Помоги проекту - поделись книгой:
Первыми ворвались в Харьков части генерал-майора тов. Зайцева Г.М.[163], полковника тов. Костицына А.С.[164], генерал-майора тов. Мартиросяна С.С.[165]»{189}.
Можно ли было спокойно слушать эти слова? Пока ты «прохлаждаешься» на госпитальной койке, твои сослуживцы громят отборные гитлеровские дивизии! Да ещё какие — «именные»! «Великая Германия» разбита, «Райх» разгромлен, и даже «Адольфу Гитлеру» рыло, извините, начистили! Оставаться в госпитале было невыносимо. К тому же наступление советских войск стремительно развивалось, и была опасность так отстать от своих казаков, что потом не найдёшь… Это поняли и медики, отпустившие недолеченного лейтенанта догонять его кавалерийский полк — уже не 250-й, а 29-й гвардейский…
На следующее утро после того, как Олег прибыл в полк, стоявший близ городка Дергачи, километрах в пятнадцати от Харькова, была жуткая бомбёжка. 4 марта гитлеровцы перешли в наступление, через неделю подошли к Харькову и 16-го числа оккупировали его вновь. Пришлось отступать, а затем корпус был выведен на переформирование и отдых в Московскую область — Можайский район, после чего уже в августе началось наступление на Смоленском направлении…
Дальнейший рассказ о фронтовой судьбе Олега Ивановского был бы сплошным описанием перемещений с места на место и рейдов по тылам противника, в которых он участвовал. Это же не 1812 год, когда кирасиры и драгуны атаковали вражеские каре или сталкивались с неприятельской конницей в отчаянной рубке; в Великую Отечественную войну кавалерия в основном действовала по тылам противника, имея то преимущество перед механизированными подразделениями, что найти корм для лошадей было гораздо проще, нежели топливо для техники, и к тому же кони вполне могли обходиться без дорог и переправ…
Так и шли казаки по территориям Белоруссии, Украины, Польши, наводя своими лихими сабельными атаками ужас на гарнизоны и тыловые подразделения противника…
Затем наши войска остановились на Висле. «Форсирование её с ходу было весьма трудной задачей: ширина реки в районе Сандомира достигала 250 м, а глубина превышала 2 м. 3-я гвардейская армия, взаимодействуя с конно-механизированной группой генерала Соколова, 29 июля разгромила группировку противника в районе Аннополя и вышла к реке. На следующий день её передовые дивизии захватили небольшие плацдармы севернее и южнее Аннополя. Однако расширить их из-за сильного противодействия противника не удалось»{190}.
В своём дневнике, маленьком блокнотике, Олег лаконично записал 1 августа 1944 года: «Пехота форсировала Вислу, но дальше не продвигается».
Вести дневники на фронте воспрещалось, но разве кто станет проверять, что пишет в своём блокноте уполномоченный Смерша?
В это время полку пришлось возвратиться на территорию СССР:
«19 августа. Вечером в 23 часа вызвали в отдел
20 августа. Выехали в 8.00 по частично знакомой дороге через Томашув, границу, Раву-Русскую. Сосредоточились в местечке Мосты Вельке.
21 августа. Отдыхаем. Задачу ещё не имеем. Вошли в прямое подчинение генерал-майора Зубарева[166] и майора Кривенко. Операция разрабатывается»{191}…
Суть происходящего была в том, что на территории Западной Украины активизировалась деятельность националистических организаций. В ориентировке 2-го Управления НКГБ СССР от 28 августа 1944 года писалось:
«С началом войны против СССР немцы открыто стали использовать кадры оуновцев[167]. Из их числа создавались диверсионные и шпионские группы для заброски в тыл Красной армии, комплектовались парашютные десанты и особые отряды. На временно занятой территории УССР из украинских националистов формировались местные “самоуправления” и отряды “милиции”, привлекаемые для карательных действий в отношении населения, заподозренного в симпатиях к Советскому Союзу. <…>
В настоящее время деятельность оуновского подполья на Украине целиком подчинена задаче вооружённой борьбы против советской власти…»{192}
«Задача» эта решалась очень серьёзно. По информации УКР «Смерш» 4-го Украинского фронта, «руководством центра ОУН в одном из приказов были даны следующие установки: “НКВД истреблять беспощадно, на каждом шагу. Красную армию надо разлагать, перетянуть на нашу сторону тех, кто хочет бороться за самостийную Украину… Пропаганду вести против руководителей партии и Советского правительства, колхозов, коммун, в общем, против всего, что вредит нашему развитию”»{193}.
Не будем рассказывать о зверствах националистов по отношению к мирному населению, о насаждаемом ими терроре по отношению к сотрудникам НКВД и военнослужащим, партийным и советским работникам, учителям и медикам. Не то чтобы об этом говорить не нужно, но нас в данном случае интересует, так сказать, «обратная сторона» — то, каким образом вели борьбу с этими «нелюдями» органы госбезопасности.
«В своей записке, направленной в ГКО (4 марта 1944 г.),
Эта информация свидетельствует о масштабах развернувшейся «повстанческой борьбы» на Западной Украине.
Так вот, в августе 1944-го Военный совет 1-го Украинского фронта принял решение провести операцию по ликвидации националистических банд и наведению порядка в тылу. В помощь частям НКВД по охране тыла действующей армии были направлены и другие части — в том числе 29-й гвардейский кавалерийский полк.
Возвращаемся к дневниковым записям Олега Генриховича:
«22 августа. Проводим прочёску населённых пунктов и лесных массивов в районе Мосты Вельке.
25 августа. Действую со 2-м эскадроном. Встретили вооружённое сопротивление. Имею одного раненого.
27 августа. В ночь с 27 на 28 августа наша машина с казаками и двумя крупнокалиберными пулемётами попала в засаду. Двое погибли, семеро получили ранения. Потеряли оба пулемёта и 2,5 тысячи патронов.
28 августа. Следы ведут в дер. Сеньковице. Она была уничтожена. В каждом доме при пожаре рвутся боеприпасы.
29 августа. С 8.00 до 9.00 артналёт на лес севернее За-боже. Завязали бой. Два куреня*, “Эмма” и “Железняк”, и две
Это уже был глубокий тыл — порядка трёхсот километров до линии фронта…
30 августа был получен приказ об окончании операции — корпус перебрасывался на новый участок фронта, в Румынию.
Что можно сказать о непосредственных служебных обязанностях уполномоченного контрразведки «Смерш» кавалерийского казачьего полка? Немногое. Вот как писал о том сам Ивановский:
«Свою работу я вполне освоил. Были у меня в полку люди, которым я верил, и которые мне помогали, докладывали, если что-то замечали подозрительное, неладное. Было в полку человек десять моей агентуры. Я сам предлагал сотрудничество. Вербовок на основе какого-то “компромата” у меня не было. Помогали добровольно и бескорыстно. Какого-либо денежного фонда для агентурной работы я не имел.
В нашем гвардейском полку боевой дух был на высоте. Случаев дезертирства, перехода на сторону врага за время моей службы с 1943 года не было. Один раз только пришлось вести “воспитательную беседу” с одним казаком, допустившим “членовредительство”, в это понимание входило и заражение “нехорошими” болезнями.
Вообще же аморальным поведением (в частности, пьянками) занимался замполит полка, и это была его работа. Вела следствие и оформляла дела в трибунал прокуратура. Помню в дивизии единственный случай расстрела по приговору военного трибунала.
Пленными же занимался разведотдел»{196}.
Понятно, что всё это так и было. Особые условия службы, особый подбор людей — новобранцам же не скомандуешь: «На первый-второй — рассчитайсь! Первые — в пехоту, вторые — по коням!», нет и утомительного многомесячного сидения в окопах, постоянного соприкосновения с противником. Так что за всю его контрразведывательную службу шпиона Ивановскому поймать не удалось… Хотя бывали такие случаи, которые можно было бы «раздуть», изображая «бурную деятельность»…
Например, 22 марта 1944 года командир полка майор Василий Фёдорович Симбуховский[168] получил пулю от собственного ординарца. Всё вышло совершенно нелепо и обыденно: казак чистил командирский «парабеллум» — и вдруг произошёл выстрел. Пуля попала в левую сторону груди майора и, по счастью, не задев сердца, вышла через лопатку: «парабеллум» — оружие мощное.
Пока медик перевязывал раненого, Ивановский мгновенно оценил происшедшее. Он знал, что ординарец — как и многие другие казаки в полку — был буквально влюблён в своего отважного, заботливого, требовательного и справедливого командира. Знал и то, что у майора была лихая привычка носить пистолет за пазухой, да ещё и с патроном в патроннике — на всякий случай.
Понимал «смершевец» и то, что за годы, что пришлось воевать, офицеры и солдаты уж слишком привыкли к оружию. Ведь если взял в руки пистолет — обязательно проверь, заряжен он или нет — извлеки обойму, пару-тройку раз передёрни затвор… Так нет, у многих была дурацкая уверенность, что пистолет не заряжен — и проверять нечего. Это и приводило к трагедиям.
«— Лебедев не виноват… — сквозь зубы пробормотал командир. — Это случайность… Не давайте его в обиду…»
Так оно реально было, но ведь иной сверхподозрительный товарищ мог заявить театральное: «Не верю!», а другой вообще мог приписать злой умысел… Случалось такое — не станем идеализировать всех «смершевцев», и среди них разный народ встречался. И «загремел» бы боец под трибунал, после чего самым лёгким наказанием для него была бы штрафная рота.
Ивановский отстоял невиновность казака, и вернувшийся после ранения в полк майор это оценил. Он ведь сам пострадал «при Ежове[169]», потому к чекистам относился настороженно (хотя донос на него написал завистливый товарищ по службе), так что ранее у него с Олегом контактов, практически, не было. А тут даже подружились…
После Румынии была Венгрия, потом — Чехословакия, где 6-й гвардейский казачий корпус и закончил свою войну 14 мая. В тот же день старший лейтенант Ивановский получил задание отобрать из полка — из той трети людей, что от него остались — самых лучших. Потом в число этих двенадцати лучших человек был включён и сам Олег — кавалер орденов Отечественной войны I и II степени и Красной Звезды. Как вскоре выяснилось, этот личный состав был отобран для участия в Параде Победы на Красной площади 24 июня 1945 года.
На этом легендарном параде старший лейтенант Ивановский шагал в парадном строю кавалерийских частей 2-го Украинского фронта, сводным полком которого командовал комфронта Маршал Советского Союза Малиновский[170].
Прошёл Парад Победы, потом был парад 7 ноября 1945 года — и служба продолжалась далее. Казалось бы, всё так же и пойдёт, однако весной 1946 года случилась беда: стали отказывать ноги, это явилось следствием былых ранений и контузий… В результате — военно-врачебная комиссия и диагноз, как приговор: «К службе в органах не годен. Годен для работы в гражданских учреждениях при пониженном рабочем дне без тяжёлой физической и умственной нагрузки».
Служба была закончена, нормальной работы в перспективе быть не могло. Инвалид. Пенсионер. Без образования, без профессии.
…А теперь возвращаемся к дате 12 апреля, только на сей раз 1961 года.
Олег Генрихович Ивановский описывал этот день так:
«И вот на бетонке показался голубой автобус. Всё ближе, ближе, остановился почти у самой ракеты… Открылась передняя дверца, и в ярко-оранжевом скафандре, чуть неуклюже, вышел Гагарин. Несколько шагов, руку поднял к гермошлему:
— Товарищ Главный конструктор, лётчик-космонавт старший лейтенант Гагарин к полёту на первом в мире космическом корабле-спутнике готов! <…>
Сергей Павлович смотрел на Гагарина. Добрый, лучистый взгляд. Отец, провожающий своего сына в трудный и опасный путь, но ни взглядом, ни словом не выказывающий своего волнения, своей тревоги.
— Ну, Юрий Алексеевич, пора, нужно садиться, — Королёв ещё раз обнял Гагарина.
Слегка поддерживая Гагарина под локоть, мы с ним поднялись по лестнице к площадке лифта. Рядом Фёдор Востоков[171]. Здесь, на площадке, Гагарин на минуту задержался, повернулся к провожающим, поднял руки — до свидания, Земля!
В кабине лифта нас трое. Гагарин. Востоков. Я.
Две-три минуты подъёма — и верхняя площадка. Открыл дверцу…
Подошли клюку. Гагарин осмотрелся по-хозяйски, заглянул вовнутрь.
— Ну как? — спросил, улыбнувшись.
— Всё в порядке, “перьвый” сорт, как СП[172] скажет, — с улыбкой ответил ему Володя Морозов, наш монтажник из цеха Петрова.
— Раз так — садимся.
Востоков с одной стороны, я с другой помогли Гагарину подняться, закинуть ноги за обрез люка и лечь в кресло… <…>
Обнял его, как получилось, крепко руку пожал и, похлопав по шлему, отошёл в сторону.
— Давайте…
Мгновение — и крышку люка накинули на замки люка. Их тридцать. Руки, словно автоматы, быстро навинчивали гайки замков. Володя Морозов, Коля Селезнёв моментным ключом подтягивали каждую по очереди»{197}.
А дальше случилось ЧП. Позвонил Королёв и спросил, мол, чего вы там копаетесь? Ивановский ответил, что всё уже готово, люк задраен. И тут, по словам Королёва, оказалось, что не сработал КП-3 — датчик, сигнализирующий о прижимке крышки к шпангоуту люка. То есть не обеспечена герметизация корабля… Если в известной песне пелось, что «у нас ещё до старта четырнадцать минут», то здесь минут оставалось гораздо меньше…
Однако успели всё — и отвинтить гайки, и снять замки, и сказать Гагарину, чтобы не волновался, и завинтить всё вновь, после чего тот самый злосчастный КП-3 уже сработал.
Последующие события принадлежат истории.
Но при чём здесь Олег Генрихович Ивановский? При том, что именно он был ведущим конструктором по космическим аппаратам и пилотируемым космическим кораблям. Наперекор всем врачам, приговорившим его к «работе в гражданских учреждениях при пониженном рабочем дне без тяжёлой физической и умственной нагрузки», он стал одним из ближайших, если не ближайшим сотрудником Сергея Павловича Королёва.
А получилось так, что в 1947 году Олег Генрихович устроился на работу в НИИ-88 Министерства вооружения СССР (ныне это Ракетно-космическая корпорация «Энергия» имени С.П. Королёва) техником, потом дорос до старшего техника. Принимал участие в пусках баллистических ракет и ракет научного назначения, а в 1952 году поступил в Московский энергетический институт, по окончании которого стал инженером-радиотехником.
С 1954 года он работал в ОКБ-1 под руководством Королёва и в качестве ведущего конструктора участвовал в создании самых первых спутников нашей Земли. Космонавтика была делом совершенно новым, молодым — а потому и развивали эту науку молодые, по-хорошему дерзкие. Думается, что «смершевец» из кавалерийского казачьего полка должен был быть именно таким — в кавалерии робким не место.
В скором времени Ивановский нацелился на Луну — он стал ведущим конструктором первых советских «лунников», межпланетных станций «Луна-1», «Луна-2», «Луна-3». И в том же 1959 году, когда «Луна-3» сфотографировала обратную сторону бледного спутника нашей планеты, Олег Генрихович был назначен ведущим конструктором первых пилотируемых космических кораблей «Восток». Можно понять, что рекомендации врачей выполнялись «с точностью до наоборот»: круглосуточная работа без какого-либо отдыха…
Зато вскоре, во многом — благодаря его трудам, 12 апреля превратилось в День космонавтики, а Юрий Гагарин с полным основанием называл Ивановского своим крёстным.
Какое значение придавало советское руководству делу изучения космоса, можно судить по тому, что, когда в 1961 году Олег Генрихович был назначен начальником Космического отдела Государственной комиссии Совета министров СССР по военно-промышленным вопросам, его рабочий кабинет располагался в самом Кремле.
Были почёт, уважение, престиж на высшем уровне (при полной, разумеется, засекреченности!) — но ему хотелось работать, творить. Поэтому в 1965 году Ивановский становится заместителем главного конструктора Машиностроительного завода (с 1971 г. — Научно-производственного объединения) им. С.А. Лавочкина, а затем — главным конструктором лунных автоматических станций. Ездившие по Луне «Луноходы», автоматические станции «Венера», первая отечественная непилотируемая астрофизическая лаборатория «Астрой» — это всё его работа… Сделанное Олегом Генриховичем можно перечислять ещё довольно долго. Труды его получили высокую оценку: к фронтовым наградам прибавились не только ещё один орден Отечественной войны I степени, но и ордена Ленина, Трудового Красного Знамени, «Знак Почёта» и Почёта. Он был удостоен Ленинской и Государственной премий и звания Почётного сотрудника госбезопасности, а ещё в его честь была названа малая планета номер 18814.
На пенсию Ивановский вышел в 1983 году, но ещё двадцать лет руководил музеем НПО им. Лавочкина, а затем, до последних своих дней, работал там в качестве консультанта. Он писал не только научные статьи, но и издал шесть книг воспоминаний — ббльшую часть, правда, под псевдонимом «Алексей Иванов».
Он умер 18 сентября 2014 года и похоронен на кладбище в подмосковных Химках — городе, где располагается НПО им. С.А. Лавочкина, место его последней службы.
«УМНЫЙ, СДЕРЖАННЫЙ, МУЖЕСТВЕННЫЙ»
Пётр Ивашутич (именно так!) родился 18 сентября 1909 года в Брест-Литовске, городе, прославившемся впоследствии своей легендарной Брестской крепостью. (Про «похабный Брестский мир»[173], заключённый там же, вспоминать не будем.) Семью его можно было отнести к «трудовой интеллигенции»: отец — машинист паровоза, это была высокооплачиваемая работа, требовавшая серьёзных технических знаний, мать — учительница. Вскоре семья переехала в Черниговскую область, в город Городню, где в 1926 году Пётр окончил профтехшколу, получив специальность слесаря-путейца, а затем Ивашутичи перебрались в Иваново-Вознесенск.
Примерно в то время Пётр сменил свою фамилию, на которой многие «запинались», на «Ивашутин» — под ней он и войдёт в историю. Но пока Пётр Ивашутин «в 1926–1931 годах работал на прядильно-ткацкой фабрике им. Ф.Э. Дзержинского, был бригадиром слесарей механического завода № 1 “Сантехстрой” в Иванове. В то же время с 1929 года он учился на рабфаке»{198}. Обыкновенная трудовая биография.
А в мире тогда уже всё сильнее пахло порохом. Поэтому в 1931 году Ивашутин был призван по партийному набору в РККА и, как технически грамотный человек, направлен в лётное училище.
«В 1933 году Пётр Ивашутин успешно заканчивает Сталинградскую военную авиационную школу лётчиков. Специализировался на тяжёлых самолётах. Лётное дело начал с 455-й авиационной бригады Московского военного округа. Службу проходил в 23-й эскадрилье тяжёлых бомбардировщиков»{199}.
«Он смело осваивал новую авиационную технику, летал на тяжелых бомбардировщиках ТБ-1, ТБ-2, ТБ-3. В 1936 году во время полета по маршруту Москва — Серпухов на бомбардировщике ТБ-3 отказал один двигатель. Жизнь всех членов экипажа, а их было семеро, зависела от мастерства и хладнокровия летчика Ивашутина. Несмотря на возникшую чрезвычайную ситуацию, капитан Петр Ивашутин смог посадить самолет на полевой аэродром…
Все члены экипажа остались живы. У четверых из них были жены и дети. А холостяку капитану И Ватутину было всего 26 лет»{200}.
Вскоре последовало новое назначение — «летчик-инструктор 107-й авиабригады Московского военного округа. В 1937 г. — командир тяжелого бомбардировщика ТБ-3»{201}. И в том же году Ивашутин становится слушателем командного факультета Военно-воздушной академии им. Н.Е. Жуковского.
Казалось, всё складывается, как в популярной тогда песне: «Всё выше, и выше, и выше…», но тут судьба Петра Ивановича изменяется коренным образом. Насколько мы помним, в 1938–1939 годах органы НКВД укреплялись молодыми, образованными, идейно убеждёнными людьми — и Ивашутин оказался в их числе, даже не успев окончить учёбу в академии. Что было бы, останься он в авиации, можно только гадать, но этим заниматься не будем.
26 января 1939 года Петра откомандировывают в распоряжение НКВД — отныне ему предстоит служить по линии особых отделов. «В тот же день в органы госбезопасности были направлены слушатели Военной академии им. М.В. Фрунзе А. Асмолов[174] и И. Серов»{202}. Знать бы, не встретились ли они в тот самый день в коридорах здания на Лубянке? Хотя могли познакомиться и раньше — в процессе оформления… Кто бы тогда мог предугадать, насколько тесно и трагически переплетутся впоследствии судьбы Ивашутина и Серова, этих, без всякого сомнения, незаурядных людей?
После прохождения соответствующей подготовки капитан госбезопасности Ивашутин получил назначение начальником Особого отдела 23-го стрелкового корпуса Ленинградского военного округа. Соединение было сформировано из дивизий Белорусского округа — специально для участия в войне с Финляндией и вошло в состав 13-й армии, на левом фланге которой действовало.
Не будем вдаваться в подробности «Зимней войны» — нас в данный момент интересует не она, но капитан госбезопасности Пётр Ивашутин.
«Один эпизод, характеризующий деятельность начальника особого отдела П.И. Ивашутина: узнав, что корпусные разведчики, которым предстояло действовать в тылу противника, не обеспечены необходимым тёплым обмундированием, маскировочными халатами, он оперативно, “через голову” командования корпуса, довёл эту информацию до члена Военного совета фронта А.А. Жданова[175]. Вследствие чего всё необходимое было выделено и оперативно доставлено в части, вызвав немалое удивление командиров и уважение к начальнику особого отдела»{203}.
Этот факт говорит о многом: далеко не каждый решается конфликтовать с руководством. Кто-то может возразить, что командование корпуса для сотрудника НКВД руководством не являлось, однако это не совсем так. 13 января 1939 года был подписан Совместный (обращаем внимание!) приказ Наркомата обороны и НКВД «О работе особых отделов НКВД СССР», которым, в частности, определялось:
«8. Особый отдел НКВД СССР выполняет специальные задания народного комиссара обороны Союза ССР и народного комиссара Военно-Морского Флота, а на местах — военных советов соответствующих округов, армий и флотов.
9. Начальник Особого отдела НКВД СССР обязан своевременно и исчерпывающе информировать Народный комиссариат обороны Союза ССР… о всех недочётах в состоянии частей Рабоче-крестьянской Красной армии и обо всех проявлениях вражеской работы, а также о всех имеющихся компрометирующих материалах и сведениях на военнослужащих, особенно на начальствующий состав. На местах особые отделы округов, армий и флотов информируют соответствующие военные советы, особые отделения НКВД корпусов, дивизий, бригад — командиров и комиссаров соответствующих войсковых соединений, а оперуполномоченные при отдельных частях, учреждениях и заведениях РККА — соответствующих командиров и комиссаров этих частей»{204}.
Интересный документ! Обратим внимание: если сотрудники особых отделов НКВД были обязаны информировать военное командование «обо всех недочётах», то круг вопросов, по которым, со своей стороны, военное командование должно были информировать представителей органов, определён не был. А у нас сегодня всё про «всевластие НКВД» талдычат…
Что ещё конкретно смог сделать за время этой кампании Ивашутин, мы не знаем, но думаем, что немало, и его работа стала одним из слагаемых общего положительного результата.
«Как несомненный успех военной контрразведки можно констатировать тот факт, что за всё время советско-финляндской войны спецслужбы противника не смогли провести ни одной значительной шпионско-диверсионной акции, которая бы серьёзно повлияла на ход боевых операций частей РККА.
За мужество и образцовое выполнение боевых заданий 348 сотрудников и руководителей особых отделов были награждены орденами и медалями»{205}.
Капитан госбезопасности Ивашутин был тогда награждён своим первым орденом — Красной Звезды…
Великую Отечественную войну Пётр Иванович встретил в должности заместителя начальника 3-го отдела (то есть — военной контрразведки) Закавказского военного округа, затем — фронта. В истории войны фронт этот на тот период остаётся как бы на периферии, ибо судьба страны решалась на других направлениях. Но ведь в его боевой летописи были такие яркие страницы, как ввод советских войск в Иран в конце августа 41-го, а затем, в конце декабря того же года, участие в Керченско-Феодосийской десантной операции. В Иран, чтобы упредить агрессию гитлеровской Германии, были введены 44-я и 47-я армии Закавказского фронта, которыми руководил его командующий генерал-лейтенант Козлов. В Крым на кораблях Черноморского флота и по усиленному льду Керченского пролива, вошли
То, что заместитель начальника особого отдела Закавказского фронта побывал в Иране, можно предполагать с большой долей вероятности. Его присутствие в Крыму подтверждено.
Участник тех событий генерал-майор Леонид Георгиевич Иванов вспоминал:
«В районе Керчи в тот же период находился Пётр Иванович Ивашутин… Во время керченских боёв он был заместителем начальника особого отдела армии. Это был замечательный человек — умный, профессионально подготовленный, сдержанный, мужественный… Мы поддерживали самые тёплые отношения до его последних дней. Встречаясь, мы часто вспоминали войну и говорили только о Керчи. Память о той трагедии тяжким грузом осела в душе навсегда»{206}.
Иванов немного ошибался — Ивашутин в ту пору был заместителем начальника особого отдела Крымского фронта, образованного 28 января 1942 года на базе введённых на полуостров армий.
«Керченско-Феодосийская десантная операция завершилась захватом важного оперативного плацдарма в Крыму. Керченская группировка противника понесла большие потери. Эти результаты были достигнуты благодаря героическим действиям сухопутных войск и флота. Операция, проводившаяся как часть контрнаступления Советской армии, развернувшегося в декабре 1941 г., была самой крупной морской десантной операцией в ходе Великой Отечественной войны. Главное её значение заключалось в том, что противник лишился возможности использовать Керченский полуостров как плацдарм для проникновения на Кавказ. Вместе с тем она отвлекла часть сил гитлеровцев из-под Севастополя, облегчив защитникам города отражение второго вражеского штурма»{207}.
Поделиться книгой: