Помоги проекту - поделись книгой:
«В 1917 году, когда мы шли в гору, к Октябрю, мы представляли дело так, что у нас будет коммуна, что это будет ассоциация трудящихся, что с бюрократизмом в учреждениях покончим, и что государство, если не в ближайший период, то через два-три непродолжительных периода удастся превратить в ассоциацию трудящихся. Практика, однако, показала, что это есть идеал, до которого нам еще далеко, что для того, чтобы избавить государство от элементов бюрократизма, для того, чтобы превратить советское общество в ассоциацию трудящихся, необходима высокая культурность населения, нужна совершенно обеспеченная мирная обстановка кругом, для того, чтобы не было необходимости в наличии больших кадров войск, требующих больших средств и громоздких ведомств, своим существованием накладывающих отпечаток на все другие государственные учреждения. Наш государственный аппарат в значительной мере бюрократичен, и он долго еще останется таким»[224].
Собственно, в соответствии с этими словами Сталин действовал и в дальнейшем. Многие положения из работ классиков марксизма, в частности и «Государства и революции» Ленина, касающиеся устройства послереволюционного общества, в условиях СССР 1920–1940-х годов оказались именно таким пока недостижимым идеалом, для достижения которого предстоит еще многолетняя работа, угрозу для которой представляют и те, кто требует «всего и сразу». Скорее всего, принятие такого курса было неизбежно и в случае победы левой оппозиции в ВКП(б) – он вытекал из всей сложнейшей для первого рабочего государства обстановки. При всей верности данного подхода он таил в себе угрозу того, что даже при значительных успехах, достижении более благоприятной ситуации идеал останется всего лишь идеалом в глазах и руководства, и масс и понимание необходимости работы по его непосредственному воплощению в жизнь постепенно исчезнет. Именно это и произошло в СССР впоследствии.
6. Троцкий и те его сторонники, кто не капитулировал перед сталинцами после поражения оппозиции (или, капитулировав, негласно продолжил оппозиционную деятельность), с конца 1920-х годов оказались в положении подпольной «антипартийной группы», деятельность которой, несмотря на искренние коммунистические убеждения участников и их крайнюю малочисленность, воспринималась советским правительством как носитель угрозы раскола партии, угрозы восстания в период каких-либо трудностей, которое может быть использовано буржуазией на манер Кронштадтского мятежа 1921 года. Это усиливало репрессии, закрепляло курс на недопустимость публичной критики «генеральной линии партии» и лично вождя и затем натолкнуло сталинскую команду на идею массового уничтожения всех коммунистов, когда-либо причастных к оппозиции.
С такими итогами ВКП(б) встала перед новым расколом, вызванным изменением ситуации – борьбой между сторонниками Сталина и Бухарина.
Часть 2. От XV съезда ВКП(б) до убийства Троцкого
Сталин и его команда: великий рывок
Разразившийся зимой 1927–1928 годов острый кризис советской новой экономической политики поставил крест на курсе ВКП(б), который проводился под руководством Сталина и Бухарина. Этот курс опирался на успехи экономического развития СССР, достигнутые в рамках НЭПа, предполагавшего компромисс с буржуазными элементами. Мелкая буржуазия города и деревни использовалась для восстановления разрушенной Первой мировой и Гражданской войной промышленности, подъема сельского хозяйства. Однако к 1926–1927 годам восстановительный период закончился и выяснилось, что силу набрала не только социалистическая часть советской экономики. Одновременно укрепила свои позиции и сельская буржуазия, оказавшаяся способной бросить вызов советскому государству. Вызов этот проявился в кризисе хлебозаготовок – кулачество отказывалось продавать хлеб, провоцируя рост цен на него и тем самым лишая продуктов города и армию.
Это потребовало коренной смены партийного курса. На XV съезде партии, ознаменовавшем разгром левой оппозиции, которая, в свою очередь, предупреждала о росте силы и влияния советской буржуазии, партийное руководство заявило о сдвиге политики партии влево. Однако в целом принимавшиеся резолюции сохраняли компромиссный по отношению к буржуазным элементам (прежде всего к кулачеству) характер. В них говорилось о постепенном расширении охвата кооперацией бедняков и середняков, о
Однако это наступление предполагалось осуществлять сугубо постепенно, по мере экономических успехов социалистического сектора. Сталин, как и на XIV съезде, в этот период наряду с другими лидерами партии предостерегал от проектов быстрого и насильственного уничтожения кулачества[226]. Вожди большинства считали кулацкую угрозу незначительной, все более уменьшающейся. Резолюция XV съезда «О директивах по составлению пятилетнего плана народного хозяйства» уверенно заявляла:
«…несмотря на некоторый рост частника в абсолютных цифрах, гораздо более быстрый рост обобществленной части хозяйства, уменьшая во много раз опасность растущего на мелкобуржуазной основе частного капитала, создает прочные предпосылки для окончательной победы социализма.
С точки зрения социально-классовой это означает, что, несмотря на всю противоречивость развития, несмотря на рост буржуазии города и деревни (кулак, нэпман), удельный вес рабочего класса повысился, его связь с основной массой крестьянства возросла, диктатура пролетариата укрепилась»[227].
Сразу же после съезда обнаружилась вся односторонность подобных оптимистических картин. Кулачество буквально взяло за горло диктатуру пролетариата, недодав ей 128 миллионов пудов хлеба[228]. СССР ждал кризис, беспрецедентный со времен кризиса военного коммунизма начала 1920-х годов, поставивший страну на грань гражданской войны. Выявилось, что политика партии 1924–1927 годов страдала серьезными изъянами, главным из которых была недооценка возможностей буржуазии по укреплению своего влияния в рамках НЭПа.
В результате партии пришлось фактически отбросить решения XV съезда, перейдя к чрезвычайным мерам против зажиточной верхушки советской деревни. Это означало, по сути, коренную смену стратегии партии по строительству социализма. Сожительство с легально существующей мелкой буржуазией исчерпало себя – от ее постепенного изживания ВКП(б) перешла к немедленному уничтожению. Уже в январе 1928 года Сталин в ходе своей знаменитой поездки в Сибирь для руководства экстренным изъятием хлеба у кулачества заявил:
«Что означает кризис в хлебозаготовках, каков его смысл, каковы его вероятные результаты?
Это означает, прежде всего, кризис снабжения рабочих районов, подъем цен на хлеб в этих районах, срыв реальной заработной платы рабочих.
Это означает, во-вторых, кризис снабжения Красной Армии, недовольство среди красноармейцев.
Это означает, в-третьих, кризис снабжения льняных и хлопковых районов, спекулятивные цены на хлеб в этих районах, переход льноводов и хлопкоробов на производство хлеба, – стало быть, сокращение производства хлопка и льна, ведущее к сокращению соответствующих отраслей текстильной промышленности.
Это означает, в-четвертых, отсутствие хлебных резервов в руках государства, как для нужд внутри страны (в случае неурожая), так и для нужд экспорта, необходимого для ввоза оборудования и сельскохозяйственных машин.
Это означает, наконец, срыв всей нашей политики цен, срыв политики стабильности цен на хлебные продукты, срыв политики систематического снижения цен на промтовары…»[229]
Как видим, подобная катастрофическая картина очень далека от постоянного укрепления диктатуры пролетариата в течение всего периода НЭПа, о чем заявляло ранее руководство партии. Причины же кризиса Сталин видел в следующем:
«Растет и богатеет деревня. Вырос и разбогател прежде всего кулак. Три года урожая не прошли даром. Хлебных излишков в этом году не меньше, чем в прошлом, так же как промтоваров в стране в этом году не меньше, а больше, чем в прошлом году. Однако зажиточные слои деревни получили в этом году возможность оборачиваться на сырьевых культурах, мясопродуктах и т. д., удержав у себя хлебные продукты для того, чтобы взвинтить на них цены. Правда, кулака нельзя считать основным держателем хлебных продуктов, но он является хозяйственным авторитетом в деревне, у него есть смычка с городским спекулянтом, дающим за хлеб дороже, и он имеет возможность вести за собой середняка в вопросе о повышении цен на хлеб, в вопросе о срыве советской политики цен, поскольку он не встречает противодействия со стороны наших заготовительных организаций…»[230]
Здесь необходимо вспомнить знаменитые обвинения, которые большинство партии бросало в адрес Троцкого, в «боязни хорошего урожая»[231]. Теперь же новый курс партии подтверждал мнение левой оппозиции, что в условиях влияния кулачества следствием богатых урожаев станет в том числе рост мощи сельской буржуазии.
От экономических мер борьбы с кулаком партия перешла к административному нажиму на него, в том числе с применением уголовного законодательства:
«1. Неослабно продолжать кампанию усиления хлебных заготовок и добиться выполнения годового плана хлебозаготовок во что бы то ни стало.
2. Усилить борьбу со всякими прямыми и косвенными способами повышения конвенционных цен.
3. Решительно устранять конкуренцию между государственными и кооперативными заготовителями, обеспечив на деле их единый фронт в борьбе против скупщика и кулака, спекулирующих на повышении цен.
4. Продолжать нажим на кулаков – действительных крупных держателей товарных излишков хлеба, проводя этот нажим исключительно на основе советской законности (в частности, применив на практике в отношении отдельных злостных элементов, из числа владеющих излишками в две тысячи и более пудов товарного хлеба, статью 107 Уголовного Кодекса РСФСР и соответствующую статью украинского кодекса»[232].
Таким образом, задним числом в вопросе о ситуации в деревне выявилась правота левой оппозиции, писавшей в своей платформе:
«Деревня за последние годы далеко шагнула по пути капиталистического расслоения. Беспосевные и малопосевные группы сократились за последние 4 года на 35–45 %; группа с 6 до 10 десятин за то же время возросла на 100–120 %; группа с 10 и выше десятин – на 150–200 %. Сокращение процента беспосевных и малопосевных групп происходит в значительной мере путем их разорения и ликвидации. Так, по Сибири за один год ликвидировались 15,8 % беспосевщиков и 3,8 % имевших до 2-х десятин посева; по Северному Кавказу – 14,1 % беспосевщиков и 3,8 % имевших до 2-х десятин посева.
Передвижка безлошадных и безынвентарных крестьянских хозяйств в середняцкие низы совершается чрезвычайно медленно. До сих пор по всему Союзу 30–40 % безлошадных и безынвентарных хозяйств, причем основная масса их падает на малопосевные группы.
Распределение основных средств производства по Северному Кавказу таково, что 50 % слабейших крестьянских хозяйств принадлежит 15 % основных средств производства; 35 % средней группы принадлежит 35 % основных средств производства и 15 % хозяйств высшей группы принадлежит 50 %. Такая же картина в распределении средств производства наблюдается и по другим районам (Сибирь, Украина и прочие).
Неравномерность распределения посевов и средств производства подтверждается и неравномерным распределением запасов хлеба у отдельных групп крестьянских хозяйств. 58 % всех хлебных излишков деревни к 1 апреля 1926 года оказалось в руках 6 % крестьянских хозяйств (“Статистическое обозрение”, № 4, стр. 15, 1927 год).
Сдача земель в аренду с каждым годом приобретает все больший и больший размер. Арендующими хозяйствами являются по преимуществу крупнопосевные, имеющие в своих руках средства производства. В огромном числе случаев факт аренды земли скрывается в целях избежания уплаты налога. Малопосевные хозяйства, не имеющие инвентаря и скота, обрабатывают землю преимущественно наемным инвентарем и скотом. Условия, как сдачи в аренду земли, так и найма инвентаря и скота кабальные. Наряду с натуральной кабалой растет и денежное ростовщичество.
Происходящий процесс дробления крестьянских хозяйств не ослабляет, а усиливает процесс дифференциации»[233].
Именно подобная ситуация и сделала возможным кризис хлебозаготовок. В ходе заготовительной кампании 1928 года Советская власть наверстывала упущения предыдущих лет, прибегая к принудительным реквизициям хлеба, широко применяя силы ОГПУ в борьбе с сельской буржуазией:
«После сталинского визита в Сибирь за период хлебозаготовительной кампании было осуждено 2240 человек. Из них кулаков и спекулянтов – 79 %, середняков – 20 %, бедняков – 1 %.
Крестьяне Сибири чрезвычайные меры по хлебозаготовкам встретили неоднозначно. По данным полпредства ОГПУ, кулаки эти меры восприняли враждебно, а середняки и беднота – пассивно и даже растерянно. Но после принятия чрезвычайной краевой хлебной тройкой решения передать сельской бедноте 25 % конфискованного кулаками зерна большая часть крестьян Сибири поддержала хлебозаготовки. Самым верным доказательством этого является отсутствие вооруженных выступлений крестьян Сибири в 1928 году против Советской власти. На всей огромной территории Сибири имело место только 13 таких выступлений. По данным ОГПУ численность их участников составила от 15 до 300 человек»[234].
В связи с новыми задачами партийному руководству пришлось менять лозунги, обосновывать резкую смену курса. В условиях собственнических настроений среди не только кулачества, но и середняков опорой политики ВКП(б) осталась только сельская беднота, активно привлекаемая к реквизициям хлебных запасов (за помощь силовым структурам бедняки, как указано выше, получали определенный процент от реквизированного). Вновь пошли в обращение лозунги и призывы периода военного коммунизма, казалось бы, позабытые в годы НЭПа. Многие партийцы, на протяжении предыдущих лет наслышанные о «намерении троцкистов разрушить союз рабочего класса с середняком», выражали свой протест против нового курса.
В ответ на претензии Сталин ссылался, в частности, на лозунг, выдвинутый Лениным в 1918 году в работе «Ценные признания Питирима Сорокина»:
«…я думаю, что этот лозунг является наиболее целесообразным и всеохватывающим лозунгом, что его нужно выдвигать на первый план именно теперь, именно в данных условиях работы в деревне.
Вы считаете лозунг Ленина “оппозиционным” лозунгом и спрашиваете в своем письме: “Как могло случиться, что… этот оппозиционный лозунг печатался к 1 мая 1928 года в “Правде”… чем можно объяснить появление этого лозунга на страницах “Правды”, органа ЦК ВКП, есть ли это лишь техническая опечатка или же это компромисс с оппозицией, по вопросу о середняке?”
Грозно сказано, – нечего и говорить! А все же, осторожнее “на поворотах”, т. С.: как бы Вам не пришлось при Вашей ретивости прийти к выводу о запрещении печатания нашей программы, целиком подтверждающей лозунг Ленина (факт!), выработанной в основном Лениным (отнюдь не оппозиционер!) и принятой VIII съездом партии (тоже не оппозиционной!). Побольше уважения к известным пунктам нашей программы о социальных группировках в деревне! Побольше уважения к решениям VIII съезда партии о среднем крестьянстве!..
Что касается Вашей фразы о “компромиссе с оппозицией по вопросу о середняке”, то она, эта фраза, я думаю, не стоит того, чтобы ее опровергать: она сказана Вами, должно быть, сгоряча»[235].
Последнее замечание очень характерно – естественно, партийное руководство не могло открыто признаться в заимствовании программы левой оппозиции, хотя основания для подобных утверждений были – принудительные изъятия хлеба у сельской буржуазии предусматривались «Платформой» оппозиции[236].
Сталин, ставший главным идеологом нового курса, в некоторых своих выступлениях начал прямо противопоставлять рабочий класс крестьянству. Например, на Пленуме ЦК ВКП(б) в июле 1928 года он заявил:
«Политика перманентных уступок не есть наша политика.
Плохи были бы наши дела, если бы наши резервы ограничивались резервами уступок. Мы оказались бы тогда целиком в плену у мелкобуржуазной стихии, особенно если придерживаться политики непрерывных уступок. Взять, например, некоторые, говоря мягко, чрезмерные требования крестьянства. Известные слои крестьянства требуют не только некоторого повышения цен на хлеб. Они, поощряемые кулацкими элементами, требуют еще полной свободы торговли, отмены регулирующей роли государственных органов, отмены заготовительных цен и т. д. Вы знаете, что большинство крестьян не возражает против такого требования. Что ж, может быть, пойти на уступки и объявить теперь полную, неограниченную свободу торговли? Но тогда пришлось бы отменить нэп и ввести капиталистическую систему, ибо нэп означает ограниченную регулирующей ролью пролетарского государства свободу торговли… Наконец, крестьяне могут потребовать от нас свободу организации “крестьянского союза”. Вы знаете, что значительные слои крестьянства, поощряемые кулацкими элементами, несколько раз выдвигали это требование. Что ж, может быть, пойти на уступки? Но тогда нам пришлось бы объявить свободу политических партий и заложить основы для буржуазной демократии»[237].
То есть Сталин, видя сопротивление чрезвычайным мерам со стороны не только кулачества, но и широких слоев крестьянства, прямо противопоставил политику Советской власти крестьянству как таковому. Это было крутым поворотом не только в политике партии, но и в позиции лично Сталина: в прежние годы он был последовательным противником нажима на крестьянство, выделяя «левый» уклон как наиболее опасный. Теперь же, видя угрозу катастрофы, Сталин и его сторонники в партийном руководстве (Молотов, Каганович и т. д.) не побоялись прямо объявить о «дани», которую крестьянство обязано платить ради нужд индустриализации СССР. В ход, таким образом, пошли уже упомянутые ранее идеи Е. Преображенского:
«Прежде всего о “ножницах” между городом и деревней. Речь шла о том, что крестьянин все еще переплачивает на промышленных товарах и недополучает на продуктах сельского хозяйства. Речь шла о том, что эти переплаты и недополучения составляют сверхналог на крестьянство, нечто вроде “дани”, добавочный налог в пользу индустриализации, который мы должны обязательно уничтожить, но которого мы не можем уничтожить теперь же, если не думаем подорвать нашу индустрию, подорвать известный темп развития нашей индустрии, работающей на всю страну и двигающей наше народное хозяйство к социализму.
Кое-кому это не понравилось. Эти товарищи, по-видимому, боятся признать правду. Что ж, это дело вкуса. Одни думают, что не следует говорить всю правду на пленуме ЦК. А я думаю, что мы обязаны говорить на пленуме ЦК своей партии всю правду. Не следует забывать, что пленум ЦК нельзя рассматривать, как массовый митинг. Конечно, слова “сверхналог”, “добавочный налог” – неприятные слова, ибо они бьют в нос. Но, во-первых, дело не в словах. Во-вторых, слова вполне соответствуют действительности. В-третьих, они, эти неприятные слова, для того именно и предназначены, чтобы они били в нос и заставляли большевиков взяться серьезнейшим образом за работу по ликвидации этого “сверхналога”, по ликвидации “ножниц”.
А как можно ликвидировать эти неприятные вещи? Путем систематической рационализации нашей промышленности и снижения цен на промтовары. Путем систематического подъема техники и урожайности сельского хозяйства и постепенного удешевления сельскохозяйственных продуктов. Путем систематической рационализации наших торговых и заготовительных аппаратов. И т. д. и т. п.»[238].
На практике чрезвычайные меры по изъятию запасов хлеба у деревенской буржуазии вызвали обострение классовых столкновений в советской деревне. Причем зачастую объектом репрессий становились действительно все крестьяне, а не только кулаки. Это было связано как с нажимом партийного руководства на низовые организации, категоричными требованиями обеспечить сдачу хлеба любой ценой, так и различными «перегибами на местах». Сыграло свою роль и то, что партийные и советские органы на селе за предыдущие годы были немало «засорены» кулаками и их прислужниками. Подобные элементы оказывали сопротивление новой политике, в том числе и в форме репрессий против неимущих слоев деревни под предлогом ее проведения. Известный левый оппозиционер Лев Сосновский в марте 1928 года, находясь в ссылке в Сибири, описывал подобные факты в письме, направленном находившемуся в Алма-Ате Троцкому:
«Почему же наиболее благосклонные к кулакам ячейки оказывались наиболее оголтелыми в нахрапе? По-моему, это объясняется очень просто. Оборонительная тактика кулака при всей ее гибкости и разнообразии сводится к одному. Он стремится занесенный над ним удар отвести на более широкую мишень, распределить более уравнительно на всю деревню. Вообще, принцип уравнительности в налогах и прочих тяготах находит в кулаках истинных апологетов. А политически кулак хочет, чтобы против партии была раздражена вся деревня, а не он один. И, проявляя оголтело администраторство, подкулачники, в сущности, выполняют кулацкую директиву. Поэтому нет ничего удивительного в том, что этот азарт совмещается с объявлением бедноты лодырями.
Ошибка Сталина (прежняя и нынешняя, поскольку он в Сибири снова повторил эти слова), что он не понимает классового смысла нынешнего рецидива “раскулачивательных” тенденций. Он говорил на XIV съезде и позже, что партия наиболее готова именно к раскулачиванию. Ничего подобного. Партия (говоря о деревне) оказала сопротивление первой попытке нажать только на кулака. Тут не только сельские коммунисты, но даже судьи и прокуроры в первые моменты отказывались проводить процессы по 107-й ст[атье] против кулаков. Первые процессы были полугласными. Когда же эти подкулачники убедились, что партия хлеб возьмет во что бы то ни стало, они поспешили распределить силу удара по кулаку на середняцкие (частью даже на бедняцкие) спины. В этом прямой и ясный классовый смысл. В этом правильная (с кулацкой точки зрения) тактика»[239].
Именно в этот момент Сталин провозгласил свой знаменитый тезис об «обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму». Вокруг него впоследствии было сломано немало копий, во многом это продолжается в российской левой среде и до сих пор. Однако надо отметить, что в современном историческом сознании данный тезис связывается обычно с «Большим террором» 1937–1938 годов. Тогда как по своему происхождению «обострение классовой борьбы по мере приближения к социализму» принадлежит именно к описываемому нами периоду. Полностью высказывание Сталина, прозвучавшее 9 июля 1928 года на пленуме ЦК ВКП(б), звучало следующим образом:
«Мы говорим часто, что необходимо ограничить эксплуататорские поползновения кулачества в деревне, что надо наложить на кулачество высокие налоги, что надо ограничить право аренды, не допускать права выборов кулаков в Советы и т. д. и т. п. А что это значит? Это значит, что мы давим и тесним постепенно капиталистические элементы деревни, доводя их иногда до разорения. Можно ли предположить, что кулаки будут нам благодарны за это, и что они не попытаются сорганизовать часть бедноты или середняков против политики Советской власти? Конечно, нельзя.
Не ясно ли, что все наше продвижение вперед, каждый наш сколько-нибудь серьезный успех в области социалистического строительства является выражением и результатом классовой борьбы в нашей стране?
Но из всего этого вытекает, что, по мере нашего продвижения вперед, сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а Советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику разложения врагов рабочего класса, наконец, политику подавления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперед рабочего класса и основных масс крестьянства.
Нельзя представлять дело так, что социалистические формы будут развиваться, вытесняя врагов рабочего класса, а враги будут отступать молча, уступая дорогу нашему продвижению, что затем мы вновь будем продвигаться вперед, а они – вновь отступать назад, а потом “неожиданно” все без исключения социальные группы, как кулаки, так и беднота, как рабочие, так и капиталисты, окажутся “вдруг”, “незаметно”, без борьбы и треволнений, в лоне социалистического общества. Таких сказок не бывает и не может быть вообще, в обстановке диктатуры пролетариата – в особенности.
Не бывало и не будет того, чтобы отживающие классы сдавали добровольно свои позиции, не пытаясь сорганизовать сопротивление. Не бывало и не будет того, чтобы продвижение рабочего класса к социализму при классовом обществе могло обойтись без борьбы и треволнений. Наоборот, продвижение к социализму не может не вести к сопротивлению эксплуататорских элементов этому продвижению, а сопротивление эксплуататоров не может не вести к неизбежному обострению классовой борьбы.
Вот почему нельзя усыплять рабочий класс разговорами о второстепенной роли классовой борьбы»[240].
Таким образом, мы видим, что слова Сталина на тот момент полностью соответствовали обстановке. После периода «строительства социализма черепашьим шагом» (известное выражение Бухарина) пролетарская диктатура в СССР должна была сделать скачок к социализму, вызвавший бешеное сопротивление буржуазии. Обострение классовой борьбы было действительно вызвано продвижением к социализму, необходимостью решающего шага, который через несколько лет вывел советскую экономику на совершенно иной уровень. То, что данный верный марксистский тезис в дальнейшем служил оправданием злоупотреблений, не отменяет его правомерности в условиях, сложившихся в СССР к концу 1920-х годов.
Массовое недовольство и сопротивление имущего крестьянства политике наступления на кулака и перекачиванию «дани» из деревни в город не могло не отразиться и на раскладе сил в ВКП(б). В 1928–1929 годах происходит последнее крупное открытое столкновение в ее рядах за всю сталинскую эпоху.
С протестом против новой политики как губительной и «троцкистской» выступали многие, в том числе высокопоставленные, партийцы. Главными оппонентами сталинской команды стали Н. Бухарин, председатель СНК А. Рыков, председатель советских профсоюзов М. Томский и глава московской организации ВКП(б) Н. Угланов. Одним из первых открытых актов борьбы сторонников сохранения НЭПа стало письмо членам Политбюро ЦК ВКП(б), направленное в июне 1928 года заместителем народного комиссара финансов СССР М.И. Фрумкиным. Фрумкин заявлял, что
Объективно обозначившийся правый уклон был не столько «кулацким», каким его объявила пропаганда победившей группы, сколько «середняцким». Наиболее массовую базу сопротивления форсированному социалистическому строительству составили именно середняки, – лояльные пролетарской диктатуре в годы НЭПа, они были, однако, не готовы расставаться с индивидуальным хозяйством, которое считали, помимо прочего, завоеванием Октябрьской революции, уничтожившей помещичье землевладение. Интересно, что ряд источников отмечают особую роль в сопротивлении коллективизации женщин-крестьянок, занимавшихся в основном домашней работой, менее образованных и потому в большей степени стоявших на защите старого крестьянского мира. Константин Скоркин, в частности, пишет:
«Приведем выдержку из письма 25-ти тысячницы Царевой (работницы из Казани) из села Старые Челны Татарской АССР от 20.03.30. В этом документе дается любопытная информация о политических настроениях среди крестьянок. Вот, что сообщается в этом письме: “Здесь нет никакой работы среди крестьян. Крестьянки здесь являются большим тормозом во всей общественной работе. Бывают случаи, когда муж активно помогает во всей работе сельсовета и правления колхоза, а жена его утаскивает за шиворот с собрания, несмотря на то что они являются бедняками. Мне уже удалось провести три женских собрания. На собрания приходят охотно, но активно и кричат, кто что знает. Очень трудно добиться какого-нибудь постановления. Крестьянки заявляют, что мы не против колхоза, но там говорят, что нас будут всех стричь, как у лошадей хвосты, и у нас волосы обрежут. Говорят, что всем будут на руке печать прикладывать, детей отберут, их кормить собачьим мясом будут, нам мужьев выдавать таких, каких нам не надо. Вот что делается в деревне среди женщин”. Изложенное в данном письме подтверждают информационные сводки уполномоченных ГПУ по сельским районам за 1930 год. Там четко и ясно изложено, что основную антисоветскую агитацию враги Советской власти и коллективизации в деревне ведут среди женщин и подростков. О массовом женском сопротивлении коллективизации в 1930 году до сих пор ничего практически не написано. Это совершенно не изученная тема»[242].
В верхушке ВКП(б) отражением этого массового сопротивления коллективизации на местах стала группа во главе с Н. Бухариным. Правые были согласны на XV съезде с декларациями о наступлении на кулака, однако чрезвычайные меры они поддерживали лишь как временные шаги, вызванные экстремальной ситуацией, и летом – осенью 1928 года в руководстве ВКП(б) произошел раскол по этому вопросу, одним из первых выражений которого являлось письмо Фрумкина. Таким образом, правый уклон выражал интересы «советской» мелкой буржуазии, которая во многом и рада была бы «врасти в социализм», но социалистическое строительство неизбежно предполагает оставление в прошлом мелкого индивидуального хозяйства. Этот вопрос и вызвал столкновение.
Фрумкин и в его лице весь правый уклон сразу же подвергся массированной критике Сталина и его сторонников. Генеральный секретарь писал про заместителя наркома финансов:
«Его ошибка состоит в том, что он не понимает того нового, что дала нам партия на своем XV съезде, он не понимает того, что дело не может теперь ограничиваться одной лишь задачей поднятия индивидуального крестьянского хозяйства, что к этой задаче необходимо добавить две новые практические задачи: задачу развития совхозов и задачу развития колхозов.
Фрумкин не понимает, что без соединения первой задачи с двумя последними задачами мы не можем выйти из положения ни в смысле снабжения государства товарным хлебом, ни в смысле организации всего народного хозяйства на началах социализма»[243].
Вместе с тем в этот момент, летом 1928 года, речь у Сталина еще не шла о массовой принудительной коллективизации и раскулачивании имущих элементов. Так, оппонируя Фрумкину, он заявлял:
«Значит ли это, что мы переносим центр тяжести уже теперь на совхозы и колхозы? Нет, не значит. Центр тяжести остается на данной стадии в области дальнейшего поднятия индивидуального мелкого и среднего крестьянского хозяйства. Но это значит, что одной лишь этой задачи уже недостаточно теперь. Это значит, что настало время, когда мы должны эту задачу дополнить практически двумя новыми задачами о развитии колхозов и развитии совхозов…»[244]
То есть сталинская группа представляла себе развитие коллективных форм сельского хозяйства наряду с сохранением индивидуального хозяйства как главной составляющей. Сталин продолжал резкое отмежевание от радикальных элементов в партии, призывавших к раскулачиванию:
«Прав Фрумкин, утверждая, что нельзя бороться с кулачеством путем раскулачивания, как это делают иногда некоторые наши работники на местах. Но он ошибается, думая, что сказал этим новое слово. Обвинять в этих извращениях т. Молотова или т. Кубяка, как делает это Фрумкин, и утверждать, что партия не ведет борьбы с подобными извращениями, – значит допускать величайшую несправедливость и впадать в непозволительную запальчивость»[245].
Здесь мы видим яркий пример присущей Сталину всегдашней политической размеренности, умения даже при резких поворотах политики партии не забегать вперед, сообразовываться с настроениями трудящихся масс, в первую очередь рабочего класса и деревенской бедноты. Это умение обеспечивало ему победу над оппонентами, забегавшими вперед или тянущими назад с точки зрения большинства в партии и стране.
Одновременно сталинская команда спешно меняла политические установки, в том числе в некоторых вопросах признавая ошибочность прежней политики. Обычно эта роль доставалась не самому Сталину, а его твердым сторонникам, таким образом, определенный удар по авторитету правящей группы, неизбежный при публичном признании ошибок, наносился не по самому Генеральному секретарю, превращавшемуся в первое лицо, которое априори вне критики. Так, Молотов, дополняя сталинский ответ Фрумкину, писал:
«Пользуюсь случаем, чтобы остановиться здесь на одной ошибке, допущенной мной в докладе “О работе в деревне” на XV съезде. Там я говорил в главе об оппозиции следующее: “Оппозиция обыкновенно приводит следующее место из одной статьи Ленина: “Уметь достигать соглашения с средним крестьянином, ни на минуту не отказываясь от борьбы с кулаком и прочно опираясь только на бедноту” – вот (говорит оппозиция) наиболее точное, наиболее правильное определение политики нашей партии!
Так ли это, товарищи? Нет, это абсолютно не так, этого совершенно недостаточно для настоящего времени. Имейте в виду, что эта цитата из Ленина, на которую ссылается оппозиция, взята из одной статьи Ленина, относящейся к осени 1918 г., к периоду комбедов. (См.: Ленин, том XV, “Ценные признания Питирима Сорокина”.) Это был период, когда двумя строчками выше Ленин говорил: “Средний крестьянин – нам не враг”. Проще говоря, это была формула конца периода так называемой нейтрализации среднего крестьянства.
И эту формулу оппозиция хочет теперь применять по отношению к среднему крестьянству, как наиболее точную! Разве это не издевательство над Лениным?
Но этим оппозиция явно пытается тащить нас назад. Этим самым оппозиция явно отказывается от основного ленинского завета о прочном союзе с середняком в период строительства социализма. Оппозиция стремится тащить нас к 1918 г., к периоду нейтрализации середняка и тем до конца разоблачает свою антиленинскую политику. Партия прошла давно период нейтрализации середняка и с 1919 г. (с VIII съезда партии) осуществляет уже лозунг прочного союза с середняком для строительства социализма. Но не случайно именно эту формулу оппозиционеры берут основной своей формулой”.
В этой части доклада, помимо совершенно правильной критики оппозиции, дано неправильное толкование приведенной здесь цитате Ленина.
Мною правильно было указано, что “оппозиция явно отказывается от основного ленинского завета о прочном союзе с середняком в период строительства социализма”, т. е. для периода после нейтрализации середняка. Но здесь же была допущена и ошибка, заключающаяся в том, что формула Ленина “уметь достигать соглашения с средним крестьянином, ни на минуту не отказываясь от борьбы с кулаком и прочно опираясь только на бедноту” была мною отнесена к периоду нейтрализации середняка. На самом же деле эта формула является точной формулой политики партии именно для периода после нейтрализации середняка, для периода “прочного союза” с середняком. Легко убедиться, что у Ленина политика “прочного союза” пролетариата с середняком равнозначна политике соглашения пролетариата со средним крестьянством (см. резолюцию VIII съезда партии о работе в деревне и речь Ленина на том же съезде).
Да и исторически слова Ленина “Уметь достигать соглашения с средним крестьянством и т. д.” относились к такому периоду (ноябрь 1918 г.), когда партия уже повела линию на прекращение комбедовского периода, приняв решение о перевыборах советов и прекращении дальнейшего существования комбедов (VI съезд советов в начале ноября 1918 г.)»[246].
Правая оппозиция в ВКП(б) в борьбе с большинством столкнулась с теми же методами, которые применяла сама в союзе со сталинской группой против сторонников Троцкого: объявление любой группы несогласных «антипартийной фракцией», осуждение как фракционной политики, которая еще вчера была общепартийной, утвержденной в том числе решениями съездов, административный нажим, снятие сторонников оппозиции с руководящих постов. Все это вместе обеспечило сталинцам поддержку партии, правые же быстро стали преследуемой «антипартийной группировкой».
Однако отличие в том, что группа Бухарина, в отличие от левой оппозиции, чью правоту показала новая ситуация, действительно объективно оказалась тормозом на пути необходимой политики диктатуры пролетариата. В других условиях, возможно, мягкий путь строительства социализма и был бы наиболее правильным. Однако СССР, находящийся под угрозой нападения превосходящего по силам капиталистического окружения (напомним, как раз в 1927 году страна оказалась на грани военного столкновения с Великобританией), больше не мог терпеть внутреннего врага, способного лишить пропитания рабочих и красноармейцев. Смена курса назрела, и большинство в партии с пониманием и поддержкой отнеслось к «большому скачку».
Своего рода манифестом правого уклона стала опубликованная в сентябре 1928 года в «Правде» статья Бухарина «Заметки экономиста». Формально направленная против Троцкого и его сторонников, на деле она пыталась предложить альтернативу политике, продвигавшейся группой Сталина. Бухарин писал:
«Когда Троцкий говорит, что промышленность отстает от роста деревенского спроса, от роста сельского хозяйства, то этот аргумент лишь на первый взгляд может выглядеть убедительно. Но вот при внимательном анализе оказывается, что промышленность “отстает” от самое себя! Что это значит? “Промышленность отстает от самое себя”. Как понимать эту формулу? А это значит, что промышленность в своем развитии натыкается на границы, этого развития. Вот тот вывод, который обходится сверхиндустриалистом Троцким и замазывается рассуждениями о деревенском спросе на промтовары, рассматриваемом изолированно от всего совокупного спроса на промтовары. А “натыкаться” на границы означает следующее: 1) очевидно, взяты недостаточно правильные соотношения между отраслями самой промышленности (напр., явное отставание металлургии); 2) очевидно, взяты недостаточно правильные соотношения между ростом текущего производства промышленности и ростом капитального строительства (как промышленности, так и всего обобществленного сектора в целом); если нет кирпича и не может быть в данном сезоне его произведено (по техническим условиям) больше определенной величины, то нельзя сочинять программы строительства, превышающие этот предел, и вызывать этим спрос, который не может быть покрыт, ибо, сколько ни форсируй строительство дальше, все равно из воздуха не сделаешь фабричных зданий и жилищ (к этому вопросу мы еще вернемся при обсуждении проблемы капитальных затрат); 3) очевидно также, что границы развития даны производством сырья: хлопок, кожа, шерсть, лен и т. д. равным образом не могут быть добыты из воздуха. Но как ведомо всем, эти предметы суть продукты сельскохозяйственного производства, и их недостаточность является причиной недостаточного развития валовой продукции промышленности, которая не может, в свою очередь, покрыть целиком ни спроса городского, ни спроса деревенского населения. Если, следовательно, налицо недостача сырья плюс недостача хлеба (а это, помимо прочего, означает также “недостачу” экспорта и недостачу импортных товаров), плюс недостача строительных материалов, то нужно быть поистине остроумным человеком, чтобы требовать еще “сверхиндустриалистской” программы».
Статья Бухарина обличала «чиновников “чего изволите?”», которые «готовы выработать какой угодно, хотя бы сверхиндустриалистский, план, чтобы завтра хихикать над нами в “узком кругу”, а послезавтра идти под руку с нашими противниками»[247].
Именно эта статья осенью 1928 года вызвала мобилизацию сторонников нового курса против правого уклона, в котором были официально обвинены сподвижники Бухарина. Еще в июле 1928 года Политбюро отвергло как беспочвенные все «слухи» о серьезных разногласиях в рядах руководства ВКП(б), а пленум ЦК пошел на уступки правым, объявив чрезвычайные меры на селе сугубо временными[248]. Теперь же правым была объявлена война:
«Правый уклон в коммунизме в условиях советского развития, где капитализм уже свергнут, но где еще не вырваны его корни, означает тенденцию, склонность одной части коммунистов, правда, не оформленную и, пожалуй, еще не осознанную, но все же склонность к отходу от генеральной линии нашей партии в сторону буржуазной идеологии. Когда некоторые круги наших коммунистов пытаются тащить партию назад от решений XV съезда, отрицая необходимость наступления на капиталистические элементы деревни; или требуют свертывания нашей индустрии, считая нынешний темп быстрого ее развития гибельным для страны; или отрицают целесообразность ассигновок на колхозы и совхозы, считая их (ассигновки) выброшенными на ветер деньгами или отрицают целесообразность борьбы с бюрократизмом на базе самокритики, полагая, что самокритика расшатывает ваш аппарат; или требуют смягчения монополии внешней торговли и т. д. и т. п., – то это значит, что в рядах нашей партии имеются люди, которые пытаются приспособить, может быть, сами того не замечая, дело нашего социалистического строительства со вкусами потребностям “советской” буржуазии», — заявлял Сталин в своей речи «О правой опасности в ВКП(б)», произнесенной на пленуме МК и МКК ВКП(б) 19 октября 1928 года[249].
Заручившись поддержкой большинства партийцев, сталинская команда приступила к организационным выводам. В октябре 1928 года на пленуме Московского комитета из состава бюро МК были выведены активные сторонники «правых» – М.Н. Рютин и Н.А. Пеньков. Позже, на новом пленуме МК, состоявшемся 27 ноября 1928 года, Н.А. Угланов и В.А. Котов были освобождены от должностей ответственных секретарей МК. Вместо них были избраны сторонники Сталина В.М. Молотов и К.Я. Бауман[250].
С опозданием лидеры правых начали отстаивать свободу мнений внутри партии, указывая на то, что право партийца на собственное мнение предполагается уставом и традициями большевистской партии. Так, в своем выступлении на собрании актива Ленинградского обкома ВКП(б) 3 ноября 1928 года Алексей Рыков заявил:
Однако произвол, которые допустили правые в союзе со сталинцами по отношению к оклеветанной и подвергшейся репрессиям лишь за критику партийной линии левой оппозиции, фактически уничтожил все «ленинские нормы». Крестьянская неграмотная страна, с привычками к «сильной власти» и чинопочитанию, воспроизвела свою «политическую культуру» и в рамках диктатуры пролетариата.
Шаг за шагом все видные правые были дискредитированы и лишены занимаемого высокого положения. В частности, на 8-м Всесоюзном съезде профсоюзов открытой критике в качестве правого уклониста был подвергнут председатель ВЦСПС М.П. Томский, а также ряд руководителей отраслевых профсоюзов, поддерживавших его.
Большую роль в победе Сталина сыграл вопрос о первом пятилетнем плане, который осуществлялся с октября 1928 года, однако официально утвержден был лишь V съездом Советов в мае 1929 года. В январе 1929 года А.И. Рыков и Н.И. Бухарин представили на Политбюро ЦК свои тезисы о пятилетнем плане. Большинство дважды отвергло проекты правых, и составление новых тезисов было поручено В.М. Молотову, В.В. Куйбышеву и Г.М. Кржижановскому[252].
Правые, оппонируя сталинцам, усиленно указывали на то, что новая политика ВКП(б) схожа в основе с предложениями осужденной как «антипартийная группировка» левой оппозиции. Например, в заявлении Н. И Бухарина, А.И. Рыкова и М.П. Томского Объединенному заседанию Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦКК 9 февраля 1929 года говорилось:
«Уже несколько лет тому назад т. Преображенский выступил с теорией, в которой он проводил аналогию между колониями для капиталистов и крестьянством для нас. Закон “первоначального социалистического накопления”, по его мнению, и состоит в том, чтобы взять, что технически можно взять с крестьянина, подобно тому, как империалисты берут с колоний. Тов. Бухарин отвечал тогда т. Преображенскому подробной критической статьей, причем вся партия, все антитроцкисты были с этой статьей согласны. Сам т. Сталин позднее выступил по этому поводу с такими заявлениями: “Я думаю, что т. Преображенский, приравнивая крестьянское хозяйство к “колониям” и пытаясь строить отношения между пролетариатом и крестьянством как отношения эксплуатации, подрывает тем самым, пытается подорвать, сам того не понимая, основы всякой возможной индустриализации.
Я утверждаю, что эта политика не имеет ничего общего с политикой партии, строящей дело индустриализации на основе экономического сотрудничества между пролетариатом и крестьянством” (Доклад на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 1–3 декабря 1926 г. Сб. «Об оппозиции», стр. 369).
А теперь на июльском пленуме он повторил аргументацию Преображенского! Это не политика, а качка!..
Сползание на троцкистскую точку зрения нашло свое выражение и на ноябрьском пленуме, и после ноябрьского пленума».
Поделиться книгой: