вытрясала из источников всё, что им было известно, до самых-самых мелочей. Узнавая о связях объекта, устанавливала адреса и этих «связей», ездила туда, уточняла. А потому её «установки» были наиболее полные, она чётко отвечала на все вопросы оперативного работника, поставившего ей задачу провести «установку». Сотрудники Управления особых отделов это ценили и указывали на своих заданиях: «Просим исполнить “Хаценко”». Что ж, как говорится, — на том и едут, кто везёт. Не будем, однако, забывать, что это было за время…
Но ведь и нормальная человеческая жизнь, вопреки войне, продолжалась. Осенью 1943 года Анна родила сына, которого назвали Валерием, в честь легендарного лётчика Чкалова[130]. Вообще, Анатолий был против детей — но только во время войны, понимая, насколько опасна «небесная» профессия лётчика… А вот после войны, говорил он, у них с Анной должно быть много-много детей, и причём все они должны быть похожи на маму.
30 мая 1944 года он вновь отправился в «партизанский край», на ещё не освобождённую от гитлеровцев территорию Белоруссии. Обыкновенный, рядовой полёт — вот только стихия в ту ночь разыгралась не на шутку. Над Москвой гремела гроза, и не только Анна никак не могла заснуть, сидела за столом и читала, но и мама её, Матрёна Осиповна, проснулась ночью от раскатов грома и долго молилась…
Ливень буквально захлестнул и тот подмосковный аэродром, где базировались транспортные «Дугласы». Лётчики, кроме одного экипажа, лететь в такую погоду отказались. Единственный экипаж, который вылетел в ту ночь, был экипаж лейтенанта Харитонова — Анатолий понимал, что партизаны ждут боеприпасы и продовольствие. К тому же в отряд следовало доставить женщину-врача для помощи раненым.
Но и там, на линии и за линией фронта, бушевала гроза. Низвергавшиеся с неба потоки заливали посадочные костры, сигнал для лётчиков, которые тщетно пытались разжечь партизаны. Озарённый призрачным светом молний самолёт метался между небом и землёй, его экипаж высматривал место посадки, но всё было тщетно. А потом «Дуглас» оказался в эпицентре стихии и, поражённый ударом молнии, свалился на землю огненным крестом. Теперь уже никакой дождь не мог потушить костёр из полыхающего топлива и взрывающихся боеприпасов… Только утром партизаны смогли подойти к месту трагедии. Останки девяти человек погребли в трёх гробах — в лесу, около деревни Хо-росты, Ленинского района Белоруссии…
Возможно, что гибель экипажа Харитонова спасла от наказания, вплоть до трибунала, тех лётчиков, которые отказались в ту ночь лететь на выполнение задания. Тут уже у них был «железный козырь»: мол, что, нужно было, чтобы и мы погибли, потеряли боевые машины?
Анна ещё две недели ничего не знала о судьбе своего мужа. Обычно он звонил ей по возвращении, а теперь, когда звонила в часть она, ей отвечали, что лейтенант Харитонов отправлен на открытие Второго фронта… Через две недели её пригласили на аэродром — и только тогда ей открылась страшная правда.
Анна была потрясена потерей горячо любимого человека. «Я сильно болела, — вспоминала она. — Начались галлюцинации. Увижу на улице лётчика, бегу за ним, хватаю за руку, он оглядывается, я вижу, что это чужой человек, отворачиваюсь и убегаю. Пропал голос…»
Ей даже предлагали лечь в психиатрическую больницу, но Анна отказывалась, чтобы не расставаться с сыном. К тому же в это время угасал от рака лёгких её отец, Кузьма Михайлович. Ему так и не сказали о гибели зятя, а он, быть может, и догадывался, только молчал, ещё более прежнего лаская внука, и Анна понимала, что ей следует быть с матерью.
На службе, как она вспоминала, к ней отнеслись с любовью и вниманием. Не только помогли получить ещё одну комнату и буквально мгновенно прописать свекровь, приехавшую с оккупированной территории, но и хотели временно перевести Анну из «установки» в «наружку» — наружное наблюдение. Если «установщики» работали в одиночку, то есть она нередко и неминуемо оставалась бы один на один со своими мыслями, то «наружники» ходили парами, парень и девушка (кстати, впоследствии они все переженились — но к Анне это отношения, можно понять, не имело), так что она была бы и не одна, и под наблюдением профессионально внимательного товарища, который в случае необходимости проинформировал бы руководство о том, что что-то не так, что ей требуется неотлагательная помощь. Чекисты ведь тоже отнюдь не железные люди…
Однако она подумала и отказалась, почувствовав, что ни по скромному своему характеру, ни по деликатному поведению не сможет там работать. «Наружник» — это особенная психология, нужно быть решительным, предприимчивым, а порой даже ушлым и нахрапистым. Попробуй, пройди интеллигентным образом — перед всеми извиняясь и расшаркиваясь — через толпу, в которой стремительно исчезает «объект». Тут надо буквально пробиваться…
В общем, Анна подумала, поблагодарила и отказалась. Начальник отдела полковник Збраилов особенно не настаивал: терять прекрасную «установщицу» не хотелось, а девушка она была разумная, и было ясно, что с горем своим она справиться сумеет. Впрочем, и по её профилю работы хватало — правда, характер этой работы постепенно менялся: война подходила к концу, агентуры противника становилось всё меньше, зато приходилось искать бывших гитлеровских приспешников, власовцев и прочее отребье, которые пытались замести следы и затеряться в «новой жизни», изображая из себя добропорядочных фронтовиков. Так, кстати, Анне удалось разыскать некоего аккордеониста, в своё время неотступно сопровождавшего генерала-предателя Власова[131].
Разное бывало, причём совершенно разное. Вот ещё один эпизод, описанный Анной Кузьминичной в её воспоминаниях:
«Однажды я получила “установку” на Капитолину Васильеву[132]: охарактеризовать её и связи — обычное, очень простое задание. Жила она со своей матерью где-то в районе шоссе Энтузиастов. Но в беседе с людьми, там проживавшими, я узнала, что Капитолина — лучшая пловчиха СССР, недавно вышла замуж и переехала с матерью к мужу по адресу: Гоголевский бульвар, дом 7. Поехала туда: огороженный двухэтажный дом, во дворе, в будочке, стоит солдат. Подхожу к нему и прошу пропустить меня к коменданту. “Подождите”, — вежливо отвечает солдат, а я оглядываюсь, не понимая, что это за здание. Вдруг ко мне подбегает офицер, который посмотрел моё удостоверение уголовного розыска и говорит:
— К нам больше не приходите!
— Почему?
— Узнаете в своём уголовном розыске! — офицер записал номер моего удостоверения и пошёл обратно в дом. <…>
Потом мне стало известно, что с Гоголевского бульвара позвонили Збраилову, который объяснил, что это была обыкновенная проверка для выдачи пропуска на трибуну Мавзолея. От Леонида Максимовича я узнала, что в этом особняке живёт Василий Иосифович Сталин, а Капитолина Васильева была его очередной женой»{156}.
Но это, пожалуй, было уже после войны…
За всё военное время Анна Кузьминична Харитонова ни разу не выезжала из Москвы в западном направлении — только на восток, на Урал, в эвакуацию. Но всё равно она являлась и считалась участником Великой Отечественной воины — правда, по причине пресловутого «режима секретности», только с 1992 года. Прошедшая война очень больно ударила по всей её семье, по родным и близким для неё людям.
«Мне часто задают вопрос, страшно ли было во время войны? Помню слова из популярной в те годы песни: “Ах война, война, что же ты наделала…” Во время войны погибли мой муж Анатолий Харитонов, мой брат Алексей Овсянников, два брата мужа. Отец умер 4 января 1945 года. Великий праздник Победы в майские дни 1945 года навсегда запомнился тем, кто пережил страшную, разрушительную войну. А все не вернувшиеся с войны остались в памяти, значит, они живы. Мы видим их на фотографиях в семейных альбомах. В День Победы 9 мая все идут счастливые, весёлые, а у меня это праздник радости и боли утрат, праздник “со слезами на глазах”…»{157}
Вот так вот…
9 мая, а потом и 3 сентября 1945 года страна наша отпраздновала Победу: сначала над гитлеровскими фашистами, потом над японскими милитаристами. Однако сотрудники советских спецслужб так и не вышли из боя — нужно было искать предателей, карателей, затаившуюся агентуру немецких разведок.
Но время и жизненные обстоятельства вносили свои коррективы в службу Анны Кузьминичны — как, разумеется, и всех других сотрудников. В сентябре 1952 года она была переведена в особый отдел Московского района ПВО, в сентябре 1954 года преобразованного в Московский округ ПВО, и там уже работала в отделе кадров. 1 ноября следующего года, в ходе очередных реформ, она была уволена с военной службы и продолжала работу в качестве, как это называлось, «вольнонаёмной», на должности старшего инспектора.
В конце того самого 1954 года стало известно о казни Виктора Семёновича Абакумова. Это сообщение неприятно поразило многих военных контрразведчиков и вообще сотрудников органов безопасности, но большинством было воспринято как-то абстрактно. Начальник очень высокого ранга, которого многие из его подчинённых никогда не видели — разве что на высокой трибуне из задних рядов переполненного зала, — он был бесконечно далёк для основной массы своих подчинённых. Не будем к тому же забывать, что с конца 1953 года начались казни руководителей и высокопоставленных сотрудников госбезопасности, в том числе и героев Смерша, внёсших очень большой вклад в достижение Великой Победы, ведомство сотрясали очередные реформы и реорганизации — к этому чуть ли не привыкли, и больше думали не о начальниках, а о себе самих.
Но ведь Анна Кузьминична встречалась с Абакумовым далеко не один раз, достаточно часто общалась с ним, видела его, что называется, в процессе повседневной деятельности. Вот почему произошедшее с Виктором Семёновичем стало для неё личной трагедией. В своих воспоминаниях она писала, никого не щадя, воздавая по заслугам каждому:
«В 1951 году был арестован министр госбезопасности Абакумов. На него накатал донос следователь по особо важным делам МГБ Рюмин. Как считали все чекисты, Михаил Рюмин — это полное ничтожество, последняя мошка в этой системе, полуграмотный, завистливый, патологически злой человечишка. Донос Рюмин передал Маленкову, а потом и самому Сталину. Абакумов надеялся, что Сталин разберётся в этой интриге и обязательно освободит его. Но 5 марта 1953 года Сталин умер, и у Абакумова не осталось никаких шансов на освобождение. Берия видел в Абакумове соперника, а Хрущёв боялся его до холодного пота, поскольку был самым жестоким секретарём ЦК Компартии Украины. По количеству расстрелянных Украина намного обгоняла все остальные республики СССР. Сталин бросил Абакумова в застенок по причине своей патологической подозрительности, а Хрущёв, добивая его окончательно, имел на то вполне веские личные причины: Абакумов про него всё знал…»{158}
…Через несколько лет Анна вновь вышла замуж — за бывшего своего начальника полковника Михаила Ивановича Зиберова, с которым прожили они душа в душу более сорока лет — до 1990 года.
Сорок лет она прослужила и проработала в военной контрразведке, а затем, выйдя на пенсию, активно включилась в работу Совета ветеранов.
…В 1996 году, впервые после войны, Анна Кузьминична пришла в свою родную 464-ю школу — на её 60-летие. Так получилось, что из всех собравшихся она оказалась самой старшей по возрасту: тех самых учителей, кто когда-то её учил, уже не было на свете — только их бережно сохранённые портреты на стендах, да пожелтевшие классные фотографии первых выпусков, да портреты ребят, не вернувшихся с полей Великой Отечественной войны… Согрело душу, когда услышала, как почтенная бабушка, некогда бывшая девочкой из какого-то младшего класса, сказала подругам, указывая на один из снимков: «А это Нюрочка Овсянникова. Она ездила с нами вожатой в пионерский лагерь, часто выступала в художественной самодеятельности. Однажды мой папа, услышав её пение, сказал, что это будет актриса».
Могла стать актрисой… Должна была стать учителем и, вполне возможно, дорасти до директора школы… Но судьба и время направили её по совершенно иному пути, в военную контрразведку, о чём она никогда не жалела.
Потом, когда выпускники собрались в актовом зале, именно Анне Кузьминичне, как, скажем так, «дуайену школы»[133] — в общем, самой старшей по выпуску, предложили выступить первой, рассказать о первых днях школы и о том, как впоследствии сложилась её жизнь. Про школу все слушали очень внимательно, но когда Зиберова сказала, что после института она стала не учителем, но сотрудником контрразведки «Смерш», в зале словно бы сгустилась гнетущая и какая-то неловкая тишина. Многие из тех, кто только что с интересом на неё смотрел, вдруг опустили глаза.
Что такое?! Анна Кузьминична смутилась. Промелькнула мысль: неужели что-то не так с её костюмом? Но тут раздался «глубокомысленный» мужской голос: «Смерш — это страшно!»
Реакция Зиберовой был мгновенной — она рассмеялась. Искренне, весело и чистосердечно. Стало понятно, что мозги слушателей были просто забиты «перестроечными» и «постперестроечными» измышлениями о советских спецслужбах… «Разве я страшная?» — спросила эта 75-лет-няя, невысокая, очень обаятельная и улыбчивая женщина. И все, посмотрев на неё, как-то смутились… А потом Анна Кузьминична достаточно долго рассказывала — в пределах возможного, разумеется, — о боевых делах военной контрразведки, о своих товарищах, о войне и послевоенном противостоянии спецслужб… Когда этот рассказ, который все слушали буквально на едином дыхании — всё-таки оставался у неё педагогический талант! — закончился, весь зал встал, и все стоя ей аплодировали. Директор школы в искреннем душевном порыве сгребла в охапку все цветы, предназначенные для выпускников, и вручила ей огромный букет…
…Анна Кузьминична Зиберова ушла из жизни в 2013 году, оставив сына и дочь, внуков и правнуков — и светлую о себе память. А ещё, в канун своего девяностолетия, она успела написать книгу «Записки сотрудницы Смерша», в которой рассказала обо всей своей долгой и прекрасной жизни. Издать эту книгу ей помогли нынешние военные контрразведчики — её ученики и молодые коллеги, её наследники.
«ПРАВДА О СМЕРШЕ» ГЕНЕРАЛА ИВАНОВА
Младший лейтенант госбезопасности (это соответствовало армейскому званию «старший лейтенант») Леонид Иванов, заместитель начальника отделения секретно-политического отдела Черновицкого областного управления НКВД Украины, встретил Великую Отечественную войну на границе с Румынией, страной, которая ещё в ноябре 1940 года присоединилась к оси Рим — Берлин — Токио. На пограничную заставу в Галиции Иванов прибыл для подготовки к переброске на ту сторону агента. Надо же было знать, что происходит у союзника агрессивной гитлеровской Германии.
Вечером 21 июня Леонид сказал начальнику заставы, что у него тут одновременно и служба, и курорт — красота и тишина. Пограничник отвечал, что, к сожалению, тишина эта ненадолго, и действительно, ранним утром следующего дня застава вступила в бой. Контрразведчик тоже стрелял по пытавшимся перейти границу румынским солдатам, вместе с пограничниками вжимался в землю при налётах бомбардировочной авиации противника. Застава дралась несколько дней и ночей, не пуская врага на советскую территорию…
К сожалению, ни номера той заставы, ни фамилии начальника, ни даже её местоположения сегодня уже не узнать. Зато в документах сохранилось описание боевых действий 79-го пограничного отряда НКВД с 22 июня по 2 июля 1941 года — отряд этот также дислоцировался на румынской границе, в легендарном Измаиле. В общем-то, везде было примерно одинаково:
«22 июня 1941 г. в 4 час. 30 мин. по пограничным нарядам и всем подразделениям отряда с румынской стороны внезапно был открыт ружейно-пулемётный, миномётный и артиллерийский огонь.
Немедленно перед всеми подразделениями границы была поставлена задача занять оборону и до выяснения обстановки огня не открывать. <…>
В 5.00 с румынских пунктов… по подразделениям отряда, а также по населённым пунктам… дополнительно был открыт артиллерийский огонь из орудий крупного калибра.
В ответ на огонь противника пограничные подразделения, части КА
Несмотря на поддержку с воздуха и бомбёжку с самолётов противника, огневые точки противника, румынские пикеты, расположенные в непосредственной близости к границе, нашим огнём были уничтожены, а уцелевшие небольшие группы войсковых частей противника обратились в бегство, найдя себе убежище в плавнях…»{159}.
Примерно так… Иванов готов был и дальше сражаться в рядах пограничников, но из Черновцов ему пришёл приказ возвращаться в управление. Пришлось подчиниться. Однако сразу по прибытии он подал рапорт с просьбой перевести его в военную контрразведку, на фронт, чтобы быть на передовой, продолжать своими руками бить врага. Просьба его была уважена, и Леонид получил предписание прибыть в особый отдел Одесского военного округа. 14 июля он приехал в Одессу, которая тогда, до первой бомбёжки, что произойдёт очень скоро, казалась совершенно мирным городом и очень ему понравилась. Хотя городов за свои без малого 23 года он повидал совсем немного, потому как парень был деревенский, из бедной семьи.
Подробности своего рождения Леонид Георгиевич описал в книге «Правда о Смерше», которую мы будем неоднократно цитировать:
«Я родился при форс-мажорных обстоятельствах, во время налёта банды Антонова[134] на село Чернавка в Тамбовской губернии 18 августа 1918 года. Мать моя, заслышав крики и выстрелы, поспешила с поля домой, но не дошла — я помешал ей своим появлением на свет прямо во дворе отцовского дома.
Село Чернавка — одно из крупнейших сёл Тамбовской губернии…»{160}
Был он в семье шестым ребёнком — кроме него, у родителей было ещё две дочери и три сына. Тамбовская земля была «оскудевшая», урожаи давала очень небольшие, хотя народ и трудился от восхода до заката, так что и Леонид, насколько он себя помнил, всё время работал на земле — и в Чернавке, и позже, когда в середине 1920-х годов семья перебралась в райцентр Инжавино, бывший, по сути, большим селом. Тяжело было, голодно: конфеты он первый раз в жизни увидел в подарке, который всем школьникам вручали 7 ноября 1927 года, в честь 10-летия Октябрьской революции. А школьникам стали бесплатно давать чечевичный суп и сладкий чай… Но главное, что в школе можно было получать знания, заниматься спортом и посещать драмкружок — то есть реально готовиться к новой жизни.
Окончив с отличием школу, Иванов поехал в Москву и без экзаменов был зачислен в Академию связи имени В.Н. Подбельского[135]: связь казалась делом новым и перспективным. Однако закончить обучение не удалось: в январе 1939 года Леонид был приглашён на беседу к оперработнику НКВД, который сказал, что органам требуются образованные и идейно убеждённые молодые люди. Тогда было принято решение призвать в НКВД порядка восьмисот коммунистов и комсомольцев с высшим образованием и студентов, причём Москва по этой разнарядке должна была набрать сто человек.
А далее — годичная учёба в школе НКВД, которую Иванов, как и среднюю школу, окончил с отличием. Приказом наркома Берии он, как единственный отличник, получил звание младшего лейтенанта госбезопасности, на ступень выше прочих — другие вышли сержантами госбезопасности (это соответствовало лейтенанту РККА), и получил предложение работать в Управлении НКВД по Москве и Московской области. Чувствовал он, что ли, что в столице ещё наслужится в будущем, или хотелось «боевой романтики», но вскоре он, практически вместе с нашими войсками, совершавшими освободительный поход на территории Бессарабии и Северной Буковины, прибыл в Черновцы. Службу в областном управлении НКВД начал помощником оперуполномоченного, через два месяца стал старшим опером, а в конце того же 1940 года — заместителем начальника отделения. За это время Леониду не раз приходилось сталкиваться и с боевиками ОУН, Организации украинских националистов, и с тесно сотрудничавшими с оунов-цами агентами и сотрудниками Абвера, немецкой военной разведки и контрразведки. То, как свистят над головой пули, он услыхал задолго до 22 июня 1941-го. Правда, тогда чаще стреляли из-за угла, а вот в первый день войны Иванов вступил уже в открытый бой…
В сторону Одессы с территории Румынии наступала 4-я румынская армия, которая ни по своей подготовленности, ни по уровню боевого духа не могла сравниться с «немецкими товарищами» — войсками группы армий «Юг» вермахта. Румыны отставали. По этой причине «5 августа в глубоком тылу противника началась оборона Одессы. Город защищали войска Отдельной Приморской армии и часть сил Черноморского флота, объединённые 19 августа в Одесский оборонительный район…
Приморская армия в начале обороны города была малочисленной. В августе она состояла лишь из двух стрелковых и одной кавалерийской дивизий. Затем была сформирована ещё одна — 421-я стрелковая дивизия. В состав армии вошли также два полка морской пехоты и несколько отрядов моряков-черноморцев общей численностью 8 тыс. человек. На 20 августа войска района насчитывали 34,5 тыс. человек…
Захват Одессы немецко-фашистское командование возложило на 4-ю румынскую армию, в составе которой на 10 августа имелось 12 дивизий и 7 бригад. К 20 августа она была усилена ещё пятью румынскими пехотными дивизиями.
Противник пытался взять город с ходу, но все его атаки были отражены. После 15 августа враг перешёл от наступления по всему фронту к нанесению ударов на флангах — с северо-востока и северо-запада. Однако контрударами защитники Одессы сорвали и эти его атаки»{161}.
Численность 4-й румынской армии со всеми усилениями составляла порядка 340 тысяч человек. По законам войны один обороняющийся солдат равен трём наступающим, но даже и при таком условии перевес в силах у противника был просто чудовищный.
Зато, как мы уже сказали, боевой дух румынского воинства был невысок.
Вот информация, полученная Особым отделом НКВД Южного фронта:
«…было установлено, что румынские солдаты переживают острую нехватку хлеба и что общее настроение румынские солдат — в бой не ходить.
Среди румынских солдат, и главным образом командного состава, имеются факты разложения, мародёрства, грабежа.
В разговоре румынские солдаты высказывают большую боязнь вступать в бой с советскими войсками…»{162}.
Одесса менялась на глазах. В результате немецких бомбардировок были уничтожены и повреждены несколько важных для жизнедеятельности города зданий и объектов, в том числе выведен из строя водопровод, так что возникли трудности с питьевой водой. На улицах появились баррикады и противотанковые ежи, витрины магазинов были закрыты мешками с песком. Там, где недавно фланировали беззаботные одесситы, теперь строем проходили пехотинцы, моряки, ополченцы.
Когда возникла угроза окружения города, было принято решение об эвакуации особого отдела округа, зато в Одессе формировался особый отдел Приморской армии, в составе которого было предложено остаться добровольцам. Иванов вызвался одним из первых. В этом особоргане он оперативно обеспечивал узел и полк связи. Вот что вспоминал Леонид Георгиевич:
«Мне, как имевшему незаконченное образование связиста, довелось заниматься диверсантами, активно нарушавшими связь. Устойчивая радиосвязь в то время ещё не была широко распространена, гораздо шире использовалась связь проводная, когда телефонный кабель поддерживался шестами. Что стоило человеку пройти вдоль кабеля и повалить поддерживающие его шесты? Это не требовало ни особого умения, ни специальных инструментов, ни ловкости. А воинская часть, оставшаяся без связи, представляет из себя боевую единицу весьма условно. Приходилось задерживать и диверсантов-одиночек, и группы, работавшие и под крестьян-косцов, и под военнослужащих, и под связистов. Большинство из них не ждало от задержания ничего хорошего и оказывало вооружённое сопротивление»{163}.
«Молодому» военному контрразведчику приходилось не только выявлять изменников и вражескую агентуру, но и проводить так называемые «активные мероприятия», действовать наступательно, а не только обороняться.
Так, наши бойцы задержали парнишку лет четырнадцати, который что-то высматривал на территории воинской части, привели его к Иванову. Леонид сумел разговорить парня и выяснил, что живёт он в занятом немцами селе неподалёку от Одессы и что абверовцы послали его через линию фронта с разведывательной задачей, а отказаться он не мог, так как родители его остались на той стороне. Тогда в оперативном отделе штаба была составлена очень грамотная дезинформация, которую смышлёный парень передал своим «хозяевам». Немцы не только поверили, но и вновь отправили «удачливого агента» через линию фронта — и, кажется, отправляли не один раз.
Были две женщины, которые ушли из Одессы к своим родственникам на оккупированной территории и были остановлены румынами, доставлены к командованию. На допросе они рассказали, что в город прибывают свежие воинские части, что повсеместно роются окопы и возводятся баррикады — в общем, Одесса продолжит сражаться… Эту информацию им передали особисты.
Между тем в ночь с 15 на 16 октября войска, по приказу Ставки, организованно и совершенно неожиданно для противника покинули город. В числе последних защитников Одессы, уходивших в Крым на пароходе «Волга», был Леонид Иванов. А немцы с румынами прождали ещё целые сутки, опасаясь, что будут встречены и контратакованы советскими войсками, и лишь затем вошли в город… Кстати, уже потом, в оккупированной Одессе, взорвался особняк, в котором захватчики устроили банкет — погибло от 250 до 400 офицеров и солдат противника. Мощные заряды в здании установили диверсанты НКВД, которым помогали особисты. Всё было сделано настолько аккуратно, что никто ни о чём не догадывался до той роковой для гитлеровцев минуты, пока не сработал радиовзрыватель.
Леонид тогда уже находился в Крыму. Пароход пришёл в Севастополь, оттуда пошли на Феодосию, после чего была эвакуация через Керченский пролив. Однако затем наши войска вновь возвратились на Крымскую землю: 25 декабря 1941 года началась Керченско-Феодосийская десантная операция.
«Керченско-Феодосийская десантная операция была составной частью контрнаступления советских войск, развернувшегося в декабре 1941 г. на всём советско-германском фронте, и проводилась на основе единого стратегического плана Верховного Главнокомандования. Как и разгром вражеских войск под Ростовом и стойкая оборона Севастополя, она оказала непосредственное влияние на изменение обстановки на юге советско-германского фронта, внесла достойный вклад в общий зимний успех Красной армии»{164}.
«Замысел операции состоял в том, чтобы одновременной высадкой 51-й и 44-й общевойсковых армий в район Керчи и в Феодосийский порт окружить и уничтожить Керченскую группировку противника. В дальнейшем предполагалось развить наступление в глубь полуострова, деблокировать войска Севастопольского оборонительного района и полностью освободить Крым»{165}.
Войска с Таманского полуострова прибывали в Крым на пароходах, баржах и военно-морских судах, а также, что ныне почему-то забыто, по льду Керченского пролива. Усилиями военных инженеров Крымского фронта, начальником которых был полковник Смирнов-Несвицкий[136], было проложено восемь колонных путей, и по ним на полуостров переправили 6 стрелковых и 1 кавалерийскую дивизии, 2 стрелковые бригады, 15 зенитных дивизионов, 1 артиллерийский полк и 17 различных батальонов, всего порядка ста тысяч человек. Это — крупнейшая ледовая переправа в наступательной операции за всю историю войн.
Иванов, который оперативно обеспечивал 3-й батальон 13-й отдельной стрелковой бригады, переправлялся на барже, которую он, очевидно, спас — какие-то бойцы, сидевшие в трюме, умудрились развести костёр прямо на ящике с боеприпасами. Не без труда, но удалось заставить их потушить огонь…
Как известно, бои на полуострове, продолжавшиеся до конца мая 1942 года, завершились поражением. Причин тому много, пересказывать не будем. Да это и не был уровень Иванова. Ему следовало знать, что происходит в батальоне — к примеру, вовремя обнаружить бойцов, вынашивавших, что называется, «изменнические намерения». Таких обычно определяли куда-нибудь подальше от передовой, чтобы не было соблазна… Однако солдат по своей природе — человек хитрый, недаром вошла в поговорку «солдатская смекалка». Вот и особисту однажды стало известно, что несколько друзей повели «изменнические» разговоры лишь затем, чтобы просто оказаться в тылу… Хитрость не удалась.
Но всё равно, что на передовой, что в тылу — условия там были жуткие. Тем более что 8 мая гитлеровцы перешли в решительное наступление, и через десять дней остатки наших войск были прижаты к берегу Керченского пролива — осыпаемые артиллерийскими снарядами, поливаемые пулемётным огнём. Многие пытались спастись вплавь, но из-за холодной воды и сильного течения это было бессмысленно, люди тонули… Леонид Георгиевич вспоминал:
«Началась настоящая агония. В нашем распоряжении оставалась небольшая полоска берега — в 200–300 метров. При появлении немецких цепей я встал за большой валун и решил застрелиться, чтобы не попасть в плен. В этот момент на небольшой высотке, совсем рядом, неожиданно появился здоровенный моряк в бушлате, брюках-клёш, бескозырке. Потрясая автоматом, он громко закричал:
— Братцы! Славяне! Отгоним гадов-немцев! Вперёд! За мной! У-р-р-ра!
Наверное, никто не обратил бы на него внимания, но тут, рядом, неизвестно откуда, появился военный оркестр и заиграл “Интернационал”. Все военнослужащие, здоровые и раненые, в едином порыве рванулись на врага и отогнали его на 3–4 километра от берега»{166}.
Сцена — для советского кинофильма, но ведь именно так и было! Мы хорошо знали Леонида Георгиевича и подтверждаем, что он бы врать не стал.
После той атаки Иванов встретил своего начальника, который приказал ему отправляться в район косы Чушки, чтобы обеспечивать эвакуацию раненых.
Задача была сложнейшей: не только обеспечить порядок на пирсе, но и не допустить к эвакуации, в ущерб раненым, тех, кто способен носить оружие. Была ситуация, когда четверо здоровых солдат-кавказцев принесли носилки, на которых лежал человек с четырьмя «шпалами» на петлицах и с перевязанной головой; сказали, что это — полковник, командир дивизии. Настороженный взгляд лежащего смутил Леонида, он потребовал снять бинты. Никакого ранения не оказалось. Тогда все вокруг стали кричать, что особист должен расстрелять негодяя — такое право у него есть, а не то ему самому придётся плохо. Иванов отвёл полковника (или кто это был?) на край пирса, достал пистолет — и увидел, что этот человек мгновенно стал седым. «Я выстрелю мимо, — сказал контрразведчик, — ты падай в воду, а дальше — как получится…»
Леонид ушёл из Крыма с последней шхуной, и получилось это совершенно случайно. Капитан, не раз видевший его на пирсе при погрузке раненых, велел ему подняться на борт, потому как больше сюда уже никто не придёт… Перегруженная шхуна чудом добралась до косы Чушки на том берегу, а далее Леонид «пешим порядком» прошёл более двухсот километров до Краснодара, где находился особый отдел Северо-Кавказского фронта.
Иванов был в форме — точнее, в том, что от неё осталось, со знаками различия, при нём были документы и оружие, так что никаких претензий со стороны руководства к нему не было. Служба продолжалась. Сначала — старшим опером особого отдела 302-й дивизии, затем — 51-й армии. Армия эта воевала в Крыму, где в мае 1942-го погиб её командующий генерал Львов[137], затем её части были эвакуированы на Кубань, а потом перегруппированы на реке Дон, чтобы прикрыть Сталинградское направление. Обстановка здесь катастрофически ухудшалась, и вскоре Леонид понял, что попал, как говорится, из огня да в полымя.
«Военные действия на советско-германском фронте возобновились в первой декаде мая. Они развивались не в пользу Красной армии. Начатые советским командованием наступательные операции под Харьковом и Любанью, оборонительная операция в Крыму и в районе Ржев — Вязьма, а также попытка уничтожить противника под Демянском окончились поражениями. Вермахт вновь завладел стратегической инициативой. Особенно тяжёлые последствия имел провал Харьковской наступательной операции (12–24 мая 1942 г.). В ходе её войска Юго-Западного и Южного фронтов потеряли 277 190человек, из них 170958 безвозвратно… Это способствовало возникновению благоприятных условий для завершения подготовки и перехода в наступление 29 июня 1942 г. группы армий “Юг” (операция “Блау” — “Голубая”). Согласно плану операции, две группы немецких войск ударами с северо-востока из района южнее Орла на Воронеж и из района Харькова в восточном направлении должны были окружить и уничтожить противостоящие им советские войска, затем двинуться вниз по течению р. Дон на юг, соединиться под Сталинградом с третьей группой немецких войск, наступавших из района Таганрог — Артёмовск, захватить Сталинград и всеми силами нанести сильный удар на Кавказ с целью овладеть нефтеносными районами и осуществить “переход через Кавказ”»{167}.
Леониду было приказано взять автомашину и нескольких бойцов и отправляться в степь, чтобы останавливать там группы отступающих военнослужащих и направлять их на сборный пункт в районе Сталинграда.
Кого только не пришлось встречать тогда посреди степей! Встретился пожилой человек в крестьянской одежде — он оказался командиром полностью разбитой дивизии, предъявил свои документы и Золотую Звезду Героя Советского Союза. Особисты наткнулись на большой, свыше тысячи человек, отряд, которым командовал полковник Макарчук[138]. Выслушав Иванова, полковник ответил, что обязательно придёт на сборный пункт, но сначала уничтожит немецкое подразделение, обнаруженное его разведкой. А вот в селе Зимовники ночью был задержан мотоциклист в немецкой форме и с наградами, как оказалось — местный житель, полгода воюющий за гитлеровцев. При себе он имел фотографии казней советских граждан, в которых участвовал… Так как вёл он себя нагло и, вроде, пытался бежать, то часовые забили его сапёрными лопатками, в чём поутру и повинились перед Ивановым. Леонид был обязан сообщить об этом самосуде в прокуратуру, но там, как говорится, информацию «приняли к сведению» — без последствий… Почти ежедневно особисты сталкивались и вступали в бой с немецкими патрулями и разведгруппами, задерживали вражеских агентов.
«В боях за Сталинград в августе 1942 года военные контрразведчики “арестовали и разоблачили 110 немецких шпионов”. Из них 97 человек было задержано на линии фронта, 3 человека — “в тылу фронта и сборно-пересылочных пунктах” и 10 человек — “разоблачено агентурным путем”»{168}.
В эту работу внёс свой достойный вклад и Леонид Георгиевич Иванов.
Как раз в то время, в конце июля, Верховный Главнокомандующий подписал свой знаменитый приказ № 227.
Вот что вспоминал по этому поводу генерал-майор Иванов:
«Приказ № 227 имел прямое, непосредственное отношение и к особым отделам. С учётом изменившихся требований и, в целом, обстановки, многое надо было срочно менять в своей работе, и вообще, работать активнее и изобретательнее. Вскоре после издания этого приказа мы получили указание собрать информацию о реакции личного состава частей и соединений на этот приказ…
В целом приказ № 227 личным составом одобрялся. Но были высказывания, что приказ опоздал, что издать его надо было раньше, после трагедии на Юго-Западном фронте, когда был сдан город Харьков. А дело дошло до крайней точки, чего нельзя было допускать.
Другие высказывали мнение, что теперь бойцы будут находиться как бы между двумя огнями — впереди немцы, а сзади свои. Высказывались опасения, что в результате ошибок, которые могут быть допущены в сложной боевой обстановке, будет неправомерно применяться оружие. Отмечалось, что нет чёткого перечня причин, по которым офицеры могут направляться в штрафбаты, а солдаты в штрафроты, что также может привести к необоснованным решениям.
Но ещё раз повторяю, приказ № 227 был встречен с одобрением»{169}.
Зато сегодня о нём можно прочитать немало негативных отзывов. Повторять не будем, и без того в зубах навязло. Но, что интересно, в приказе есть два абзаца — один большой, другой всего на две строки, которые тщательно обходят и, назовём их так, сторонники приказа, и его противники. Там сказано:
Поделиться книгой: