Помоги проекту - поделись книгой:
«После своего зимнего отступления под напором Красной армии, когда в немецких войсках расшаталась дисциплина, немцы для восстановления дисциплины приняли некоторые суровые меры, приведшие к неплохим результатам. Они сформировали более 100 штрафных рот из бойцов, провинившихся в нарушении ДИСЦИПЛИНЫ ПО трусости или неустойчивости, поставили их на опасные участки фронта и приказали им искупить кровью свои грехи. Они сформировали, далее, около десятка штрафных батальонов из командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, лишили их орденов, поставили их на ещё более опасные участки фронта и приказали им искупить свои грехи. Они сформировали, наконец, специальные отряды заграждения, поставили их позади неустойчивых дивизий и велели им расстреливать на месте паникёров в случае попытки самовольного оставления позиций и в случае попытки сдаться в плен. Как известно, эти меры возымели своё действие, и теперь немецкие войска дерутся лучше, чем они дрались зимой. И вот получается, что немецкие войска имеют хорошую дисциплину, хотя у них нет возвышенной цели защиты своей родины, а есть лишь одна грабительская цель — покорить чужую страну, а наши войска, имеющие возвышенную цель защиты своей поруганной Родины, не имеют такой дисциплины и терпят ввиду этого поражение.
Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов, как учились в прошлом наши предки у врагов и одерживали потом над ними победу?»{170}
Получается, что — к разочарованию одних — и у «цивилизованных» немцев были те же самые заградотряды, появившиеся раньше, нежели в Красной армии; но — к ужасу других — РККА и лично товарищ Сталин переняли опыт гитлеровского вермахта! Но чему удивляться? Хотя Великая Отечественная война, вне всякого сомнения, носила идеологический характер, всё-таки идеология, что бы ни пытались утверждать сами идеологи, носила «надстроечный» характер, а методы вооружённой борьбы определялись в первую очередь не трудами «классиков», но характером и уровнем боевой техники и вооружения. Да, раньше, «на той единственной Гражданской»[139], можно было побеждать «с Лениным в башке и с наганом в руке»[140], а вот в Великой Отечественной войне, как оказалось, какую бы цель ни преследовала та или другая сторона — «возвышенную» или «грабительскую» — без заградотрядов и штрафбатов было не обойтись. Кстати, не нужно считать, что в заградотрядах служили некие садисты, которые «воевали» исключительно против своих же солдат.
«В боях за Сталинград из-за больших потерь отдельные части не в состоянии были удерживать оборону. По требованию командования заградительные отряды вступали в бой с противником и успешно сдерживали его натиск. <…>
15 и 16 сентября 3-й заградительный отряд 62-й армии успешно вёл бои с превосходящими силами противника в районе железнодорожного вокзала Сталинграда. Несмотря на свою малочисленность, заградительный отряд не только отбивал атаки противника, но и наступал, причиняя значительные потери противнику, и обеспечил переправу через Волгу частей 13-й гвардейской стрелковой дивизии… 4-й заградительный отряд 62-й армии в течение четырёх суток отражал атаки противника на подступах к важной высоте и удерживал свой рубеж до подхода воинских частей»{171}.
Кажется, нам пора задуматься о «реабилитации» заградительных отрядов, в которых служили точно такие же советские воины, как и в других боевых подразделениях, и эти воины все вместе приближали Победу — каждый на вверенном ему участке.
Впрочем, сталинградцы отважно дрались и без всяких заградотрядов. 302-ю стрелковую дивизию, в которой тогда служил Иванов, в сентябре принял тот самый отважный полковник Макарчук, и в ночь на 29-е число соединение дерзко атаковало войска противника, находившиеся в районе села Садовое — в двадцати пяти километрах за линией фронта. В том бою были разгромлены три румынских полка, убито более двух тысяч человек, захвачено 17 танков и 15 артиллерийских орудий, а также взято большое количество секретных документов, представлявших особый интерес для нашего командования.
Леонид Георгиевич вспоминал, что в это время ему, как и всем фронтовым контрразведчикам, приходилось трудиться круглосуточно: оперативной работой они занимались ночью, а днём участвовали в боевых действиях. Тем временем советские войска уже начали подготовку к переходу в контрнаступление.
«Важнейшими задачами этого этапа было решение об осуществлении перегруппировки войск и максимальной скрытности подготовки к наступлению.
В этот период особые отделы большое внимание обращали на недопустимость утечки секретов к противнику по любым каналам, нарушений в управлении войсками по различным линиям связи, болтовни, утраты документов. <…>
…Особенно важным становилось недопущение измены — скрытного перехода человека или группы лиц на территорию противника. Особенно важным становился контроль за перемещением военнослужащих, да и гражданского населения в прифронтовой и околофронтовой полосе.
Было несколько случаев задержания неприятельских агентов, пытавшихся в ночное время корректировать огонь и налёты авиации с помощью световых сигналов. Замечу, что работали они достаточно грубо, топорно. При допросах показали себя людьми малообразованными и запуганными»{172}.
Между прочим, с этими самыми «сигнальщиками» не всё было так уж и просто. Старший майор госбезопасности Воронин[141], начальник УНКВД по Сталинградской области, сообщал командующему Донским фронтом генерал-лейтенанту Рокоссовскому 16 октября 1942-го:
«Немецким командованием под Сталинградом созданы краткосрочные курсы по подготовке ручных ракетчиков для заброски их в тыл наших войск. Месторасположение курсов — небольшая лесная балка, что находится западнее высоты 102,0 (Мамаев курган).
Курсы ракетчиков комплектуются из военнопленных красноармейцев, возглавляются офицером, русским по национальности (фамилия неизвестна). На курсах занимается 8 человек, в том числе бывший красноармеец 38-й мотострелковой бригады Семёнов. Другие по фамилии не выявлены. Четверо из курсантов переодеты в гражданскую одежду»{173}.
Можно понять, что немецкая разведка работала очень серьёзно. Прошли времена «муки грубого помола», когда абверовцы вербовали пленных и в тот же день перебрасывали их обратно через линию фронта — теперь даже «сигнальщики» (казалось бы, чего проще — «подвесить» ракету над объектом?) обучались на соответствующих курсах. И вот в этих усложнившихся условиях военным контрразведчикам следовало обеспечить скрытность перегруппировки войск перед готовившейся операцией…
Дальнейшее известно достаточно хорошо. 19 ноября перешли в контрнаступление войска Юго-Западного и Донского фронтов, 20-го — войска Сталинградского фронта.
«После артиллерийской подготовки войска 57-й и 51-й армий под командованием генералов Ф.И. Толбухина[142] и Н.И. Труфанова[143] атаковали противника. За несколько часов стрелковые дивизии этих армий прорвали оборону 4-й румынской армии в дефиле между озёрами Сарпа, Цаца и Барманцак. Левофланговые соединения 64-й армии, используя успех 57-й армии, развернули наступление в направлении Елхи.
К середине дня в полосе наступления ударной группировки Сталинградского фронта создались благоприятные условия для ввода в прорыв подвижных соединений…»{174}
23 ноября войска Сталинградского и Юго-Западного фронтов соединились, замкнув кольцо окружения вокруг 22 неприятельских дивизий, расположенных в междуречье Волги и Дона. 24 ноября Гитлер направил командующему окружённойб-йармиигенералу Фридриху Паулюсу[144]опти-мистичную телеграмму:
«Войска 6-й армии временно окружены русскими. Я намерен сосредоточить армию в районе Сталинграда… Личный состав армии может быть уверен, что я предприму всё, чтобы обеспечить нормальное снабжение армии и своевременно освободить её из окружения. Я знаю храбрый личный состав 6-й армии и её командующего и уверен, что вы все выполните свой долг»{175}.
Но разорвать кольцо, замкнувшееся вокруг зарвавшихся гитлеровских войск, противнику оказалось не под силу, как он ни пытался. Леонид Георгиевич вспоминал, что в те дни ему «больше пришлось быть в окопах, с винтовкой или карабином в руках сдерживать немецкое наступление». Работа военного контрразведчика на низовом уровне была отнюдь не кабинетной.
«Мне довелось провести в окопах и траншеях, блиндажах и хатах под Сталинградом всю его героическую эпопею…
На моих глазах снаряд попадал в дзот и гибло целое отделение, падал сражённый осколком товарищ, с которым я так и не закончил разговора, не раз я проходил мимо ещё горящих танков и разбитых дымящихся пушек, по оттенкам свиста бомбы научился распознавать её калибр и опасность, видел падающих под пулями людей, сам слышал пули и осколки, поющие на разные голоса…»{176}
После завершения Сталинградской битвы и освобождения Ростова-на-Дону — всё это, как известно, произошло в феврале 1943-го — войска 51-й армии до августа в боях не участвовали. А в апреле был создан Смерш. Информация об этом поступила совершенно обыденно — начальник сказал подчинённым, что «мы теперь не Особый отдел НКВД, а военная контрразведка “Смерш” в составе Наркомата обороны, и звания теперь у нас не специальные, а военные». Задачи, в принципе, у контрразведчиков оставались всё те же: борьба с агентурой противника, с изменой Родине, с дезертирством, членовредительством, зафронто-вая работа, оперативные игры, информирование командования о моральном состоянии… Однако на наш вопрос, не было ли это просто «сменой вывески», генерал-майор Иванов ответил:
«Нет, совсем не так! Просто многое приходилось делать, как говорится, “с колёс”. Вскоре почти все заместители генерал-лейтенанта Виктора Семёновича Абакумова, начальника Главного управления контрразведки “Смерш” НКО СССР, разъехались по фронтам, чтобы побеседовать с работниками, которые работали в боевой обстановке, и с учётом их опыта создать новую инструкцию, новое положение о правах и обязанностях контрразведки. К нам в начале июня приехали генерал-лейтенант Николай Николаевич Селивановский, 1-й зам. Абакумова, и генерал-майор Николай Кузьмич Ковальчук[145], начальник управления контрразведки Южного фронта. Я был в это время старшим оперуполномоченным отдела контрразведки “Смерш” 51-й армии — в 3-м отделении, которое руководило всеми отделами контрразведки бригад, дивизий и корпусов армии.
Со мной они дольше всех беседовали — часа два, и чувствую, что мною заинтересовались. Потом Селивановский говорит начальнику контрразведки нашей армии: “Товарищ Никифоров[146], подпишите приказ о назначении майора Иванова зам. нач. 3-го отделения”. Никифоров: “Товарищ генерал, он не майор, он капитан!” Селивановский: “Товарищ Ковальчук, подпиши приказ о присвоении капитану Иванову звания майора”. Ковальчук говорит: “Будет исполнено!” А мне: “Считайте, что вы уже майор, нацепите майорские погоны!” В общем, я стал сразу и майором, и зам. нач. отделения…»{177}
Далее в боевой летописи 51-й армии были Миусская, Донбасская и Мелитопольская операции, потом она освобождала Крым, на территории которого отважно дралась в 1941 и 1942 годах. Однако на благословенную землю Крымского полуострова Иванову ступить тогда не удалось — в январе 1944 года он был назначен начальником отделения в ОКР «Смерш» 5-й ударной армии, которой командовал генерал Берзарин[147]. Зато 10 апреля войска этой армии освободили Одессу — и Леонид, который в ночь на 16 октября в числе последних покидал «жемчужину у моря», теперь возвращался туда среди первых.
Кстати, одной из самых популярных песен времён войны была написанная весной 1942 года песня «Ты одессит, Мишка»[148], исполняемая Леонидом Утёсовым[149].
Кто из старшего поколения не помнит этих пронзительных слов:
Изрытые лиманы, поникшие каштаны,
И тихий скорбный шёпот приспущенных знамён.
В глубокой тишине, без труб и барабанов, Одессу оставляет последний батальон?..
С этим батальоном уходил тогда песенный герой моряк-черноморец Мишка-одессит с надеждой, что когда-то всенепременно:
Спокойные лиманы, зелёные каштаны Ещё услышат шелест развёрнутых знамён, Когда войдёт обратно походкою чеканной В красавицу Одессу усталый батальон.
Не знаем, посчастливилось ли кому-то из одесситов, моряков того самого «последнего батальона», возвратиться в родной город — ведь сколько их легло в Крыму и в Сталинграде! — а вот тамбовский парень, которому было тогда всего 25, сотрудник Смерша майор Леонид Иванов прошёл именно такой путь. Через Крым и Сталинград — опять к одесским каштанам. Вот как в жизни случается! Вернулся он не потому, что воевал хуже других или от пуль прятался: просто есть такое понятие — «фронтовое счастье», и живёшь ты потому, что пуля для тебя ещё не отлита… Хотя никакой гарантии, что жить ещё долго, ни у кого не было.
Войска 5-й ударной армии готовились к Ясско-Кишинёвской операции, целью которой было разгромить группу армий «Южная Украина», завершить освобождение Молдавии и вывести из войны Румынию. «3-й Украинский фронт
Нет смысла уточнять, что всё происходило в условиях активного противодействия противника.
«Противник, понимая, что советское командование готовит на этом направлении крупное наступление, вёл активную разведку. Он часто засылал свою агентуру через линию фронта, но чаще, на парашютах, забрасывал в тыл своих агентов…
Контрразведка “Смерш” проводила активную многостороннюю работу по поиску и задержанию таких агентов. В прифронтовой полосе систематически проводились так называемые “прочёски” с целью выявления и проверки подозрительных лиц. “Прочёски” часто давали свои положительные, часто неожиданные результаты. Соответствующая, постоянная и активная работа велась с местным населением. Целенаправленно использовался полк регулировщиков, водители автотранспорта, связисты, бойцы заградительных отрядов, сотрудники комендатур, роты охраны отделов Смерша и многие другие подразделения.
В итоге этой кропотливой и упорной работы удавалось обезвредить опасных агентов немецких разведорганов, прошедших серьёзную подготовку в разведывательных школах, одетых в форму солдат и офицеров Советской армии, имевших чаще всего безукоризненные поддельные документы и надёжные средства связи, прекрасно вооружённых»{179}.
Леонид Георгиевич вспоминал, что тогда к «смершев-цам» обратился сам командарм Берзарин: «Ребята, сделайте всё, чтобы противник ничего не узнал о подготовке к наступлению!» И они делали буквально невозможное.
Был случай, когда один пастух сообщил, что ночью слышал гул самолёта и видел парашютистов. Иванов подробно его расспросил — мол, не приснилось ли ему это, нет ли ошибки, но крестьянин упорно стоял на своём: парашютисты были! «Смершевцы» тщательно осмотрели место предполагаемой их выброски и, зная, как и где немцы обычно прячут парашюты, довольно быстро нашли таковые — целых пять. Но где было искать их владельцев? Леонид в полном смысле слова направил своих сотрудников, разделённых на четыре группы по два человека, на все четыре стороны — опрашивать каждого встречного-попереч-ного.
Через день-два одна из групп повстречала крестьянина-косаря, который рассказал о двух странных, на его взгляд, красноармейцах. Форма у них была новая, сказали, что идут из села Глинного, но оно совсем в другой стороне лежит, угостили мужика сигаретами, в то время как все махорку курили; когда же на дороге появилась военная машина, бойцы заторопились и пошли прочь… Косарь заметил, что на вещмешке одного из них крупно написано чернильным карандашом «23» — у всякого был свой особый знак, чтобы в куче армейского снаряжения легче было своё добро отыскать.
Контрразведчики пришли к выводу, что, скорее всего, этого бойца следует искать в 194-м запасном полку, куда поступали солдаты по мобилизации и после ранений, перед отправкой в боевые части. И вскоре, действительно, нашли там и вещмешок, и его хозяина. Подозрения усилило то, что скрепки в красноармейской книжке бойца были сделаны из нержавейки, как на немецких документах.
А далее, по рассказу генерала Иванова, дело обстояло так:
«Солдат заявил на допросе, что находился в военном госпитале в Тамбове, где лечился после осколочного ранения в ногу. Следы от ранения действительно были. Поинтересовались, что собой представляет здание госпиталя в Тамбове, на каком этаже он лежал. Предложили назвать номер палаты, имена медсестёр и тому подобное. На все вопросы подозреваемый дал ответы. Срочно по ВЧ запросили сведения из Тамбова. Как и ожидалось, всё рассказанное “красноармейцем” было вымыслом…»{180}
Разоблачённый агент рассказал и про других членов группы. Причём одного из них ни он, ни прочие диверсанты не видели — он был закрыт от всех них плащ-палаткой. Хотя было известно его имя — Михаил и звание — капитан.
Но, как вспоминал Леонид Георгиевич, и этого оказалось достаточно:
«Мы отправились в отдел кадров нашей 5-й ударной армии: “Да, — подтвердили нам, — капитан Михаил такой-то…” — и приметы назвали, добавив: “Часа два назад он уехал к месту назначения!” Оказалось, его назначили офицером в оперативный отдел 32-го корпуса! Там он вполне мог получить данные о предстоящем наступлении — сроки, силы и т. д., потом выехать на передний край под видом рекогносцировки и перейти линию фронта. Мы туда, к штабу корпуса — смотрим, он едет на подножке… Ну и схватили его! А двоих оставшихся, это были диверсанты, взяли в засаде в районе важного стратегического объекта. Они отстреливались, одного мы ранили и захватили обоих. Вот так, всего за восемь дней! Командующему доложили — он меня наградил орденом Отечественной войны I степени. Сам пришёл в отдел, вручил, расцеловал, поздравил, чуть-чуть отметили»{181}.
Всё это происходило где-то в августе 1944-го, в то самое время, о котором блистательно написал Владимир Богомолов[150] в своём знаменитом романе…
А в сентябре в жизни Леонида Иванова произошло событие совершенно иного плана… Началось наступление, на станции Весёлый Гай он — усталый, несколько дней небритый, страдавший от приступа малярии — стоял у теплушки, в которой ехал особый отдел, охраняя доски, которые раздобыли в качестве нар. И вдруг подходит млад-ший лейтенант и говорит: «Дяденька, а дяденька! Мы едем в товарном вагоне, а нар нет. Дайте нам кусочек, нары сделать!» Леонид так растерялся, что пробормотал что-то типа: «Вы что, Устав забыли? Как обращаетесь к старшему по званию?», а младший лейтенант показала ему язык, сказала: «Подумаешь, майор!» — и убежала…
И так эта, как описал младшего лейтенанта Иванов, «симпатичная блондинка с добрым открытым лицом и необычно яркими голубыми глазами», запала ему в душу, что отыскал он её по дороге в Польшу, а поженились они с Полиной Ивановной в Берлине, уже в мае 1946 года, и счастливо прожили вместе более шестидесяти лет.
…Но пока ещё была война — освобождение Польши, бои на территории фашистской Германии, штурм Берлина… Как начальник отделения, майор Иванов возглавлял оперативную группу сотрудников ОКР «Смерш» 5-й ударной армии, задачей которой был поиск и задержание главных военных преступников в районе Рейхсканцелярии. Однако к тому времени эти главные преступники уже навсегда избежали земной ответственности. Контрразведчики обнаружили труп Геббельса, очень много важных документов и личных вещей главарей нацистского режима.
2 мая Леонид скромно расписался на стене рейхстага: «Л. Иванов из Тамбова». Но ещё до того он выполнил своё последнее боевое задание в Великую Отечественную войну — входил в оперативную группу контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта, обеспечивавшую безопасность процедуры подписания Акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии.
«В Карлхорсте я отвечал за внешнюю безопасность здания, где проходила торжественная процедура подписания капитуляции. Хоть и недолго, ведь я был при исполнении, но и мне посчастливилось быть в том зале, где проходило подписание. Был я в тот психологически очень яркий момент, когда в зал вошёл фельдмаршал Кейтель[151] и его делегация. Я обратил внимание, что при входе в зал члены немецкой делегации быстро переглянулись. Дело было, наверное, в том, что выразительный ковёр, которым был покрыт зал, был взят из кабинета Гитлера. Они, конечно, сразу его узнали и соответственно среагировали. Сам Кейтель пристально вглядывался в волевое лицо маршала Жукова, наверное, пытаясь запомнить своего победителя. Г. Жуков был абсолютно спокоен, внимателен, точен в движениях и эмоциях»{182}.
Вот так — приняв свой первый бой на западной границе в первую военную ночь, Леонид Георгиевич присутствовал при том моменте, когда была официально поставлена последняя точка в Великой Отечественной войне.
Впрочем, для него самого война продолжалась ещё долго — разве что пули над головой пролетали гораздо реже, но и такое впоследствии случалось. До 1950 года он служил на территории Германии — по линии военной контрразведки, затем получил назначение в Управление контрразведки МГБ по Киевскому военному округу, после чего проходил службу в центральном аппарате 3-го Главного управления МГБ — МВД — КГБ. С августа 1959 года руководил особыми отделами КГБ по Прибалтийскому военному округу, Южной группе войск, Киевскому и Московскому военным округам — важнейшим структурным подразделениям Советских Вооружённых сил. Об этой работе есть что рассказать интересного, но, к сожалению, до сих пор нельзя — по многим объективным причинам. Кстати, в мае 1962 года Леониду Георгиевичу было присвоено звание «генерал-майор».
С сентября 1980 года по июль 1986-го он проходил службу в представительстве КГБ СССР при МВД Народной Республики Болгарии. По возвращении в Союз вышел в отставку. За время своей службы он был награждён орденом Красного Знамени, двумя орденами Отечественной войны I степени и орденом Отечественной войны II степени, четырьмя орденами Красной Звезды и орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени. Ему было присвоено звание «Почётный сотрудник госбезопасности».
В начале 2000-х годов генерал-майор Иванов написал книгу воспоминаний «Правда о Смерше», предварив её в качестве эпиграфа словами А.С. Пушкина из письма П.Я. Чаадаеву: «Ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».
Леонид Георгиевич Иванов ушёл из жизни 19 февраля 2015 года.
Вот что вспоминает генерал-майор Василий Афанасьевич Кириллов:
— Леонид Георгиевич был человеком исключительно принципиальным, профессионально хорошо подготовленным… И, кстати, он был изумительный собеседник! Всегда находил тему для разговора. Когда мы, Совет ветеранов, приходили к нему на день рождения — его сыновья накрывали стол, он каждый раз обязательно нам что-нибудь новое рассказывал. Какой-нибудь маленький эпизодик, что-то, что не вошло в его книгу «Правда о Смерше». Но, к сожалению, он очень много унёс с собой — не всё рассказывал, не обо всём говорил…
Помню, когда ему уже было лет 95, мы с ним встречались с курсантами — будущими военными контрразведчиками. Полный зал курсантов был, он поднялся на трибуну — он с палочкой ходил в последнее время — и ровно час им рассказывал, как он воевал, где был, что делал… «Вы — будущие военные контрразведчики, и на вас будут смотреть, как на представителей органов государственной безопасности», — это он подчёркивал особо. Ровно час он простоял около трибуны, в 95 лет, и ни разу даже не присел, хотя ему и предлагали стул. Такие у него были воля и настойчивость…
И ещё — это был очень добрый человек по своей натуре, доброжелательный, и люди к нему относились не только с большим уважением, но и по-настоящему его любили. Такого человека нельзя было не любить!
ДВЕНАДЦАТОЕ АПРЕЛЯ
Помните пронзительную фразу из романа Константина Симонова[152] «Живые и мёртвые», определившую его название: «Никто из них ещё не знал, что вынужденная остановка у моста, разрезавшая их колонну надвое, в сущности, уже разделила их всех, или почти всех, на живых и мёртвых»{183}?
В судьбе Олега Ивановского такой разделительной чертой оказалось направление на учёбу 12 апреля 1941 года.
Вообще, эта дата, 12 апреля, имела в жизни Олега Генриховича особое значение. Во-первых, как он сам вспоминал, «этот день подарил ему жизнь»; во-вторых, как известно, это День космонавтики… Но обо всём по порядку.
Родился Олег в Москве, 18 января 1922 года. Отец его происходил из семьи обрусевших поляков, у матери мама была русской, а папа — финн. Такой вот «интернационал». Его детство и юность проходили в посёлке Тайнин-ке, близ Мытищ, в кооперативе «Пролетарий»; при доме был участок с огородом, на котором приходилось работать по-серьёзному. Однако гораздо больше, нежели крестьянский труд, мальчика привлекали конструирование, моделирование и тому подобные «созидательные» занятия. В 7-м классе он записался в авиамодельный кружок, мечтая стать авиационным конструктором, в 9-м — в аэроклуб, желая подняться в воздух, однако близилось окончание школы, следовало готовиться к сдаче выпускных и вступительных экзаменов…
Но поступать тогда не пришлось: по окончании школы Олегу было уже 18 и он подлежал призыву в ряды РККА — никаких отсрочек не было. Впрочем, тогда служба в армии реально была почётной обязанностью, а не «вырванными из жизни» годами. Оказалось, что служить ему придётся в пограничных войсках НКВД СССР. В октябре 1940-го Олег в составе команды новобранцев прибыл в 92-й погранотряд, дислоцировавшийся в городе Перемышле, а 31 января 1941 года, после соответствующей подготовки и приёма присяги, получил назначение на погранзаставу № 9, что стояла близ деревни Михайлувки, во Львовской области. За рекой Сан находилось «генерал-губернаторство» — оккупированная гитлеровцами Польша, так что пограничные столбы на том берегу были «украшены» фашистскими орлами со свастикой.
Граница проходила по реке, крупных населённых пунктов поблизости не было, и это обеспечивало на участке заставы относительное спокойствие — разве что иногда поймают контрабандиста, промышляющего по мелочам. Зато на 14-й погранзаставе, в Перемышле, за год случалось до тысячи нарушений. В то время ещё с сопредельной территории стали приходить «тергруппы», которые устраивали на пути нарядов засады, расстреливали их в упор и утаскивали тела за границу. Таким образом немецкие спецслужбы получали советское обмундирование, оружие и подлинные документы, а произошедшее подавалось, как «пограничный инцидент» — мол, пограничники сами нарушили границу, оказали сопротивление при задержании и были убиты…
Своего первого и единственного нарушителя пограничник Ивановский задержал ранним утром 12 апреля — поляк перешёл по мосту через пограничную реку и зачем-то сорвал с флагштока на нашей стороне спущенный на ночь советский флаг… Неизвестного доставили за заставу. Начальник поблагодарил бойцов, но сказал, что они поторопились: может быть, вслед за первым нарушителем пришли бы и другие, поскольку на той стороне были заметны какие-то шевеления… Но что было дальше, Олег так и не узнал — тем же утром он получил предписание убыть «в школу младшего начсостава служебного собаководства».
В книге «Записки офицера Смерша» Ивановский написал:
«Своей, так и не успевшей стать родной, девятки я больше не видел. Не видел ни одного человека, служившего в то время на ней. И, конечно, не думалось в тот день, что на границе мне больше служить не придётся»{184}.
Школа, в которую убыл Олег, находилась в Коломне, райцентре Станиславской (Ивано-Франковской) области. Так судьба провела разделительную черту между ним и теми, кто навсегда остался на границе. Вот что писалось о них в «Истории Второй мировой войны»:
«Первыми в бой с передовыми частями противника вступили советские пограничники. Вооружённые лишь стрелковым оружием, они храбро встретили врага и в жестоких схватках бились насмерть. За мужество и героизм, проявленные в первые дни войны, были награждены орденами и медалями 737 пограничников. 11 бойцов и командиров погранвойск удостоились звания Героя Советского Союза.
Героически защищали свои рубежи воины 9-й пограничной заставы Брестского пограничного отряда, возглавляемой лейтенантом А.М. Кижеватовым[153], 17-й пограничной заставы Рава-Русского пограничного отряда во главе с лейтенантом Ф.В. Мориным[154], 13-й заставы Вла-димир-Волынского пограничного отряда под командованием лейтенанта А.В. Лопатина[155], бойцы Перемышльско-го пограничного отряда, возглавляемого подполковником Я.И. Тарутиным[156], и многие другие пограничники»{185}.
Перемышльский — это его отряд, и он вполне мог принять свой первый и последний бой там, на берегу реки Сан, со своими сослуживцами. Дрались они отважно и не только «защищали рубежи».
«28 июня 1941 г. Советское Информбюро сообщало: “Стремительным ударом наши войска вновь овладели Пе-ремышлем. Враг был выбит из Перемышля 23 июня — на другой день после нападения фашистской Германии на нашу Родину. Впервые с начала Второй мировой войны гитлеровские войска были вынуждены отступить и сдать города”»{186}.
Приграничный Перемышль, расположенный на берегу реки Сан (теперь это территория Польши), который обороняли пограничники и бойцы РККА, гитлеровцы смогли взять только 27 июня. К сожалению, эта страница истории забыта напрочь.
Олега Ивановского не оказалось в числе защитников города — и в том нет ни грана его вины. На войне никогда не знаешь, когда и с какой именно стороны придётся тебе оказаться у той черты, что делит людей на живых и мёртвых…
На границе шли бои, а они, курсанты школы служебного собаководства, отступали — и это была не их вина, это был приказ. У них были винтовки и собаки — с таким «вооружением» не остановить гитлеровские танки. Зато они несли караульную службу в Киеве, куда дошли пешим порядком (был, кстати, отрезок пути, когда Олег на руках тащил своего сбившего лапы Ашкарта). Потом с собаками пришлось расстаться — курсанты были отправлены в Харьков, где прошли краткосрочную подготовку, после чего младший сержант Ивановский был назначен командиром отделения в 18-й пограничный полк, охранявший тылы 3-й армии. Затем он был переведён в 38-й пограничный полк, на том же Брянском фронте. Понятно, что он рвался на передовую — но у каждого была своя война. Ивановский вспоминал:
«В боях на фронте в эти месяцы нам участвовать не приходилось, задерживали по деревням, по дорогам, полям да перелескам всяких подозрительных людей, потом нам говорили, что и шпионы, и диверсанты попадались, да и дезертиров хватало.
В первых числах сентября
Рассказано очень обыденно — просто-таки народные дружинники, задерживавшие мелкую шпану на улицах наших городов! На самом деле всё было гораздо круче и опаснее: не только шпион и диверсант, но и дезертир был при оружии и мог применить его в любой момент — сознавали, терять было нечего…
Затем судьба Олега совершила очередной крутой поворот. 4 сентября 1942 года его направили в особый отдел Брянского фронта, на специальные оперативные курсы, а уже в конце октября он прикрепил на свои петлицы три «кубика» — «младший лейтенант государственной безопасности». Потом, благодаря случайному знакомству с майором-пограничником Соломатиным[157], назначенным начальником особого отдела 7-го кавалерийского корпуса, он был направлен в это соединение, в 11-ю кавалерийскую имени Морозова[158] дивизию — оперуполномоченным в 250-й казачий Кубано-Черноморский полк.
До этого Олег в седле ни разу не сидел, а потому первое, что ему пришлось делать, это учиться ездить на лошади и ухаживать за ней. Лошадь для конника не просто «транспортное средство», но и оружие, и надёжный боевой товарищ, а то и друг. Но чтобы было именно так, необходимо найти с ней общий язык и по-настоящему о ней заботиться… Ну а кавалерийский полк, уточняем на всякий случай, это четыре сабельных эскадрона, две артиллерийские и миномётная батареи, сапёрный и химический взводы, взвод связи и подразделения обслуживания. По штату — тысяча сто тридцать восемь человек и тысяча двести девяносто четыре лошади.
Выглядел новоявленный опер кавалерийского полка удивительно красиво: чёрная бурка, на голове — папаха-кубанка, френч, галифе, сапоги со шпорами и шашка на левом боку. Единственным и обидным его недостатком было то, что усы ещё как следует не росли… А так бы — ну, настоящий гусар!
Вскоре Олег получил боевое крещение уже в качестве кавалериста. В первых числах января 1943 года началась Острогожско-Россошанская операция войск Воронежского фронта, имевшая целью разгромить противника в районе Острогожска, Каменки и Россоши, овладеть участком железной дороги Лиски — Кантемировка и создать условия для наступления на харьковском и донбасском направлениях. Войска наносили удары по трём сходящимся направлениям — в частности, с севера гитлеровцев атаковала 40-я армия генерала Москаленко[159], навстречу которой из района Новой Калитвы двигалась 3-я танковая армия генерала Рыбалко. Действия танкистов поддерживал 7-й кавалерийский корпус генерал Соколова[160].
«Наступление войск Воронежского фронта началось 12 января боем передовых батальонов в районе сторожев-ского плацдарма. Их успех на следующий день развили главные силы 40-й армии. 14 января в операцию включились 3-я таковая армия и 18-й отдельный стрелковый корпус, а также 6-я армия Юго-Западного фронта.
К исходу 15 января войска 40-й и 3-й танковой армий прорвали оборону противника на всю тактическую глубину и разгромили его четыре дивизии…
16 января войска фронта начали охватывать острогожско-россошанскую группировку противника. Спустя два дня соединения 40-й и 3-й танковой армий вышли в район Алексеевки и завершили окружение 13 вражеских дивизий…»{188}
Однако в ночь на 19 января Олег был тяжело ранен. При подходе к городу Валуйки кавалеристы натолкнулись на немецкие танки и приняли бой. Ивановский тогда вёл огонь из противотанкового ружья, а потом, уже когда отходили после гибели всех артиллерийских орудий, пуля из танкового пулемёта прошла через его шею, ударив в висок командира артиллерийской батареи…
В тот же день был взят железнодорожный узел Валуйки, и за эту победу 7-й кавалерийский корпус был переименован в 6-й гвардейский, а лейтенант Ивановский был удостоен первой своей боевой награды — медали «За отвагу». Ликвидация окружённой россошанской группировки продолжалась до 27-го числа — было разгромлено более 15 немецких дивизий, а шести нанесено тяжёлое поражение; в плен было взято свыше 86 тысяч офицеров и солдат.
В это время Олег уже был в госпитале в городе Кочетов-ке, под Мичуринском. Постепенно приходил в себя, правая рука фактически не действовала, нужно было ещё лечиться и лечиться, однако 16 февраля он услышал сводку Совинформбюро:
«16 февраля наши войска после решительного штурма, перешедшего потом в ожесточённые уличные бои, овладели городом Харьковом.
В боях за Харьков наши войска разгромили немецкий корпус “СС” в составе двух танковых дивизий “Адольф Гитлер” и “Райх” и мотодивизии “Великая Германия”, а также ряд немецких пехотных дивизий и специальных частей.
Операция по освобождению Харькова и разгрому противника в этом районе осуществлена силами группы войск под командованием генерал-полковника тов. Голикова Ф.И.[161].
В боях за Харьков отличились соединения генерал-лейтенанта тов. Москаленко К.С., генерал-лейтенанта тов. Рыбалко П.С., генерал-лейтенанта тов. Казакова М.И.[162] и генерал-майора тов. Соколова С.В.
Поделиться книгой: