Помоги проекту - поделись книгой:
Более левыми в этот период становятся даже взгляды Бухарина: «В октябре 1927 г. Бухарин объявил о важном изменении в официальной аграрной политике, проводившейся с 1925 г. Объясняя, что за последние два года “командные высоты” государства укрепились, что смычка с крестьянскими массами обеспечена, а кулачество социально “изолировано”, он заявил, что стало возможным начать “наступление против кулака”, чтобы ограничить его “эксплуататорские тенденции”», – пишет биограф Сталина Стивен Коэн[187].
Но, естественно, главным инициатором изменения партийного курса был Сталин, вовремя понявший изменение ситуации и губительность прежней линии. Вообще, недооценка лидерами оппозиции Сталина, его политической гибкости и умения привлекать на свою сторону массы сыграла заметную роль в их поражении.
Строительство социализма в одной стране давало перспективу массам, этот курс был куда более понятен, чем надежды на раз за разом срывавшуюся европейскую революцию. Вновь приведем отрывок из стенограммы объединенного пленума ЦК и ЦКК, происходившего в июле – августе 1927 года:
«Троцкий: Дело происходило на государственной кондитерской фабрике “Красный Октябрь”. Работница, лет 25-ти, говорит: “Мы воевать не хотим, но раз нам войну навяжут, мы должны встать на защиту нашей страны”.
Рабочий, лет 40-ка: “Хорошо поешь, да где-то сядешь! Кто вам велел ввязаться в английские дела и посылать туда деньги? Сами виноваты. Значит, вы не хотите мира, если делаете такие вещи”.
Работница, лет 25-ти: “Помогая пролетариату Англии, мы знаем, что за наше добро он не будет платить нам злом и в критический момент может предотвратить ту кровавую бойню, которую готовит нам английский капитализм”. Рабочий, лет 50-ти…
Шум. Смех.
Герасимов: А с кладбища нет сведений?
Голос: Старушка 70-ти лет ничего не говорила?
Троцкий: Рабочий, лет 50-ти: “Не лучше ли было бы жить спокойно и строить у себя в стране? Коммунисты расписывали на всех углах и перекрестках, что мы можем построить социализм в одной стране. Тогда за каким же чертом вы лезете в другие страны, посылаете тысченку-другую английским горнякам?”
Рабочий, лет 40-ка…
Шум, смех.
Рудзутак: Это прямо программа Троцкого.
Шверник: Почему возраст только 40 годами ограничен?
Троцкий: Рабочий, лет 40-ка: “Социализм можно устроить в одной стране и надо строить, а если они сами хотят воевать, пусть воюют, – мы не хотим” и т. д.
Эта очень красноречивая корреспонденция не для печати подтверждает, что теория социализма в одной стране дает перспективу рабочим. Но перспектива эта ложная»[188].
Практика же показала, что перспектива была отнюдь не ложная, и непонимание этого сыграло немалую роль в политическом крахе Троцкого. В дальнейшем огромные успехи индустриализации, культурной революции в СССР как бы «компенсируют» советскому народу все издержки сталинской политики, в результате чего никаких значительных выступлений против Сталина под знаменем Троцкого так и не произойдет.
Отдельные факты поддержки оппозиции со стороны рабочих коллективов имели место. В частности,
«30 сентября (1926 года. –
“Нам говорят, что оппозиция ошибается, а что говорит сама оппозиция – мы не знаем. Мы слыхали, что Ленин в своем завещании говорит насчет руководства партией. Но об этих ленинских советах партия ничего не знает”.
1 октября 1926 г. на собрание ячейки московского завода “Авиаприбор”, по подсчетам С.Л. Дмитренко, “явилось около 25 активных деятелей блока, собранных со всех районов Москвы”… 3 октября Зиновьев, Пятаков и Троцкий отправили в Политбюро свое заявление, текст которого попросили разослать членам и кандидатам ЦК. По поводу резолюции МК три лидера оппозиции писали: “Резолюция дает прежде всего ложную информацию, вводящую в заблуждение партию. Резолюция и отчет “Правды” изображают дело так, как если бы так называемые оппозиционеры выступали против воли ячейки. В действительности дело обстояло как раз наоборот. На ячейке, наряду с сотней членов ее, присутствовало не меньшее количество представителей аппарата во главе с т. Углановым. Президиум и представители аппарата всеми силами и средствами пытались помешать выступлению так наз. оппозиции. Однако члены ячейки подавляющим большинством голосов высказались за предоставление им слова, за продление времени и слушали с величайшим вниманием, заставив аппаратчиков прекратить обструкцию”.
Авторы заявления указывали, что “оппозиционная резолюция собрала больше четверти (27) голосов против 78”»[189].
Однако подобные факты остались каплей в море. Причиной этого во многом было и то, что сталинцы, пользуясь господствующим положением в партии, сделали все, чтобы не дать оппозиции довести свои взгляды до широких масс даже внутри партии ВКП(б).
К. Скоркин в своем исследовании, основанном на большом количестве архивных документов, пишет по этому поводу:
«На закрытом совещании членов Политбюро ЦК ВКП(б) и ЦКК в январе 1927 года были приняты следующие решения: использовать в борьбе с оппозицией аппарат ЦК и местные комитеты партии (отв. Л.М. Каганович, И.М. Москвин); использовать в борьбе с оппозицией пропагандистские группы ЦК (отв. В.Г. Кнорин, Я.Э. Стэн); развернуть критику и разоблачения оппозиции в печати (отв. Н.И. Бухарин). Все эти решения грубейшим образом нарушали устав партии и советское законодательство. Во-первых, в соответствии с уставом партии, решениями съездов, пленумов в компетенцию аппарата ЦК, и, тем более, местных комитетов партии борьба с оппозицией не входила. Это компетенция съезда, партийной конференции, пленума и ЦКК. Тем не менее, И.В. Сталин и Н.И. Бухарин решили за спиной Л.Д. Троцкого, Г.Е. Зиновьева, Л.Б. Каменева (членов ЦК) использоватъ работников аппарата ЦК и местных комитетов партии для внутрипартийной борьбы. При таком условии никакой честной, открытой и принципиальной идейной борьбы с оппозицией быть не могло. Во-вторых, использование пропагандистских групп (пропгрупп) ЦК для борьбы с оппозицией также было незаконным. Эти группы были созданы в 1924 году, когда в партию по “ленинскому набору” вступило 200 тыс. рабочих от станка. Их главной задачей являлась политическая подготовка вступивших в партию по “ленинскому набору”…
Приняв решение использовать их в борьбе с троцкистами, И.В. Стэн и Н.И. Бухарин получили в свое полное распоряжение 360 подготовленных пропагандистов и агитаторов, которые могли свободно разъезжать по всей стране на средства партии. Оппозиция таких возможностей не имела. В-третьих, использование печати в борьбе с оппозицией было также незаконно. Во всяком случае, в ленинские времена печать использовалась как трибуна для обсуждения разных политических платформ и тезисов…
Лидеры левой оппозиции Л.Д. Троцкий и Г.Е. Зиновьев еще летом 1927 года предложили ЦК ВКП(б) опубликовать в центральной печати две платформы – ЦК ВКП(б) и оппозиции.
Это уравняло бы шансы спорящих сторон, позволило бы широкой партийной массе ознакомиться с их точкой зрения и сознательно сделать свой выбор. Но Политбюро ЦК это предложение отвергло. Такое решение было доведено до лидеров оппозиции. Вот что сообщил об этом В.М. Молотов 26.10.27 на заседании московского партактива: “Однако Центральный Комитет отклонил предложение оппозиции опубликовать ее платформу, в которой оппозиция по всем вопросам противопоставляет свою линию – линии партии. ЦК считал и считает совершенно неправильной претензию кого бы то ни было на опубликование такой платформы”. При этом В.М. Молотов не указал, что расхождения с линией ЦК имеют его члены и бывшие члены Политбюро. При В.И. Ленине такие документы оппозиции всегда публиковались в партийной печати и были известны всем членам партии. Но в 1927 году Политбюро ЦК приняло другое решение, вынуждая им оппозицию перейти на нелегальные методы борьбы»[190].
В результате оппозиция практически не имела возможности довести до широких масс свою реальную программу, которая в пропаганде правящей группировки представала в карикатурном виде. Прямую речь оппозиционеров широкий круг советских людей мог услышать только через стенограммы партийных мероприятий, но и те были доступны только партийцам.
Надо помнить, что дело происходило в полуграмотной крестьянской стране, основной массе населения которой было весьма нелегко анализировать сложные политические проблемы. Потому с охотой «съедались» хлесткие пропагандистские лозунги, когда они озвучивались всей пропагандистской машиной, а чтобы узнать противоположную точку зрения, надо было нередко прилагать усилия и рисковать. Еще во время дискуссии 1923–1924 годов журнал «Красный перец» в сатирическом ключе описывал типичное дискуссионное собрание низовой ячейки:
«Итак, – начал секретарь укома, – уком предлагает поставить на сегодняшнее заседание вопрос о внутрипартийной демократии. Как, вот, я теперь и партаппарат, и чиновник, так прошу высказаться, кто за резолюцию ЦК и ЦКК, принятую единогласно и одобренную укомом. Кто желает?
На сцену вышел начумилиции.
– Я, товарищи, против всяких аппаратов, потому что житья нет от самогонки»[191].
Ярким примером невыгодности позиций Троцкого в подобных условиях является скандал вокруг так называемого тезиса о Клемансо. В одном из выступлений Троцкий провел параллель между левой оппозицией – в условиях, как тогда казалось, скорой войны СССР с западным империализмом – и французским политиком Клемансо, который, будучи до того оппозиционером, в разгар Первой мировой войны возглавил французское правительство и привел страну к победе. Для сталинской группы это стало поводом обвинить оппозицию в пораженчестве, желании воспользоваться трудностями, чтобы вооруженным путем сбросить существующее правительство. После этого Троцкий мог сколько угодно в своих недоступных для чтения большинству советских людей текстах объяснять, что Клемансо не устраивал никакого переворота, а пришел к власти в рамках законов своего государства, – толку не было. Ярлык был приклеен, и зачастую сами не очень образованные советские журналисты еще и прибавляли от себя то желание Троцкого по примеру Клемансо массово расстреливать крестьян в силу неприязни к ним, то «модернизацию истории» в духе:
В связи с «информационной блокадой» и постоянным извращением точки зрения оппозиции в советских газетах «Платформа оппозиции» разъясняла:
«1. Когда мы говорим, что нынешняя стабилизация капитализма не есть стабилизация на десятилетия, что наша эпоха остается эпохой империалистских войн и социалистических революций (Ленин), то сталинская группа приписывает нам отрицание всяких элементов стабилизации капитализма.
Когда мы, вслед за Лениным, говорим, что для построения социалистического общества в нашей стране необходима победа пролетарской революции еще в одной или нескольких передовых капиталистических странах, что окончательная победа социализма в одной стране, притом отсталой, как доказали Маркс, Энгельс, Ленин, невозможна, тогда сталинская группа приписывает нам тот взгляд, будто мы “не верим” в социализм и в социалистическое строительство в СССР.
Когда, вслед за Лениным, мы указываем на растущие бюрократические извращения нашего пролетарского государства, тогда сталинская группа приписывает нам ту мысль, что мы вообще считаем наше советское государство непролетарским. Когда мы перед лицом всего Коминтерна заявляем (см. заявление за подписью Зиновьева, Каменева и Троцкого от 15 декабря [19]26 года на VII расширенном ИККИ, п. 1): “Всякий, кто, пытаясь прямо или косвенно солидаризироваться с нами, будет в то же время отрицать пролетарский характер нашей партии и нашего государства и социалистический характер строительства в СССР, встретит и впредь с нашей стороны беспощадный отпор”, – сталинская группа наше заявление скрывает, а клевету против нас продолжает.
Когда мы указываем, что в стране растут элементы термидорианства, имеющие достаточно серьезную социальную базу; когда мы требуем, чтобы партийное руководство давало этим явлениям и их влиянию на известные звенья нашей партии более систематический, твердый и планомерный отпор, тогда сталинская группа приписывает нам ту мысль, будто мы объявляем партию термидорианской, а пролетарскую революцию переродившейся. Когда мы, перед лицом всего Коминтерна (см. то же заявление, п. 14), пишем: “Неверно, будто мы обвиняем в правом уклоне большинство нашей партии. Мы думаем лишь, что в ВКП есть правые течения и группы, которые сейчас имеют непропорционально большое влияние, которое, однако, партия преодолеет”, – сталинская группа это наше заявление скрывает и продолжает на нас клеветать.
Когда мы указываем на громадный рост кулака; когда мы, вслед за Лениным, продолжаем утверждать, что кулак не может мирно “врастать в социализм”, что он злейший враг пролетарской революции, – сталинская группа обвиняет нас в том, будто мы хотим “ограбить крестьянство”.
Когда мы привлекаем внимание нашей партии к факту укрепления позиций частного капитала, непомерного роста его накоплений и его влияния в стране – сталинская группа обвиняет нас в том, будто мы выступаем против нэпа и требуем восстановления военного коммунизма.
Когда мы указываем на неправильности политики в области материального положения рабочих, на недостаточность мер против безработицы и жилищной нужды, наконец, на то, что доля непролетарских слоев в народном доходе растет непомерно, – нам говорят, что мы повинны в “цеховом” уклоне и в “демагогии”.
Иногда мы указываем на систематическое отставание промышленности от потребностей народного хозяйства со всеми вытекающими отсюда последствиями – диспропорцией, товарным голодом, подрывом смычки, – нас именуют индустриалистами.
Когда мы указываем на неправильную политику, не смягчающую дороговизны, но приводящую к наживе частника, – сталинская группа обвиняет нас в том, что мы стоим за политику повышения цен. Когда мы, перед всем Коминтерном (см. указанное в п. 6), говорили: “Оппозиция ни в одном из случаев не требовала и не предлагала повышения цен, но главные ошибки нашей экономической политики видела именно в том, что политика эта не ведет с необходимой энергией к уменьшению голода на промышленные товары, с чем неизбежно связаны высокие розничные цены”, – это заявление было спрятано от партии, а на нас продолжали клеветать.
Когда мы выступаем против “сердечного соглашения” с предателями всеобщей стачки и контрреволюционерами из английского Генсовета, открыто играющими роль агентов Чемберлена, – нас обвиняют в том, будто мы против работы коммунистов в профсоюзах и против тактики единого фронта.
Когда мы выступаем против вхождения профсоюзов СССР в Амстердам и против каких бы то ни было заигрываний с верхушками Второго Интернационала – нас обвиняют в “социал-демократическом уклоне”.
Когда мы выступаем против ставки на китайских генералов, против подчинения рабочего класса буржуазному Гоминьдану, против меньшевистской тактики Мартынова – нас обвиняют в том, будто мы “против аграрной революции в Китае”, будто мы “заодно с Чан Кайши”.
Когда, на основании оценки мирового положения, мы приходим к выводу, что война приблизилась, и вовремя указываем на это партии – против нас выдвигается бесчестное обвинение, будто мы “хотим войны”.
Когда, верные учению Ленина, мы указываем на то, что приближение войны особенно настоятельно требует твердой, ясной, отчеканенной классовой линии, – нас бесстыдно обвиняют в том, что мы не хотим защищать СССР, что мы являемся “условными оборонцами”, полупораженцами и так далее.
Когда мы указываем на тот совершенно неоспоримый факт, что вся мировая печать капиталистов и социал-демократов поддерживает борьбу Сталина против оппозиции в ВКП(б), расхваливает Сталина за его репрессии против левого крыла и призывает отсечь оппозицию, исключить ее из ЦК и из партии, – “Правда”, а за ней и вся партийная и советская печать изо дня в день обманно доказывают, будто буржуазия и социал-демократия стоят “за оппозицию”.
Когда мы выступаем против передачи руководства Коминтерна в руки правого крыла, против исключения сотен и тысяч рабочих-большевиков из Коминтерна – нас обвиняют в том, будто мы подготовляем раскол Коминтерна.
Когда при нынешнем извращенном партийном режиме оппозиционеры пытаются довести до сведения партии оппозиционные взгляды, преданнейших партийцев из-за этого обвиняют во “фракционности”, создают “дело о раскольнических шагах”, засоряют важнейшие разногласия мусором»[193].
Именно такая ситуация вынудила левую оппозицию перейти к нелегальным методам распространения своих материалов, попадая под удар как пропаганды, так и силовых структур советского государства. Большинство левых оппозиционеров не желало этого перехода, Троцкий спорил с децистами, настаивая на использовании легальных, партийных методов, получая от ультралевых в ответ обвинения в соглашательстве[194]. Дважды – в октябре 1926 года и в августе 1927-го – оппозиция заявляла об отказе от фракционной деятельности и безусловном подчинении решениям большинства[195], однако реально выполнить это обещание означало отказаться от всякой борьбы. Продолжение же оппозиционной деятельности приводило к обвинениям в «создании антипартийных группировок» и репрессиям, вначале внутрипартийным. Как пишет О. Назаров,
Одновременно с исключением из партии оппозиционеров увольняли с работы, перебрасывали в другие регионы, где они никого не знали и не имели влияния, причем подобные преследования (или по меньшей мере угрозы преследований) применялись и к тем, кто просто знакомился с непубликуемыми документами оппозиции (в частности, с цитируемой выше «Платформой») или переписывался с оппозиционными вождями[197]. Примеры преследований сторонников оппозиции неоднократно приводились в ее документах[198].
Важным шагом в обострении борьбы стала организация оппозицией нелегальных типографий, где печатались ее материалы. Пытаясь пресечь эту деятельность, партийное руководство руками ГПУ начало производить аресты сотрудников типографий. В середине сентября 1927 года в Москве был арестован некий Щербаков, «беспартийный интеллигент», причастный к работе оппозиционной типографии и связанный с врангелевским офицером, якобы участвующим в организации контрреволюционного военного заговора. На поверку офицер оказался агентом ГПУ, а дело о военном заговоре не получило развития[199]. Имело ли место тут стечение обстоятельств или речь идет о сознательной провокации партийного руководства с целью окончательно дискредитировать оппозицию – вопрос, спорный[200]. Факты же таковы, что вся официальная пресса накануне предстоящего в декабре 1927 года XV съезда ВКП(б) начала обвинять оппозицию в смычке с контрреволюцией через «беспартийных интеллигентов».
Дискуссия, предшествовавшая съезду, была официально открыта только с начала ноября 1927 года, когда наконец были опубликованы краткие «контртезисы» оппозиции. К этому времени уже в разгаре была отчетно-выборная кампания, состоялись выборы в районах на губернские партийные конференции, то есть избрание оппозиционных делегатов на конференции и тем более на съезд было крайне затруднено в силу незнакомства партийных масс с оппозиционной программой[201].
Во время выступлений представителей оппозиции на партсобраниях им нередко препятствовали изложить свои взгляды хулиганствующие элементы, которые со стороны партийного руководства по меньшей мере не встречали никакого отпора[202]. Подобный эпизод произошел даже на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в октябре 1927-го, исключившем Троцкого и Зиновьева из состава ЦК, причем среди хулиганов оказался Емельян Ярославский, запустивший в Троцкого книгой[203]. В столкновения порой выливались и организованные оппозицией митинги и собрания, в частности собрание в Высшем техническом училище, где присутствовало около 2000 человек[204].
В рядах оппозиции даже в этот напряженный момент оставалось много разногласий, что шло на пользу ее противникам; 23 ноября 1927 года в выступлении Сталина на Московской губернской партийной конференции было сказано:
«Но то, что так тщательно прячут от рабочих и крестьян лидеры оппозиции, я постараюсь сейчас извлечь на свет божий и положить на стол для того, чтобы впредь неповадно было оппозиции обманывать партию. Я имею в виду недавнюю речь Смирнова Ивана Никитича на Рогожско-Симоновской партийной конференции. Вот что говорит Смирнов в своей речи: “Мы говорим, что нужно так пересмотреть наш государственный бюджет, чтобы большая часть из пятимиллиардного нашего бюджета была направлена по линии промышленности, потому что лучше претерпеть нам разлад с середняком, чем идти к неизбежной гибели”.
Вот то основное из всего того, что спрятали в своей “платформе” и контртезисах лидеры оппозиции и что добросовестно вытащил на свет божий Смирнов, тоже один из лидеров оппозиции…
Смирнов вносит коренную поправку в “платформу” оппозиции, сорвав маску с лидеров оппозиции и сообщив партии правду об оппозиции, правду о действительной платформе оппозиции.
Что же из этого выходит? А из этого выходит то, что “платформа” и контртезисы оппозиции есть пустая бумажка, рассчитанная на обман партии и рабочего класса»[205].
Дополнительным аргументом против оппозиции накануне XV съезда стало и ее скептическое отношение к решению правительства о постепенном переходе на семичасовой рабочий день в СССР. Это решение было частью наметившегося «левого поворота» в политике руководящей группы и по понятным причинам имело большую популярность[206]. Оппозиционеры не без оснований указывали на неподготовленность такого шага, в ответ получая обвинения в отрицании необходимости улучшения условий труда рабочих[207].
7 ноября 1927 года в Москве и Ленинграде участники оппозиции вышли на праздничную демонстрацию со своими лозунгами, что вызвало нападения на них со стороны сторонников ЦК[208]. После этого массовые репрессии против бывших соратников окончательно были приняты на вооружение правящей группировкой.
Некоторые сторонники большинства понимали, что силовой разгром оппозиции был неадекватной мерой, отходом от ранее действовавших в партии норм. С предупреждением о возможности скатывания партии к произволу, физическому уничтожению критиков партийной линии предупреждал в своем выступлении на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в октябре 1927 года Валериан Осинский, участник Группы демократического централизма в годы Гражданской войны, а затем – сторонник большинства. Протестуя против исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК, Осинский заявил:
«…За полтора месяца до съезда не исключают членов ЦК, представителей группы, которая должна была принять участие в дискуссии. Эти факты остаются фактами, и т. Ленин таких вещей не делал и не сделал бы… если бы предстоящая дискуссия развертывалась не в такой обстановке, которая получилась сейчас, в ней свободно могли бы принять участие в смысле принципиального спора с оппозицией товарищи, которые с ней не согласны. В данном положении это уже оказывается невозможным… по моему глубокому убеждению, такими постановлениями той свары, которую мы имеем в партии и которая партию разлагает, мы отнюдь не изживем. Мы идем вперед к очень плохим временам… Если мы еще немножко дальше пойдем по этому пути, то револьвер будет у нас поставлен в порядок дня»[209].
Впоследствии, как известно, ставшие нормой репрессии только лишь за несогласие с политикой правящей группы унесут жизнь как Осинского, так и многих из тех, кто на том пленуме перебивал эти его слова издевательскими выкриками.
Впрочем, к расправам в это время уже призывали и некоторые не слишком умные рядовые представители оппозиции. В своей книге, посвященной деятельности сторонников оппозиции на Урале, В. Шабалин отмечает наличие среди противников партийного руководства воинственных настроений:
«Идея силового разрешения противоречий между оппозицией и “перерождающимся партаппаратом” периодически всплывала у рядовых большевиков-ленинцев, а также у их лидеров в провинции. Среди носителей этой идеи чаще всего встречались ветераны Гражданской войны, для которых вооруженная борьба против врагов революции не была каким-то необычным делом…
Троицкие оппозиционеры так обосновывали возможность применения силы против руководства: “Сейчас Соввластью… управляет не рабочий класс, а быв. белогвардейцы, офицеры и полицейские и… в своей борьбе против такой Соввласти участники группы стесняться не станут”. Уполномоченный по Троицку А.Г. Алексеев, один из двух участников группы, кого председатель местной ОКК называл политически развитым, выразился еще конкретнее: “В Соваппарате сидят белогвардейцы и управляют страной, и нужно делать вторую революцию”.
Бывшие партизаны не ограничивались разговорами, а вели запись добровольцев в специальный отряд… Отряд создавали для выступления против “переродившейся власти”. О том, что будет после выступления, четкого представления не было. И.Л. Шаров и Н.С. Тихонов осенью 1927 года говорили агитируемым о поездке в Китай для участия в боевых действиях: “Поедем в Китай бить Чан-Кай-Ши, а сначала пощупаем своих чиновников-фашистов” или “Записывайся к нам в отряд, посшибаем кое-кому из главков головы и уедем в Китай”. До этого, летом, на своем собрании они просто говорили о выступлении и “сшибании голов”, причем эта акция планировалась на октябрь. Один из членов группы говорил в пивной, что в случае войны они должны будут “перебить всех ответработников”»[210].
Хорошее подтверждение тому, что обе стороны были виноваты в том, что партия не смогла решить возникшие противоречия мирным путем, несмотря на то что разногласия не выходили за рамки коммунистической программы. Победи оппозиция, произвол и расправы коммунистов над коммунистами, возможно, тоже имели бы место. Смогли бы Троцкий и его соратники удержать их в рамках умеренности, не доводя до трагедии 1936–1938 годов, – на этот вопрос теперь невозможно ответить.
Состоявшийся в декабре 1927 года XV съезд партии исключил лидеров оппозиции из ВКП(б) (кроме Троцкого и Зиновьева, исключенных из партии сразу после 7 ноября), объявив поддержку оппозиции несовместимой с членством в партии[211]. Первичные организации начали массовое исключение оппозиционных активистов на местах. Сразу же начался распад блока – уже в конце съезда Зиновьев, Каменев и еще ряд оппозиционеров выступили с «покаянным» заявлением, отказавшись от оппозиционных взглядов[212], в течение 1928–1930 годов к ним присоединилось большинство участников оппозиции. Этому способствовало изменение политики правящей группы – в «левом повороте» к форсированной индустриализации и коллективизации многие бывшие оппозиционеры видели выполнение программы, за которую они боролись против сталинско-бухаринского блока.
Тогда же, с ноября 1927 года, уже не партийные, а государственные репрессии против оппозиции также приняли систематический характер. Как пишут авторы предисловия к тому I «Архива Троцкого», «
Согласно официальным данным, в ходе предсъездовской дискуссии оппозицию поддержало лишь 4120 членов партии (менее 1 %)[214]. Впрочем, надо учитывать, что это происходило в условиях недоступности точки зрения оппозиции для основной части партийцев вплоть до ноября 1927 года, а также угрозы быть исключенным из партии и лишиться работы в случае поддержки оппозиционной резолюции. То, что реально оппозиционеров было больше, признавало и партийное руководство.
Каков же был социальный портрет тех, кто, несмотря ни на что, открыто поддержал оппозиционный блок? Анализ имеется в уже упомянутом исследовании К. Скоркина:
«В качестве базы для такого анализа взяты 2000 биографических справок ЦКК на участников оппозиции и материалы отчета ЦКК местных партийных организаций на 14.07.28…
Рассмотрим социальное положение членов оппозиции. На основании обработки биографических справок получены следующие данные: рабочих – 39 %, крестьян – 2 %, служащих 31 %, остальные учащиеся и пр. По данным отчета ЦКК от 14.07.28 имеются следующие данные: рабочих – 36,4 %, служащих 33,3 %, крестьян 1,7 %, учащихся – 26,5 %, прочих – 12,7 %. Следует обратить внимание на то, что статистика, полученная при обработке данных из биографий троцкистов, практически совпадает со статическими данными отчета ЦКК. Из приведенной статистики следует, что крестьянство троцкизм явно не поддерживало. Основная масса участников оппозиции, это служащие и учащиеся (46 %). Но рабочие также активно участвовали в оппозиции, о чем свидетельствуют 36–39 %. Не менее интересна социальная статистика троцкистов, которые к 15.04.28 отошли от оппозиции. В отчете ЦКК указано, что это 2972 человека. По социальному положению они распределялись следующим образом: рабочие – 63,5 %, крестьяне 3,6 %, служащие 19 %, учащиеся 12,1 %, прочие 1,7 %. Это очень важная статистика. Она свидетельствует о массовом отходе от троцкизма рабочего класса. Всего на 14.07.28 в рядах оппозиции состояло 500 коммунистов. Из них рабочих – только 12 %. Теперь рассмотрим национальный состав троцкистов. Он получен на основании обработки 2000 биографий троцкистов. Имеются следующие данные: русские – 61 %, грузины – 9 %, украинцы – 8 %, евреи – 5 %, поляки – 5 %, латыши – 4 %, литовцы – 4 %, белорусы – 1 %, остальные – 3 %. То, что троцкизм – еврейская оппозиция, является весьма распространенным заблуждением.
Оно вызвано тем, что в ближайшем окружении Л.Д. Троцкого и Г.Е. Зиновьева находилось много лиц еврейской национальности. Зато рядовые троцкисты Ленинграда, Урала, Харькова, Ростова и других городов СССР – это в основном русские рабочие индустриальных заводов. Большая же часть троцкистов-евреев – это студенты. Теперь рассмотрим образовательный уровень членов оппозиции. Он рассчитан на основании обработки 2000 биографий троцкистов. Получены следующие данные: высшее образование – 6 %, незаконченное высшее образование – 5 %, среднее образование – 12 %; низшее образование – 77 %.
Это еще одно доказательство того, что основная масса троцкистов – это не партийные и профсоюзные функционеры, а рядовые коммунисты, в том числе рабочие промышленных предприятий. Теперь следует опровергнуть сознательную клевету на троцкистское движение, широко использованную И.В. Сталиным и его соратниками в тридцатые годы. Это обвинение троцкистов в их меньшевистском прошлом. На основании обработки 2000 биографий троцкистов по пребыванию в других партиях получены следующие данные: меньшевики – 2 %, Бунд – 2 %, Поалей-Цион – 1 %, ППС – 1 %, эсеры – 2 %. Итого выходцами из буржуазных партий являлось только 8 % троцкистов (меньшевиков – всего 2 %)…
В отчете ЦКК от 15.04.28 сообщается, что из 3685 исключенных из партии троцкистов ранее привлекалось к партийной ответственности за фракционную работу всего 119 человек (3 %), за иные проступки – 229 человек (6,2 %). Эти данные показывают, что большинство троцкистов были дисциплинированными и сознательными членами партии. Самую необычную статистику дают данные партийного стажа троцкистов. Приведем их по итогам обработки 2000 биографий троцкистов: партстаж до 1917 – 7 %, партстаж с 1917 по 1919 год – 35 %, партстаж с 1920 по 1923 – 19 %, партстаж с 1924 по 1925 – 26 %, партстаж с 1926–1928 – 13 %. Те же статические данные из отчета ЦКК 14.07.28: партстаж до 1917 – 5,5 %, партстаж с 1917 по 1919 год – 35,1 %, партстаж с 1920 по 1923 год – 17,9 %, партстаж с 1924 по 1925 год – 27,9 %, партстаж с 1926–1928 годов – 13,6 %. Следует обратить внимание, что статистика по обработке 2000 биографий практически совпадает с статистикой из отчета ЦКК. Невольно бросается в глаза мизерный процент троцкистов с дореволюционным партстажем (5,5 и 7 %)…
По отчету ЦКК 3685 исключенных из партии троцкистов по возрасту делились следующим образом: старше 50 лет – 2 %, от 40 до 50 лет – 18 %, от 29 до 39 лет – 25 %, от 20 до 28 лет – 46 %, моложе 20 лет – 9 %. Из этой статистики следует, что троцкизм – молодежное политическое движение. Вот и ответ на вопрос, почему 51 % из них вступил в партию после 1919 года – в гражданскую войну им было всего 15–19 лет. Обработка 2000 биографий троцкистов дала следующие данные: в рядах комсомола до вступления в партию состояло 53 %. Теперь следует сказать о доле среди троцкистов ответственных партийных, советских, профсоюзных и военных работников. Она не превышает 11 %. Действительно, самые известные участники оппозиции занимали видные государственные посты, но их общее число не превышает 200»[216].
Эти цифры рушат известные «сталинистские» стереотипы об исключительно интеллигентском либо же номенклатурном характере оппозиции, как и еще более вульгарные домыслы про «примазавшихся меньшевиков» или «еврейский заговор». Одновременно рушится и троцкистская (впрочем, поддерживаемая и многими «патриотическими сталинистами») схема «старые большевики против сталинских выдвиженцев». На деле же подавляющее большинство коммунистов с дореволюционным стажем поддерживало Сталина и его группу.
Ослабляло оппозицию наличие разногласий в ее рядах, а также непоследовательность ряда ее лидеров. Выше уже говорилось о том, что Троцкий и ряд его соратников к началу борьбы имели совсем не «демократическую» репутацию в партии. Еще более это касалось Г. Зиновьева, немало поспособствовавшего в свое время умалению внутрипартийной демократии в большевистской партии и Коминтерне, что давало возможность Сталину «возвращать» оппозиции обвинения в «бонапартизме» и антидемократической политике[217]. И небез успеха – многие партийцы именно в лидерах оппозиции видели потенциальных диктаторов, желающих задушить все несогласное с ними.
Так мотивировал свою борьбу против сторонников Троцкого, например, Феликс Дзержинский:
Можно согласиться с мнением Дмитрия Апалькова, полагающего, что вожди оппозиции
При этом сталинская фракция была в этот период не едина. Например, более мягким отношением к оппозиционерам отличался занимавший пост председателя ЦКК Г. Орджоникидзе, что также описано в труде Апалькова:
«На XV съезде партии Орджоникидзе докладывал: “Если, товарищи, накануне 16 октября ряд товарищей был исключен из партии за нарушение дисциплины, то после заявления 16 октября Контрольная комиссия делает буквально все для того, чтобы этих товарищей восстановить в качестве членов партии, и ставит перед ними только одно условие: больше не вести фракционной борьбы. Нам приходилось с некоторыми товарищами по три дня возиться, чтобы уговорить их остаться в партии… Я и т. Сольц возились с Владимиром Смирновым целую неделю… чтобы он отказался от того недопустимого заявления, которое он сделал на заседании ЦКК, и тем дал нам возможность отменить постановление МКК и оставить его в партии. Таким порядком мы восстановили почти 90 проц. исключенных”… Отметим, что эти действия Орджоникидзе привели к конфликту со Сталиным. По словам Орджоникидзе, в конце 1926 года у него со Сталиным произошло “резкое объяснение” на этот счет»[220].
Неудивительно, что многим коммунистам казалось, что партийное руководство делает все возможное для установления мира в партии и мешают этому только амбиции вождей оппозиции, якобы все больше отдаляющихся от «большевистской линии».
Наконец, свою роль в поражении оппозиции сыграло и отсутствие требуемых волевых качеств у ряда ее лидеров, особенно у Каменева и Зиновьева. Да и Троцкий в ходе борьбы 1920-х годов неоднократно шел на уступки и компромиссы, будучи слишком уверенным в своем авторитете среди широких масс. Основные его ошибки следующие.
1. В 1923–1924 годах Троцкий не настоял на немедленном опубликовании ленинского «Письма к съезду», согласившись сделать письмо исключительно внутрипартийным документом, да и на съезде РКП(б) в 1924 году оно обсуждалось только по делегациям. В итоге партия и рабочий класс не были своевременно проинформированы о точке зрения Ленина на партийных вождей, в том числе на Сталина. Хотя в этот период, до «литературной дискуссии», когда авторитет Троцкого был еще весьма высок, грамотная публичная атака на Сталина с привлечением ленинского слова могла бы значительно скорректировать расстановку сил в начинающейся внутрипартийной борьбе.
2. В ходе борьбы Троцкий не раз отказывался от защиты своих взглядов, стремясь не обострять обстановку. Так, Троцкий отказался от выступления на конгрессе Коминтерна летом 1924 года с изложением взглядов оппозиции, так как только что прошел XIII съезд партии, заклеймивший «фракционные выступления» Троцкого и его сторонников, и лидер оппозиции стремился избежать новых обвинений. На деле же противники впоследствии поставили ему этот отказ в вину[221]. Здесь же можно вспомнить и уже упоминавшийся отказ от публикации статьи «Наши разногласия», убедительно и при этом в примирительном тоне опровергавшей основные обвинения в адрес Троцкого, впервые прозвучавшие в ходе «литературной дискуссии».
3. В 1925 году, когда американский левый журналист и друг Троцкого Макс Истмен издал книгу «После смерти Ленина», где была описана борьба в большевистской партии и опубликован отрывок из «Письма к съезду», Троцкий под давлением Сталина и других членов партийного руководства публично отмежевался от Истмена, обвинив последнего в клевете на партию. Что, естественно, также было использовано Сталиным в дальнейшем, когда левая оппозиция пыталась задействовать последние ленинские тексты в своей борьбе[222].
Резюмируя, можно согласиться с известным советским дипломатом, участником левой оппозиции Адольфом Иоффе. В своем письме Троцкому, написанном в ноябре 1927 года накануне самоубийства (Иоффе был тяжело болен), он упрекнул вождя левой оппозиции:
Выводы
1. Борьба в РКП(б) – ВКП(б) между большинством во главе со Сталиным и оппозицией, самым авторитетным из лидеров которой был Троцкий, являлась порождением новой ситуации, в которой оказались большевики после победы в Гражданской войне, – расчет на мировую революцию не оправдался, СССР, будучи на тот момент весьма отсталой крестьянской страной, остался в одиночестве. Раскол усугубился также противоречивостью ленинского наследия по вопросу «социализма в отдельно взятой стране», по соотношению внутрипартийной демократии и борьбы с фракционностью. Сталинская стратегия в условиях СССР 1920-х годов оказалась куда выигрышней с точки зрения завоевания поддержки масс – строить социализм хотели обе стороны, однако сталинцы давали рабочему классу и крестьянству более понятную перспективу.
2. Обе основные группы как субъективно, так и объективно защищали курс на укрепление диктатуры пролетариата и строительство социализма, расходясь в конкретных подходах к этим задачам. Мелкобуржуазный уклон в большевистской партии представляла собой группа Бухарина, в блоке с которой до 1928 года находились Сталин и его сторонники. Левая оппозиция была права по многим вопросам в критике политики ВКП(б) в годы НЭПа, однако она ждала слишком многого от всемирного революционного движения и оказалась не готова к ситуации долгого изолированного развития СССР.
3. Победа Сталина обусловливалась его политической гибкостью, умением вовремя менять курс, учитывать настроения масс. Вместе с тем в борьбе против оппозиции применялись и недопустимые в партии научного мировоззрения приемы – исключения коммунистов из партии и увольнения с работы за выражение критических взглядов в рамках партийной программы, представление перед массами предложений оппозиции в извращенном виде, фальсификация истории. Большевистская партия не смогла удержаться на грани, которая отделяет классовых врагов от соратников, с которыми имеются разногласия по конкретным вопросам укрепления пролетарской диктатуры и строительства нового общества. Переход к репрессиям во второй половине 1927 года (уже не против мелких ультралевых групп, а против тысяч партийцев во главе с руководителями Октябрьской революции) заложил основы будущих трагических событий, фальсифицированных уголовных дел и процессов, массового истребления коммунистов другими коммунистами.
4. Исходя из деятельности Троцкого и Сталина, не может быть никаких сомнений в коммунистической идейности их обоих. Левая оппозиция представляла собой коммунистов, справедливо обеспокоенных противоречиями НЭПа, ростом экономического и политического влияния мелкой буржуазии в СССР. Однако и сталинцы, вопреки обвинениям со стороны оппозиционеров в «термидорианской политике», «скатывании на мелкобуржуазные позиции», расправившись с левыми, повернули огонь против правых, преследуя их не менее жестко. Все грязные методы в глазах Сталина и его соратников были оправданы тем, что они применяются в борьбе за коммунизм, против тех, кто, как считали представители большинства, вносят раскол в партию и потому объективно стали врагами коммунизма. В этом противоречивость и даже трагичность ситуации.
5. Сталин сознательно взял курс на определенные компромиссы системы пролетарской диктатуры в СССР со «старым миром», исходя из того, что расчеты большевиков не оправдались и ради выживания рабочей власти можно отказаться от многого, чтобы сохранить главное. Еще в 1923 году, в ходе первой дискуссии, он заявил:
Поделиться книгой: