Герои «СМЕРШ»

На ивановской текстильной фабрике имени Н.А. Жиделёва[111] — высокопоставленного хозяйственного работника, в то время здравствовавшего и успешно трудившегося в Москве, — Пётр Анфимович Жидков был человеком известным: он редактировал здесь многотиражную газету «Массовик». Подобные издания, именуемые «многотиражками», выпускались при советской власти практически на всех крупных предприятиях, имея задачу доносить до производственников оперативную информацию о происходившем на их заводе или фабрике. В областных или городских масштабах подобные «локальные» сообщения интересны далеко не всем, а вот в трудовом коллективе многие хотели получать достоверные сведения о том, что происходит в соседнем цеху, как выполняет предприятие государственные задания, кто считается лучшим в своей профессии, ведь об этом (если, конечно, не о футболе) чаще всего и говорят рабочие в курилке или работницы в заводской столовой. Приятно также увидеть на газетной полосе свой портрет, как передовика производства, и принести свежий номер домой, показать родным и соседям. Критика в многотиражной газете тоже играла свою положительную роль — кому нравится, когда тебя «ославят» на всю фабрику?

Хорошая «многотиражка» пользовалась в коллективе любовью и уважением. Были, конечно, такие газеты, что назывались «брехунками» и никакого авторитета среди рабочих не имели. Авторитет печатного издания в первую очередь зависел, разумеется, от тех людей, которые его выпускали — от маленькой, в 2–3 человека, редакции. Если это были профессионалы, знающие своё дело и душой за него болеющие, то всё получалось как надо — у газеты был на предприятии большой авторский актив, корреспонденты знали, как объективно осветить ту или иную тему. Когда же кто-то приходил в журналисты лишь потому, что считал, что легче и приятнее сидеть в редакционном кабинете, нежели стоять у станка, — то он к рабочему человеку подойти боялся, а всю информацию получал в парткоме, в завкоме или у руководства. Начальство же, как известно, почти всегда предпочитает положительную информацию о работе своего предприятия…

Пётр Жидков был настоящим профессионалом. Он и родился-то здесь, в «текстильном крае» — городе Иванове-Вознесенске, который потом будут называть просто Ивановом (в том самом, о котором пелось в некогда популярной песне, что «Иваново — город невест»), — 8 июня 1904 года. Семья была рабочая и, как тогда заведено, многодетная — у Петра было семь братьев и сестёр. К труду он был приучен с детства, уже в 15 лет работал сапожником в железнодорожных мастерских, в 17 пришёл на ткацкую фабрику «Красная Талка». Затем в годичной профтехшколе в Москве получил своё «базовое» техническое образование и начал работу на Ивановском меланжевом комбинате, только что построенном. Однако трудился Жидков там не слишком долго, так как вновь был направлен на учёбу — теперь в Ленинград, в Коммунистический институт журналистики имени Воровского[112]. Существовал такой с 1930 по 1941 год.

Закончив учёбу, Пётр возвратился в родные края и тогда-то был назначен редактором «многотиражки» на фабрике Жиделёва. Профессиональное образование и опыт позволяли ему на равных общаться что с рабочими, что с инженерами. В фабричной «многотиражке» корреспонденту без знания специфики производства делать нечего, иначе обведут его вокруг пальца, а потом ещё и засмеют, читая всякие нелепости в газетной публикации. Зато Жидкова в коллективе знали и уважали, считали его своим, доверяли, в случае нужды обращались в редакцию за советом и помощью, а порой шли туда и в поисках справедливости. В те времена журналистская профессия была очень и очень уважаемой. (Не стоит удивляться: понятия «заказной» или «проплаченный» материал, «скрытая реклама» сотрудникам «партийной и советской печати» были неведомы.) К тому же Пётр и как личность вызывал симпатии окружающих.

Автор вошедшего в книгу «Военные контрразведчики» очерка, посвящённого Жидкову, уже в 1980-е годы побывал на фабрике имени Жиделёва, встретился там с ветеранами труда, расспрашивал их о Петре Анфимовиче. В книге остался такой отзыв:

«Уж очень светлой души человек был наш редактор, — вспоминают о нём пожилые рабочие, — тянулись люди к нему. Улыбчивый, общительный. И в текстильном деле толк понимал»{138}.

Вот так он и работал — а потом началась война. В июне 1941 года Жидков надел военную форму, однако с петлицами не армейского командира или комиссара, как подавляющее большинство мобилизованных инженеров и служащих, но сотрудника НКВД. Пётр вызвал естественный интерес у военных контрразведчиков: человек с высшим образованием, опытный журналист — значит, должен суметь и «разговорить» собеседника, и внимательно его выслушать, а затем грамотно и толково написать оперативный отчёт. Запас необходимых оперативных знаний он получил на соответствующих курсах НКВД — ну и, как говорится, вперёд. На фронт Жидков был направлен через год, в июне 1942-го.

Это было жуткое время. Пожалуй, лучшей его характеристикой можно считать слова из преамбулы знаменитого приказа народного комиссара обороны СССР № 227, написанного лично Верховным Главнокомандующим Сталиным:

«Враг бросает на фронт всё новые и новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперёд, рвётся в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и сёла, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге, у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге, и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуй-ки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникёрами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьёзного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамёна позором.

Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную армию, а многие из них проклинают Красную армию за то, что она отдаёт наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток…»{139}

Жуткие слова! Можно признать, что никогда ранее наше руководство так честно и откровенно с народом — ну, хотя бы с той его частью, что называется армией, — не говорило. Хотя в вышеупомянутом приказе, который в армии окрестили «Ни шагу назад», ни слова не сказано про особые отделы, внимательный читатель может сделать вывод, что очень многие его положения напрямую касаются военных контрразведчиков.

В то самое время Пётр Анфимович и оказался, в общем-то, на передовой — оперуполномоченным в особом отделе 59-й танковой бригады, которая вела тяжёлые бои на Брянском фронте. К сожалению, документы об этом периоде его службы отсутствуют — какое именно подразделение оперативно обеспечивал Пётр Жидков и что делал, этого мы сказать не можем… Зато хорошо известна информация, касающаяся осени 1943 года, того периода Великой Отечественной войны, который вошёл в историю как «Битва за Днепр».

В то время старший лейтенант Жидков был оперативным уполномоченным отделения контрразведки «Смерш» 71-й механизированной бригады, входившей в состав 9-го механизированного корпуса 3-й гвардейской танковой армии, которой командовал легендарный танкист Павел Рыбалко[113], тогда ещё — генерал-полковник.

Масштабы работы Петра Жидкова были гораздо скромнее: он оперативно обеспечивал 3-й мотострелковый батальон 71-й бригады. Чтобы было понятно, уточним, что «механизированная бригада состояла из танкового полка, 3 мотострелковых батальонов, миномётного и артиллерийского дивизионов, подразделений обеспечения и обслуживания»{140}. Можно также сказать, что тогдашний штат батальона составлял 650 человек.

Итак, осенью 1943 года войска 1-го Украинского фронта, которым командовал 43-летний генерал армии Ватутин[114], получили приказ вести наступление в сторону столицы Украины. Однако попытка наступления с букринского плацдарма успехом не увенчалась, и Ставка дала командованию фронта указание перенести основные усилия на лютеж-ский плацдарм. Были пересмотрены ранее составленные планы, перегруппированы силы, и теперь основной удар на Киев — с того самого лютежского плацдарма — должны были наносить 38-я общевойсковая и 3-я гвардейская танковая армии.

«3-я гвардейская танковая армия генерала П.С. Рыбалко и 1-й гвардейский кавалерийский корпус генерала В.К. Баранова[115] должны были войти в прорыв в полосе 38-й армии и развивать наступление в юго-западном направлении с задачей выйти в район Фастов, Белая Церковь, Гребёнки»{141}.

«Танкобоязнь», охватившая многих наших воинов в 1941 году, давно была излечена — кажется даже, что она, напротив, постепенно переходила на ту, германскую сторону. Вот тезисы доклада перед рейхсляйтерами[116] и гауляйтерами[117], к которому как раз в то время готовился начальник штаба оперативного руководства вермахта генерал Йодль[118]:

«Русская пехота, несмотря на заметное улучшение боевой подготовки, продолжает утрачивать свою боеспособность, однако наряду с этим резко улучшается вооружение войск (автоматическое и тяжёлое пехотное оружие). Усиленными темпами воссоздаётся русская артиллерия <…>.

Создаются оперативные танковые объединения для выполнения широких задач (прорыв в глубину, охват и уничтожение противника). Массированное применение танков. В большом числе формируются специальные части (танковые полки, миномётные полки)»{142}.

Всё вышеизложенное звучит не только истерично, но и нелогично. С чего это, например, «русская пехота продолжает утрачивать свою боеспособность»? И как это она, если такая «небоеспособная», уверенно громит части вермахта?

Кстати, уточним, что перед началом наступления 71-ю механизированную бригаду принял под командование полковник Владимир Васильевич Луппов[119], в годы Первой мировой войны бывший подпоручиком, а в 1938 году отсидевший за это — точнее, по каким-то подозрениям или доносам — порядка ста дней в тюремной камере… Но всё, к счастью, прояснилось, и полковник был полностью оправдан. Он возвратился в строй, преподавал в Военной академии имени Фрунзе, а с началом войны отправился на фронт. Теперь Луппов принял бригаду…

Однако обратимся к событиям глобального масштаба:

«Получив директиву Ставки, штаб фронта начал усиленную подготовку операции. 25 октября были отданы распоряжения по перегруппировке войск на правое крыло фронта, уточнены маршруты и места переправ. Перегруппировке подлежали 3-я гвардейская танковая армия, 7-й артиллерийский корпус прорыва, 23-й стрелковый корпус, а также ряд инженерных, артиллерийских соединений и частей… Задача была сложной. Предстояло сначала в короткий срок скрытно переправить с букринского плацдарма сотни танков и самоходно-артиллерийских установок, орудий, бронетранспортёров и автомобилей, потом совершить почти двухсоткилометровый марш вдоль фронта и, наконец, преодолеть Десну и снова переправиться через Днепр на лютежский плацдарм.

…Успеху перегруппировки способствовали умело проведённые мероприятия по маскировке своих войск и дезинформации противника. Передвижение войск производилось только ночью, запрещалось открывать огонь без разрешения старших командиров, а также разводить костры на привалах, все танки и машины передвигались только с затемнёнными фарами. По указанию штаба фронта на букринском плацдарме вместо убывших в другой район танков и орудий были расставлены макеты, продолжали работать радиостанции 3-й гвардейской танковой армии. Одновременно имитировалась подготовка наступления на правом крыле фронта в полосе 13-й армии».{143}

Задачу по дезинформации противника как раз и решали сотрудники Смерша — в том числе, разумеется, и Пётр Жидков. Стояли перед ним и другие вопросы, среди которых на первое место выходило ограждение обеспечиваемого им подразделения от вражеской агентуры. Не стоит думать, что после разгрома немецких войск под Курском и в период стремительного наступления наших войск по территории Украины гитлеровские спецслужбы резко понизили свою активность, а в разведцентрах, находящихся на временно оккупированной советской территории, думали лишь о том, как бы побыстрее унести ноги. Нет, работа продолжалась — причём по-немецки аккуратно, методично и добросовестно, о чём свидетельствует ориентировка, подписанная 19 октября 1943 года наркомом госбезопасности Украинской ССР Савченко[120]. Он сообщает о выявлении пункта немецкой военной разведки, действовавшего под прикрытием подразделения тайной полевой полиции (ГФП):

«Установлено, что работники этого разведпункта, находясь на полугласном положении, вели разведывательную работу, проводя вербовки агентуры из числа военнопленных Красной армии и гражданского населения, которую перебрасывали через линию фронта в наш тыл. В тесном контакте с ГФП этот разведпункт выполнял и контрразведывательные функции.

Личный состав разведпункта состоял из предателей, в прошлом советских граждан различных кавказских национальностей. К работе разведпунктами привлекались дети в возрасте 12–14 лети девушки-подростки 14–16 лет. <…>

Работники разведпункта лично неоднократно переходили линию фронта в тыл Красной армии для выполнения особо важных разведывательных заданий. <…>»{144}

Вот такая была ситуация… Контрразведчик должен был проверить и всех возвратившихся из плена военнослужащих, и гражданских лиц, остающихся жить вблизи от места дислокации подразделения, и тех детей, что в разное время прибились к полевой кухне… А ведь это безумно сложно: подозревать чуть ли не всех и каждого, да вот только по-иному нельзя — до того момента, пока не проверил и не убедился. Ведь в батальоне было шесть с половиной сотен человек. Дай-то Бог, чтобы все они были замечательными советскими людьми, истинными патриотами, сознательно идущими в бой за Родину… Достаточно ведь всего одного мерзавца-предателя, чтобы погубить не только весь этот батальон, но и всю бригаду, а то и сорвать целую операцию. Если легендарный «товарищ Сухов» из блистательного кинофильма «Белое солнце пустыни» один целого взвода стоил, а то и роты, то один хороший агент или профессиональный разведчик может сработать за целую армию. Или, просто-напросто, целую армию погубить. Тем более что механизированные соединения выполняли особые и весьма ответственные задачи. Вот что по этому поводу говорилось в приказе «О боевом применении танковых и механизированных частей и соединений», подписанном Народным комиссаром обороны СССР 16 октября 1942 года:

«1. Отдельная механизированная бригада является тактическим соединением и используется армейским командованием как подвижной резерв.

2. Механизированная бригада в наступлении дерзкими стремительными действиями накоротке выполняет задачи по захвату и удержанию важных объектов до подхода основных сил, действующих на данном направлении.

В частной наступательной армейской операции механизированная бригада выполняет задачи развития успеха.

Механизированная бригада может также выполнять задачи надежного обеспечения фланга наступающих частей»{145}.

Понятно, что своевременно переданная агентурная информация вполне может привести этот «подвижной резерв» и в засаду, и на минное поле… Задача сотрудника Смерша — не допустить никакой утечки информации.

Между тем на театре военных действий происходило следующее:

«Командующий фронтом с целью усиления удара в течение 4–5 ноября ввёл в сражение 3-ю гвардейскую танковую армию, 1-й гвардейский кавалерийский корпус, вторые эшелоны и резервы общевойсковых армий, в том числе 1-ю чехословацкую отдельную бригаду. От командиров танковых корпусов командующий фронтом потребовал стремительно продвигаться вперёд, не боясь отрыва от пехоты, уничтожать очаги сопротивления, сеять панику в стане врага, безостановочно преследовать его и освободить столицу Украины.

Ввод в сражение новых сил позволил полностью прорвать тактическую зону обороны противника. В ночь на 5 ноября войска фронта устремились на юг. Танки двигались с зажжёнными фарами, включёнными сиренами, ведя интенсивный огонь из пушек и пулемётов. Гвардейцы-танкисты, преследуя отступавших гитлеровцев, к утру перерезали шоссе Киев — Житомир. Главная коммуникация, питавшая киевскую группировку с запада, оказалась перехваченной»{146}.

Советские бронетанковые части наступали стремительно и безостановочно. Однако солдаты вермахта, воюющие ещё с 1939 года, хорошо знали, как бороться с неприятельской бронетехникой. Самый эффективный способ — отсекать от танков пехоту, которая защищает боевые машины от «фаустников», от обвешанных гранатами «панциргрена-деров», расчётов противотанковых ружей и прочих малоуязвимых для танкового вооружения бойцов — вплоть до расчётов противотанковых пушек, которые можно весьма успешно замаскировать на местности. Ну а после того, как танки остаются без пехотной поддержки, следует бросать все силы на их уничтожение.

В соответствии с полученным приказом, танки 74-го отдельного танкового полка 71-й бригады далеко оторвались от сопровождающей их пехоты, и немцы не замедлили этим воспользоваться. Ранним утром 6 ноября в районе села Хотов (Хотив), это Киево-Святошинский район Киевской области, 3-й батальон был встречен немецкой пехотой и с ходу вступил в бой.

Есть вот такое описание подвига старшего лейтенанта Жидкова:

«…в бою в районе села Хотов… противник попытался отсечь наступающую вслед за танками пехоту. Среди солдат началась паника, бойцы залегли, и тогда старший лейтенант Жидков проявил мужество и героизм, личным примером поднял солдат в контратаку. В рукопашном бою уничтожил нескольких гитлеровцев, но и сам погиб от осколка гранаты. Его действия обеспечили прикрытие фланга батальона»{147}.

Впечатляет. Но откуда автор взял такие подробности — мы не знаем. Есть два документа, в которых всё рассказано несколько суше, но, очевидно, точнее. Это, во-первых, спецсообщение ОКР «Смерш» 3-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта от 21 ноября, подписанное начальником этого отдела гвардии подполковником Мастицким[121]:

«6 ноября 1943 г. в 5 часов утра на развилке дорог у населённого пункта Хотив Киевской области были обнаружены немцы; 3-й батальон 71-й мехбригады, обслуживаемый старшим лейтенантом Жидковым, вступил в бой. Немцы, обороняясь, бросали ручные гранаты, одной из которых был убит т. Жидков. Тело т. Жидкова похоронено 6 ноября сего года в районе населённого пункта Хотив.

Командованием 71-й мехбригады оперуполномоченный старший лейтенант т. Жидков П.А. посмертно представлен к правительственной награде — присвоению звания Героя Советского Союза»{148}.

Во-вторых, это наградной лист, помещённый на сайте Межрегиональной общественной организации «Ветераны военной контрразведки». Краткое описание подвига оперработника в нём выглядит так:

«В бою за населенный пункт Хотов ст. л-т Жидков, первый в цепи бойцов, бросился на немцев и 2-х немцев убил и захватил одного в плен.

В дальнейшем, увлекая бойцов, стал преследовать немцев вдоль шоссе, чем быстро обеспечил прикрытие левого фланга колонны бригады, дав этим возможность ворваться в Хотов и захватить его.

Во время боя на шоссе ст. лейтенант Жидков погиб смертью храбрых».

Это представление подписано командиром 3-го мотострелкового батальона старший лейтенантом Угловским, командиром 71-й механизированной бригады полковником Лупповым и командиром 9-го механизированного корпуса генерал-майором танковых войск Малыгиным[122].

Как видим, ни про панику среди личного состава, ни про рукопашный бой ни в одном из этих документов не сказано ни слова. Ну да ладно!

Если же возвратиться к тому самому дню, 6 ноября 1943 года, то можно сказать, что гитлеровцы тогда проиграли не только локальный бой у населённого пункта Хотов-Хотив (как там точнее?), но и всё сражение за Киев.

«Сбивая арьергарды противника, советские воины овладели центром города. В 0 часов 30 минут 6 ноября над столицей Украины Киевом взвилось Красное Знамя»{149}.

В упомянутой уже нами книге «Военные контрразведчики», в главе, посвящённой Петру Анфимовичу Жидкову, приводится текст письма, которое после его гибели сослуживцы прислали его вдове, в город Иваново:

«Дорогая Екатерина Ефимовна. Ваш муж, Пётр Анфи-мович Жидков, прошёл боевой путь русского солдата, полный доблести, героизма. Куда бы его ни послали, как бы трудно ни было, задания он выполнял с честью.

Много было у нас боевых товарищей, и лучшим из лучших является Пётр Анфимович Жидков.

И вот сегодня, 6 ноября 1943 года, в бою за столицу Украины, мать городов русских Киев, он отдал свою жизнь. Вражеская граната оборвала жизнь славного большевика. Он смертью храбрых пал на поле боя.

На его могиле мы поклялись ещё беспощадней громить врага. Мы поклялись учиться стойкости, мужеству у Петра Анфимовича. В последние минуты своей жизни Пётр Анфимович сказал:

— Месть врагу!

Эти слова повторили мы все. С этими словами мы живём каждый день. Пётр Анфимович уничтожил в атаке пулемёт с расчётом. Наше подразделение с 6 ноября открыло счёт мести за жизнь П.А. Жидкова, и сегодня на этом счету уже 217 уничтоженных фашистов.

Заверяем Вас, дорогая Екатерина Ефимовна, что этот счёт увеличится в несколько раз»{150}.

10 января 1944 года старшему лейтенанту Петру Анфимовичу Жидкову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза — первому из сотрудников Смерша, военных контрразведчиков. Вместе с Золотой Звездой он, как полагалось по статусу звания, был также награждён орденом Ленина.

…Скажем честно, высшее руководство скупилось на награды для «смершевцев» — за время Великой Отечественной войны звания Героя Советского Союза были удостоены только четыре оперативных работника. И все — посмертно.

МОСКОВСКИЙ ФРОНТ КОНТРРАЗВЕДЧИЦЫ

Анна Кузьминична Зиберова

Хотя Анна Овсянникова родилась в Москве (произошло это 14 октября 1921 года), но семейные её корни уходят в заповедные литературные места — Мценский уезд Тургеневской волости Тульской губернии (теперь это — Орловская область). Родители Анны, Кузьма Михайлович и Матрёна Осиповна (девичья фамилия — Волченкова) Овсянниковы, перебрались в Москву в конце XIX века, а ранее их предки, из поколения в поколение, принадлежали дворянам Лутовиновым, из рода которых происходила Варвара Петровна[123]. «Она была единственной наследницей большого Лутовиновского состояния, заключавшегося в нескольких тысячах крепостных душ…»{151}. По причине этих душ на Варваре Петровне, отнюдь не отличавшейся привлекательностью, в 1816 году женился сосед — красавец-кавалергард Сергей Николаевич Тургенев[124], наследник всего только 140 крестьян. В этой семье в 1818 году родился писатель Иван Сергеевич Тургенев. Заметим, что один из рассказов его цикла «Записки охотника» назван «Однодворец Овсянников» — отец Анны говорил, что героем этого произведения является кто-то из его предков; говорилось и о том, что к фамилии Овсянниковых принадлежал один из мальчишек, описанных в рассказе «Бежин луг». Ни подтвердить, ни опровергнуть всего этого нельзя, а потому просто принимаем информацию к сведению.

Детство и юность Анны Овсянниковой проходили в районе Таганки, на Мясной Бульварной улице (не путать с Мясницкой!), позднее переименованной в улицу Талалихина. Большая трудовая семья, бедная жизнь. «В нашем дворе было много детей, и все мы бегали босиком», — вспоминала Анна Кузьминична. Радостей в жизни было немного: можно было пойти в магазин «Детский мир» на Таганской площади и посмотреть на игрушки, а можно — погулять на старинном Калитниковском кладбище, поскольку в их дворе зелени не было…

Жили бедно, жили трудно, однако в 1939 году, окончив десятилетку, Аня успешно сдала вступительные экзамены на филологический факультет Московского городского педагогического института имени Потёмкина[125] (разумеется, не светлейшего князя Григория Александровича[126], но напрочь забытого ныне советского дипломата и педагога). Потом, кстати, этот институт соединился с Государственным педагогическим институтом имени Ленина. Считая, что для поступления на филфак нужно выбрать для сочинения самую трудную тему — и блеснуть, Аня, единственная из всех абитуриентов, выбрала тему «Гамлет и гамлетизм», за что была «удостоена» отметки «3/5». «Тройка» — за «раскрытие темы», «отлично» — за грамотность. Профессор, принимавший у неё потом устный экзамен, сказал, что сам бы он за такое сочинение не взялся, и рекомендовал в будущем брать, что полегче… Но так как все прочие экзамены были сданы на «пятёрки», поступление состоялось.

Вообще, почти весь их класс тогда перешёл в студенты. Но, к сожалению, ненадолго. В сентябре того же 1939 года вышло постановление правительства, чтобы всех выпускников школы призывать на срочную службу сразу после окончания 10-го класса. Мальчишкам, уже поступившим в институты, пришлось идти в РККА — на два года, с таким расчётом, чтобы вновь возвратиться на институтские скамьи 1 сентября 41-го. Кто бы тогда знал, что эти два года закончатся аккурат в начале войны? А потому почти все ребята из их класса погибли в боях за Родину и, очевидно, в первый год этих боёв…

Народ, конечно, обучался там очень разный: так, перед самой войной институт окончил Александр Кологри-bob[127], удивительно похожий на своего великого прапрадеда (студентки младших курсов бегали на него смотреть); однокурсницей Ани была Юлиана Алкснис — дочь командарма 2 ранга Якова Алксниса[128], заместителя наркома обороны по авиации, репрессированного в 1938 году. Анна Кузьминична вспоминала, что Юлиану, как «дочь врага народа», не приняли в комсомол — но впоследствии ни в каких публикациях о реабилитированном командарме она не встречала упоминаний о его дочери, хотя однажды и увидела её на семейной фотографии в книжечке «Алкснис», спешно изданной в 1956 году…

А далее была самая обыкновенная студенческая жизнь: лекции — очень интересные и скучные, молодёжные вечера, спортивные состязания, сдача нормативов ГТО, учебная практика в школе… Про то время Анна Кузьминична говорила так: «Я стала более общительной, свободной и каждый месяц получала стипендию». И ещё, как сказал поэт: «Пора пришла, она влюбилась».

Анатолий Харитонов был лётчиком Гражданского воздушного флота и очень хорошим, достойным человеком. Описывать строгие нравы того времени с походами в кино, на концерты, встречи в больших компаниях и обязательное возвращение домой к 11 вечера мы не будем. Когда же в 1940 году Анатолий предложил Анне выйти за него замуж, Кузьма Михайлович решительно воспротивился: молодая ещё, сперва институт закончи!

Потом началась война. Тут же выросли очереди у продуктовых магазинов; Москва погрузилась во тьму светомаскировки, а оконные стёкла перекрестились полосками бумаги; завыли сирены учебных тревог, на которые москвичи вскоре перестали обращать внимание — зато потом, ровно через месяц, в ночь на 22 июля, когда был первый воздушный налёт, это привело к панике… Вскоре к налётам привыкли, и Аня, как и многие, наловчилась тушить немецкие зажигательные бомбы — «зажигалки» или спускаться по сигналу тревоги в бомбоубежище.

Затем институт был отправлен в эвакуацию. Анна подумала, подумала — и уехала в Магнитогорск, туда, где тогда дислоцировалась эскадрилья Анатолия. Она перевелась в тамошний пединститут — и тут же с другими студентами была отправлена в колхоз на уборку картошки. Между тем лётчиков отправили на переучивание в Среднюю Азию… Потом Харитонов совсем ненадолго прилетел оттуда, 29 ноября они расписались, а в декабре его эскадрилья была переведена в Подмосковье, в Раменский район. Анну, теперь уже Харитонову, на Урале более ничего не держало, и в феврале 1942 года она возвратилась в Москву, восстановилась в своём институте и вскоре успешно сдала государственные экзамены. 14 августа она получила назначение в Калининский областной отдел народного образования — преподавателем русского языка и литературы. Возможно, был учтён тот факт, что её муж проходил службу на Калининском фронте.

Не будем вдаваться в подробности, почему оно так получилось, но в это время на выпускницу пединститута поступил запрос из НКВД. Её решили зачислить на службу в Управление особых отделов. Чтобы ускорить этот перевод — Наркомат высшего образования не хотел разбрасываться кадрами и не отпускал выпускницу, — Анну пригласили для беседы к начальнику УОО НКВД Виктору Семёновичу Абакумову, за которым оставалось последнее слово.

Вот как Анна Кузьминична описала эту встречу в своих воспоминаниях:

«Очень доброжелательно, с улыбкой смотрит он на меня и предлагает сесть. Я села напротив него в глубокое кресло, не рассчитала и провалилась в нём. Получилось, что ноги поднялись вверх. Еле-еле выбралась и подумала, как же я опозорилась, но Виктор Семёнович даже виду не подал и, улыбаясь, стал со мной разговаривать. Перед ним ле-

жало моё личное дело. Листая его, задавал вопросы. Прежде всего спросил, люблю ли я мужа, есть ли у нас дети. Поинтересовался, как я училась, чем увлекаюсь и так далее. На все вопросы я ответила полно и чётко, и мне показалось, что мои ответы ему нравятся. Абакумов поблагодарил меня и сказал, что я свободна»{152}.

Много чего сейчас говорят о Викторе Семёновиче Абакумове, но перед нами — впечатление «из первоисточника». Как видим, весьма положительное.

По оперативной информации также известно, что после этой встречи Абакумов назвал Анну красивой девушкой, что вполне соответствовало истине.

И вот ещё одно наблюдение нашей героини: «Абакумов был очень тактичным человеком, никогда не отчитывал офицера в присутствии кого-либо, всегда делал это наедине…»

20 ноября 1942 года Анна Харитонова приступила к работе. Отдел, в который она была зачислена, состоял из двух отделений: «наружки», то есть наружного наблюдения, и «установки» (это объяснить сложнее, ну, в общем — выяснения, кто есть кто, где он находится и всех о нём подробностей). Была также ещё и группа обыска и ареста. Анну определили в «установку». Как оказалось — на двенадцать лет и два месяца.

Работа была тяжёлая, день — ненормированный. Трудиться приходилось с самого утра и где-то до часу ночи, порой даже не хватало времени на обед. Было строгое правило: если вдруг заболел, то обязательно позвони в отдел, сообщи, где ты, что с тобой, нужна ли помощь. Но при всей напряжённости руководство считало, что «сотрудники органов всегда должны быть на голову выше других, в курсе всего, что делается в стране». Поэтому каждый день в отделе начинался с политинформации — ведь в те времена нельзя было посмотреть за завтраком утренние «Новости», «Вести» или «Сегодня», потому как телевизоры в жизнь трудящихся ещё не вошли.

Кстати, перед тем как Анну зачислили на службу, руководство отдела пригласило её мужа, которому в общих чертах объяснили характер будущей работы жены, предупредив, чтобы он не беспокоился и не ревновал, если супруга вдруг слишком задержится на службе или вообще не придёт домой ночевать. Но так как по ночам Москву нередко бомбили, то Анатолий в таких случаях звонил по утрам в отдел, чтобы узнать — жива ли? Он ведь и сам «ходил по лезвию» — летал в немецкий тыл, к партизанам, на большом американском «Дугласе», а потому чаще Анна звонила на аэродром сама, выясняя, прилетел ли? Но, возвращаясь в Москву, Анатолий, как вспоминала Анна Кузьминична, часто говорил ей, что находиться здесь гораздо опаснее, нежели на фронте…

Анатолий имел в виду общую опасность, которой подвергались все москвичи, фактически живущие в прифронтовом городе. А ведь была ещё и опасность того самого «невидимого фронта», на котором сражаются сотрудники спецслужб.

Вот как писала об одном из таких своих «незримых боёв» сама Анна Кузьминична:

«Летом 1943 года запеленговали рацию в доме на Рождественке. Мне было приказано установить, в какой квартире эта рация и кто на ней работает. Тщательно проверила весь дом, выяснила, что в одной из квартир остановился офицер, приехавший в командировку с фронта. Поселился у своей сестры, которая работала на заводе и часто отсутствовала по несколько дней. Соседи же уехали в эвакуацию, и этот офицер фактически жил в квартире один. Установили за ним слежку, проверили документы. Всё в порядке. И вдруг он передаёт по рации, что в такой-то день и час он выходит из дома и тогда-то будет переходить линию фронта. Наш отдел приготовился. Я должна была находиться в подъезде и, увидев, что офицер вышел из квартиры, махнуть белым платком в окошко повыше того этажа (стекло из форточки наша ребята заранее выставили). Прибыла я рано, вошла в подъезд и вдруг вижу, что этот офицер уже спускается вниз. Увидев меня, остановился, пропустил, и боковым зрением я замечаю, что он смотрит мне вслед. Прохожу один этаж, второй, третий — он всё стоит! Дошла до последнего этажа, стучу в квартиру, захожу и прошу стакан воды. Когда старушка пошла за водой, быстренько выскакиваю обратно и, сняв туфли, спускаюсь к окну. Выдавливаю стекло из форточки, порезав при этом руку (я ведь была на другом этаже), и машу окровавленным платочком. Когда увидела, что со всех сторон к подъезду пошли пары наших сотрудников, то села на ступеньку лестницы и… заплакала. После мне рассказали, что к объекту подошли Антропов и Булеха, наша группа обыска и ареста, заломили ему руки за спину и втолкнули в подъехавшую машину»{153}.

Казалось бы, ну и что? Девушка ручку порезала… Но в данной ситуации, если бы гитлеровский агент её раскусил, то в окно вполне могла бы полететь она сама, а так называемый «объект» попытался бы исчезнуть через чердак или другие квартиры. Предатель ведь прекрасно понимал, что его ждёт.

Кстати, это было уже время Смерша. Отдел, в котором служила Анна, стал тогда 10-м отделом Главного управления контрразведки НКО и в постановлении Государственного Комитета Обороны, которым утверждалось положение о ГУКР «Смерш» был обозначен следующим образом:

«10-й отдел “С” — работа по особым заданиям»{154}.

Возглавлял это подразделение полковник Леонид Максимович Збраилов, о котором Анна Кузьминична всегда очень тепло вспоминала.

Чтобы было понятно, что и в Москве сотрудники Смерша могли подвергаться смертельной опасности, приведём ещё один эпизод из воспоминаний нашей героини:

«На Гончарной улице, на Таганке, в своей квартире остановился некий полковник, приехавший с фронта (его семья находилась в эвакуации). Мы знали, что он был завербован немцами и вот-вот должен вернуться обратно через линию фронта. Наша оперативная группа выехала к нему. Я пошла в квартиру узнать, дома ли он. Квартира на верхнем этаже, но электричества нет, лифт и звонок не работают. Стучу в дверь, никто не открывает. Повернулась спиной к двери и стала бить по ней ногами, чтобы меня услышали. Неожиданно открывается дверь, и я буквально падаю в коридор. Чувствую, что меня кто-то схватил за шкирку и бросил в маленькую комнатку, закрыв снаружи дверь на защёлку. Я поняла, что нахожусь в туалете. Слышу, кто-то бегает по квартире. Раздаётся сильный стук в дверь, кто-то бежит к чёрному ходу, но там уже ждут наши ребята. Вошли в квартиру, один схватил этого полковника, другой побежал к парадной двери, куда ещё стучали. Влетает Збраилов, его первый вопрос к задержанному:

— Где наша девушка?

— Если бы знал, что ваша, — убил бы! — закричал неприятный плюгавенький полковник»{155}.

А ведь мог, мерзавец, убить, шкуру свою поганую спасая!

И возникает вопрос: какой был смысл использовать в качестве «установщика» женщину с высшим образованием, профессионального педагога? Да такой, что все перечисленные качества очень помогали Анне в работе — недаром же она была в числе лучших сотрудников отдела. Как она сама рассуждала, она была «тихая, стеснительная, очень спокойная, всегда улыбающаяся» — может быть, именно поэтому ей удавалось легко входить в доверие. Мужчинам — особенно когда приходилось работать с женщинами — сделать это было гораздо сложнее. Народ московский в ту пору жил, как правило, в «коммуналках», все у соседей на виду, основное место времяпрепровождения и общения у женщин — общая кухня. Тем более, что у подавляющего большинства из них мужья находились на фронте и четыре стены опустевшей комнаты действовали воистину угнетающе.

А тут вдруг заявляется какой-то мужичок, явно что призывного возраста, да и никакой не калека, даже можно сказать, что наоборот, и так как ему надо задать собеседнице какие-нибудь конфиденциальные вопросы, то он должен пройти с ней в её комнату. Всё остальное зависит от уровня фантазии соседок — чего они там могут понапридумы-вать…

Если же в дверях появляется очень милая и скромная девушка, то это, скорее всего, не вызовет ни вопросов, ни интереса. Ведь она говорит, что пришла с почты или из домоуправления. Во многих случаях, зная, к кому она идёт, Анна держала в руках какую-нибудь хорошую книгу. Страна в то время реально была «самой читающей», что порождало неизбежный «книжный дефицит». Тут уже у собеседника возникали естественные вопросы — либо по содержанию книги, либо о том, где её удалось достать, — между женщинами начинался разговор, который затем, как бы и сам собою, постепенно переходил на нужные рельсы. И так нередко бывало, что возникшая к собеседнице симпатия заставляла женщин открывать ей какие-то тайны, делиться сомнениями или подозрениями.

Правда, один раз книга её и подвела. В домоуправлении посёлка «Сокол», где находились кооперативные дома для писателей и артистов, она познакомилась с Валентином Костылевым[129], автором гремевшей в ту пору трилогии «Иван Грозный», вскоре удостоенной Сталинской премии. Увидев в руках у красивой девушки второй том своей знаменитой книги, писатель пригласил её к себе, обещая подарить третий том, только что полученный им из издательства. Анна поблагодарила, но твёрдо отказалась, сказав, что, мол, скоро сможет приобрести эту книгу сама. Валентин Иванович явно был обижен таким небрежением — обычно читатели просят у писателей подписать книгу, а тут… В общем, наступила девушка на авторское самолюбие! Костылев же не знал, что сотрудникам спецслужб, каковой являлась его случайная знакомая, запрещалось брать какие-либо подарки!

Разумеется, причастность свою ни к Управлению особых отделов, ни к ГУКР «Смерш» Анна Харитонова никоим образом не афишировала. У неё были «документы прикрытия» — вплоть до удостоверения сотрудницы МУРа, Московского уголовного розыска, но и народ вокруг был тёртый, опытный, и кое-кто сразу понимал, почему эта милая девушка вдруг заинтересовалась человеком, неожиданно приехавшим в столицу после долгих месяцев отсутствия и молчания. Всё-таки была война…

А вообще, как известно, любая война сближает людей в погонах. Анна Кузьминична вспоминала, что ежемесячно, а то и дважды в месяц, к ним в отдел заходил Виктор Семёнович Абакумов, отвечал на вопросы сотрудников, разговаривал с ними, интересовался, что им мешает в работе. Напоминал, кстати, что «товарищ Сталин учит, чтобы не было неприятностей, карманы нужно держать закрытыми». Между прочим, некоторые сотрудники воспринимали это указание буквально: когда отправлялись по заданию в какой-нибудь магазин — а ведь там, чтобы встретиться с начальством, следовало «посветить» муровским удостоверением, — они зашивали себе карманы. Что ж, это давало гарантию, что никто туда ничего не подсунет — в смысле, денежных средств, банальной взятки.