Помоги проекту - поделись книгой:
Здесь Сталин, помимо прочего, хорошо подметил важность успехов в построении социализма в одной стране для всего международного рабочего движения. Не сумев победить в своих странах, западные коммунисты начали уповать на успехи СССР, надеясь, что эти успехи послужат росту поддержки коммунистов в мире капитализма[153]. В этом одна из главных причин того, что оппозиция не получила массового влияния в западных компартиях и сталинцам удалось выставить ее в качестве группы, подрывающей пролетарский интернационализм.
Ведь Сталин вовсе не был противником мировой революции, каким его выставляли как тогдашние оппоненты, так и современные троцкисты. По данному вопросу он также высказывался в описываемый период:
«Вероятнее всего, что мировая революция будет развиваться путем революционного отпадения ряда новых стран от системы империалистических государств при поддержке пролетариев этих стран со стороны пролетариата империалистических государств. Мы видим, что первая отпавшая страна, первая победившая страна уже поддерживается рабочими и трудящимися массами других стран. Без этой поддержки она не могла бы продержаться. Несомненно, что поддержка эта будет усиливаться и нарастать. Но несомненно также и то, что само развитие мировой революции, самый процесс отпадения от империализма ряда новых стран будет происходить тем скорее и основательнее, чем основательнее будет укрепляться социализм в первой победившей стране, чем скорее будет превращаться эта страна в базу дальнейшего развертывания мировой революции, в рычаг дальнейшего разложения империализма.
Если верно положение, что окончательная победа социализма в первой освободившейся стране невозможна без общих усилий пролетариев нескольких стран, то столь же верно и то, что мировая революция будет развертываться тем скорее и основательнее, чем действительнее будет помощь первой социалистической страны рабочим и трудящимся массам всех остальных стран…
Характерная особенность этой помощи со стороны победившей страны состоит не только в том, что она ускоряет победу пролетариев других стран, но также и в том, что, облегчая эту победу, она тем самым обеспечивает окончательную победу социализма в первой победившей стране.
Вероятнее всего, что в ходе развития мировой революции, наряду с очагами империализма в отдельных капиталистических странах и с системой этих стран во всем мире, создадутся очаги социализма в отдельных советских странах и система этих очагов во всем мире, причем борьба между этими двумя системами будет наполнять историю развертывания мировой революции.
Неправы, поэтому, не только те, которые, забывая о международном характере Октябрьской революции, объявляют победу революции в одной стране чисто национальным и только национальным явлением. Не правы также и те, которые, помня о международном характере Октябрьской революции, склонны рассматривать эту революцию как нечто пассивное, призванное лишь принять поддержку извне. На самом деле не только Октябрьская революция нуждается в поддержке со стороны революции других стран, но и революция этих стран нуждается в поддержке со стороны Октябрьской революции для того, чтобы ускорить и двинуть вперед дело свержения мирового империализма»[154].
Дополнительная сложность вопроса в том, что термины «социализм» и «коммунизм» в тогдашней политической литературе нередко сливались. Напомним, что обозначение двух стадий коммунизма как «социализма» и «полного коммунизма» сделал общепринятым в марксистско-ленинской традиции В.И. Ленин, в 1917 году в работе «Государство и революция» использовав эти термины именно так. Тогда же в работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» Ленин сформулировал свое «узкое» определение социализма как низшей фазы коммунизма: «
У Маркса и Энгельса термины «социализм» и «коммунизм» нередко употребляются как синонимы, в качестве определения общества, где уже исчезло классовое деление и которое по производительности труда и другим параметрам однозначно превосходит капитализм. Необходимость двух стадий коммунизма впервые была сформулирована Марксом в «Критике Готской программы», однако там для определения «
«…по мнению социал-демократов, социалистическое общество – это такое общество, в котором не будет места так называемому государству, политической власти с ее министрами, губернаторами, жандармами, полицейскими и солдатами. Последним этапом существования государства будет период социалистической революции, когда пролетариат захватит в свои руки государственную власть и создаст свое собственное правительство (диктатуру) для окончательного уничтожения буржуазии. Но когда буржуазия будет уничтожена, когда будут уничтожены классы, когда утвердится социализм, тогда не нужно будет никакой политической власти, – и так называемое государство отойдет в область истории»[156].
Но и в текстах послереволюционного периода как Сталина и его сторонников, так и оппозиции можно встретить «ортодоксальное» определение социализма как бесклассового общества. Оно фигурировало даже в Конституции РСФСР, принятой летом 1918 года. Социализм в ней определялся как строй, при котором «не будет ни деления на классы, ни государственной власти»[157].
В «Платформе оппозиции (большевиков-ленинцев)», основном оппозиционном программном документе, составленном в августе – сентябре 1927 года, писалось:
«Мы свой основной исторический расчет связываем с дальнейшим ходом мировой пролетарской революции. Ее победа в передовых странах взорвет кольцо капиталистического окружения, избавит нас от тяжкого военного бремени, гигантски усилит нас в области техники, ускорит все наше развитие – в городе и в деревне, на заводе и в школе – и даст нам возможность построить социализм, то есть бесклассовое общество, основанное на передовой технике и на действительном равенстве всех его членов в труде и в пользовании продуктами труда»[158].
Сталин в полемике с оппозицией определял социализм осторожнее:
«Мы завоевали диктатуру пролетариата и создали тем самым политическую базу для продвижения к социализму. Можем ли мы создать своими собственными силами экономическую базу социализма, новый экономический фундамент, необходимый для построения социализма? В чем состоит экономическая суть и экономическая база социализма? Не в том ли, чтобы насадить на земле “рай небесный” и всеобщее довольство? Нет, не в этом. Это есть обывательское, мещанское представление об экономической сути социализма. Создать экономическую базу социализма – это значит сомкнуть сельское хозяйство с социалистической индустрией в одно целостное хозяйство, подчинить сельское хозяйство руководству социалистической индустрии, наладить отношения между городом и деревней на основе обмена продуктов сельского хозяйства и индустрии, закрыть и ликвидировать все те каналы, при помощи которых рождаются классы и рождается, прежде всего, капитал, создать, в конце концов, такие условия производства и распределения, которые ведут прямо и непосредственно к уничтожению классов»[159].
То есть, отстаивая построение социализма в одной отдельно взятой стране, Сталин сдвинулся к ленинскому определению социализма, понимая необходимость постановки лишь реалистичных задач, решаемых в рамках СССР и действительно частично решенных впоследствии (впрочем,
В то же время надо понимать, что это говорилось в разгар НЭПа и большого влияния в руководстве ВКП(б) бухаринской группы с ее «путем к социализму черепашьим шагом», как выразился Бухарин в выступлении на XIV съезде ВКП(б)[160]. Позднее, в период «Великого перелома», Сталин вновь неоднократно определял социализм как бесклассовое общество. Например, в докладе Сталина на XVII съезде в 1934 году, то есть уже в ходе форсированного социалистического строительства, читаем:
«Взять, например, вопрос о построении бесклассового социалистического общества. XVII конференция партии сказала, что мы идем к созданию бесклассового, социалистического общества. Понятно, что бесклассовое общество не может притти в порядке, так сказать, самотека. Его надо завоевать и построить усилиями всех трудящихся – путем усиления органов диктатуры пролетариата, путем развертывания классовой борьбы, путем уничтожения классов, путем ликвидации остатков капиталистических классов, в боях с врагами как внутренними, так и внешними. Дело, кажется, ясное»[161].
Впрочем, в трудах Ленина также в разных контекстах в определение социализма вкладывалось разное значение. Приведем отрывок из стенограммы заседания пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) от 6 августа 1927 года:
«Троцкий: В начале 1918 г., в статье “О “левом” ребячестве и мелкобуржуазности” Владимир Ильич писал: “Если бы, примерно, через полгода у нас установился государственный капитализм, это было бы громадным успехом и вернейшей гарантией того, что через год у нас окончательно упрочится и непобедимым станет социализм” (т. XVIII, часть 2, стр. 87). На эту цитату Владимир Ильич ссылался со времени перехода к нэпу не раз. Он приводил ее в своей речи на IV конгрессе Коминтерна, причем тут же добавил, что “это было сказано, когда мы были поглупее, чем сейчас, но не настолько уж глупы, чтобы не уметь рассматривать такие вопросы” (т. XVIII, ч. 2, стр. 87). Совершенно ясно…
Голос с места: Надо пересмотреть ему время.
Троцкий: Совершенно ясно, что ироническое замечание: “мы были поглупее, чем сейчас” относилось к слишком коротким срокам “через год у нас окончательно упрочится и непобедимым станет социализм” (шум).
Рудзутак: Это не имеет никакого отношения к постановлению ЦКК.
Троцкий: Как мог, однако, Ленин давать такой короткий срок для “окончательного упрочения” социализма? (Шум.) Какое материально-производственное содержание вкладывал он в эти слова? И что означают, с другой стороны, смягчающие иронию слова Ленина о том, что мы были в 18 г. “не настолько уж глупы, чтобы (шум) не уметь рассматривать эти вопросы?» Совершенно ясно, что под окончательным упрочением социализма Ленин понимал не построение социалистического общества в годовой срок… (Шум.)
Рудзутак: Это не речь, а чтение полного собрания сочинений Троцкого…
Троцкий: …Не уничтожение классов, не преодоление противоречия между городом и деревней в двенадцать месяцев, а прежде всего и главным образом восстановление работы фабрик и заводов в руках победоносного пролетариата. В этом вся суть»[162].
Таким образом, обе стороны в этот момент имели весьма противоречивое представление о том, что считать социализмом, то есть первой фазой коммунизма. Фактически они игнорировали ленинское определение социализма как
Сталин лишь в середине 1930-х годов фактически начал придерживаться ленинского определения, объявив о построении социализма в основном (от бесклассового общества СССР был, естественно, очень далек, а вот
Выступая против «теории социализма в отдельно взятой стране», левая оппозиция в текущей, практической политике, выдвигала конкретные предложения по социалистическому строительству, в том числе во многом предвосхитившие будущий курс ВКП(б) периода индустриализации и коллективизации. Впрочем, стремились сторонники и Троцкого, и Сталина к одним и тем же задачам внутренней политики, поэтому зачастую их полемика принимала характер классического спора между властью и оппозицией – первые подчеркивали успехи, не отрицая и проблем, вторые признавали успехи, делая акцент на проблемах. Так, в оппозиционном «Заявлении 83-х», составленном в мае 1927 года, указывалось:
«В промышленности, сельском хозяйстве и в других отраслях народного хозяйства Союза Советских Социалистических Республик мы либо подходим либо уже перешагнули за довоенный уровень. В области кооперации также достигнуты успехи. Эти успехи являются лучшим доказательством правильности новой экономической политики, провозглашенной Лениным, и лучшим ответом врагам Октябрьской революции.
Страна пролетарской диктатуры оказалась вполне способной к социалистическому строительству, показала в этой области первые успехи, подготовляя тем самым, вместе с пролетариатом других стран, окончательную победу социализма во всем мире.
Но одновременно с этими серьезными достижениями, в итоге восстановительного периода наметились большие трудности…
Неправильная политика ускоряет рост враждебных пролетарской диктатуре сил: кулака, нэпмана, бюрократа…
Предложение освободить от сельхозналога 50 % крестьянских дворов, то есть бедноту и маломощных, подвергается травле. Между тем, предложение это все больше оправдывается хозяйственной и политической обстановкой деревни. Несколько десятков миллионов рублей, с точки зрения 5-миллиардного бюджета, имеют очень скромное значение. Между тем, взимание этой суммы с маломощных дворов является одним из обстоятельств, ускоряющих процесс дифференциации и ослабляющих позиции пролетарской диктатуры в деревне…
В сентябре прошлого года мы читали воззвание, подписанное тремя товарищами, занимающими ответственнейшие посты (тт. Рыков, Сталин, Куйбышев), о том, будто оппозиция, то есть часть нашей собственно партии и часть ее Центрального Комитета, хочет “ограбить” крестьянство. Взамен этого, воззвание обещало путем режима экономии сократить непроизводительные расходы на 300–400 миллионов рублей в год. На деле бюрократически искаженная борьба за режим экономии привела к новому дерганию рабочих и не дала сколько-нибудь ощутимых положительных результатов»[163].
Правящая группа в целом ставила перед страной те же цели, что и оппозиция. В резолюции XV конференции ВКП(б) (октябрь – ноябрь 1926 года) «О хозяйственном положении и задачах партии» говорилось:
«Все мероприятия в сельском хозяйстве должны исходить из необходимости дальнейшего укрепления союза рабочих с основной массой крестьянства – бедняками и середняками. Под этим углом зрения должно проводиться и в дальнейшем снабжение деревни сельскохозяйственными машинами и другими товарами, а также организация сбыта сельскохозяйственной продукции, построение сельскохозяйственного кредита и организация помощи бедняцкой части деревни (освобождение наиболее маломощного крестьянства от сельскохозяйственного налога, предоставление беднейшей части деревни особых кредитов, содействие развитию коллективных форм земледелия и т. п.)»[164].
Тем не менее темпы и масштабы социалистических преобразований, прежде всего важнейшего из них – индустриализации страны, – противники оппозиции в тот период представляли себе значительно более скромно, нежели сторонники Троцкого и Зиновьева. В связи с критикой очень умеренных, «крохоборческих» планов индустриального развития СССР в «Платформе оппозиции» предлагалось следующее:
«Неправда, будто темп индустриализации упирается непосредственно в отсутствие ресурсов. Средства скудны, но они есть. Нужна правильная политика. Пятилетка Госплана должна быть категорически отвергнута и осуждена как в корне несовместимая с задачей “превращения России нэповской в Россию социалистическую”.
Необходимо осуществить передвижку в деле распределения налоговой тяжести между классами, нагрузив кулака и нэпмана, облегчив рабочих и бедноту.
Понизить удельный вес косвенных налогов. Ликвидировать в ближайшие годы систему государственной продажи водки. Упорядочить финансы железнодорожного транспорта.
Упорядочить финансы промышленности.
Оздоровить запущенное лесное хозяйство, которое может и должно стать источником крупнейших доходов.
Обеспечить безусловную устойчивость денежной единицы. Упрочение червонца требует снижения цен, с одной стороны, бездефицитного бюджета – с другой. Недопустимо использование эмиссии для покрытия бюджетного дефицита.
Нужен строго целевой бюджет, бездефицитный, жесткий, не терпящий ни лишнего, ни случайного.
В бюджет 1927–28 года надлежит значительно повысить ассигнования на оборону (преимущественно на военную промышленность), на промышленность вообще, на электрификацию, на транспорт, жилстроительство, на мероприятия по коллективизации сельского хозяйства.
Дать решительный отпор покушениям на монополию внешней торговли. Взять твердый курс на индустриализацию, электрификацию и рационализацию, построенную на повышении технической мощи хозяйства и улучшении материального положения масс»[165].
В вопросах коллективизации сельского хозяйства программа левой оппозиция была далека от осуществившихся в дальнейшем быстрой коллективизации и массового раскулачивания. Однако именно планы наступления на кулацкую часть деревни, более активного кооперирования крестьянской бедноты и середняков были одним из основных пунктов оппозиционной программы:
«Ревизия ленинизма в крестьянском вопросе идет со стороны группы Сталина – Бухарина по следующим главнейшим линиям.
1) Отход от одного из основных положений марксизма о том, что только мощная социалистическая индустрия может помочь крестьянству преобразовать сельское хозяйство на началах коллективизма.
2) Недооценка батрачества и деревенской бедности, как социальной базы диктатуры пролетариата в деревне.
3) Ставка в сельском хозяйстве на так называемого “крепкого” крестьянства, то есть, по существу, на кулака.
4) Игнорирование или прямое отрицание мелкобуржуазного характера крестьянской собственности и крестьянского хозяйства, что обозначает отход от позиций марксизма к теориям эсеров.
5) Недооценка капиталистических элементов развития нынешней деревни и затушевывание расслоения крестьянства.
6) Создание усыпляющей теории, будто “кулаку и кулацким организациям все равно некуда будет податься, ибо общие рамки развития в нашей стране заранее даны строем пролетарской диктатуры” (Бухарин, “Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз”, стр. 49).
7) Курс на врастание “кулацких кооперативных гнезд в нашу систему” (Бухарин, там же, стр. 49). “Проблема ставится так, что нужно развязать хозяйственные возможности зажиточных крестьян, хозяйственные возможности кулаков” (“Правда”, 24 апреля 1925 года).
8) Попытки противопоставить ленинский “кооперативный план” ленинскому плану электрификации, которые у самого Ленина только в сочетании своем обеспечивают переход к социализму»[166].
Главным оппонентом левой оппозиции был мелкобуржуазный уклон в большевистской партии, связанный с тенденцией к расширению уступок мелкой буржуазии в рамках НЭПа, фактическому примирению с буржуазными элементами, особенно на селе. Главой этой тенденции был Бухарин,
«…Бухарин, понимая, что большевизм действительно остался наедине с русским крестьянством, перестал рассчитывать на европейскую революцию… он пришел к заключению, что, раз из западных рабочих не получилось союзников, большевики должны признать, что единственные его друзья – это крестьяне. И к ним Бухарин обратился с тем же пылом, с той же надеждой и с той готовностью к идеализации, с какими он ранее смотрел на европейский пролетариат»[167].
Кроме Бухарина, в число лидеров неформальной «правой» группировки входили председатель СНК Рыков и председатель советских профсоюзов Томский. Сторонниками капитализма этих уклонистов назвать, конечно, нельзя, но фактически их политика вела к укреплению буржуазных элементов в СССР. Наиболее значимым шагом, на который пошла большевистская партия под давлением правых, было принятие в апреле 1925 года решений о легализации аренды земли и наемного труда на селе, что являлось уступкой сельской верхушке[168]. Критику левой оппозиции вызывала и кампания по «оживлению Советов» на селе, приведшая к росту влияния кулацких элементов в органах Советской власти[169].
Позиции правых укрепили многочисленные материалы против Троцкого, в которых он неизменно обвинялся в недооценке крестьянства и даже желании «ограбить» крестьян ради «сверхиндустриализации»[170]. Интересно, что впоследствии, при разрыве со Сталиным, Бухарин назовет «троцкистами» и сталинцев.
В период 1925–1927 годов Сталин и его сторонники, выступая против левой оппозиции, занимали центристскую позицию, но фактически находились ближе к правому флангу партии, борясь против предложений о форсированном наступлении на капиталистические элементы. На XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 года Сталин заявил:
«Первый уклон состоит в преуменьшении роли кулака и вообще капиталистических элементов в деревне, в замазывании кулацкой опасности. Он исходит из того неправильного предположения, что развитие нэпа не ведет к оживлению капиталистических элементов в деревне, что кулак и вообще капиталистические элементы отходят или уже отошли у нас в область истории, что дифференциации в деревне не происходит, что кулак – это отзвук прошлого, жупел, и только.
К чему приводит этот уклон?
На деле этот уклон приводит к отрицанию классовой борьбы в деревне.
Второй уклон состоит в раздувании роли кулака и вообще капиталистических элементов в деревне, в панике перед этими элементами, в отрицании того, что союз пролетариата и бедноты с середняком возможен и целесообразен.
Уклон этот исходит из того, что у нас происходит в деревне будто бы простое восстановление капитализма, что этот процесс восстановления капитализма является всепоглощающим процессом, целиком или в подавляющей части захватывающим и нашу кооперацию, что в результате такого развития должна непрерывно расти дифференциация крестьянства в большом масштабе, что крайние группы, то есть кулаки и бедняки, должны усиливаться и возрастать год за годом, что средние группы, то есть середняки, должны ослабевать и вымываться тоже год за годом.
На деле этот уклон ведет к разжиганию классовой борьбы в деревне, к возврату к комбедовской политике раскулачивания, к провозглашению, стало быть, гражданской войны в нашей стране и, таким образом, к срыву всей нашей строительной работы, тем самым – к отрицанию кооперативного плана Ленина в смысле включения миллионов крестьянских хозяйств в систему социалистического строительства…
Если задать вопрос коммунистам, к чему больше готова партия, – к тому, чтобы раздеть кулака, или к тому, чтобы этого не делать, но идти к союзу с середняком, я думаю, что из 100 коммунистов 99 скажут, что партия всего больше подготовлена к лозунгу: бей кулака. Дай только – и мигом разденут кулака. А вот, что касается того, чтобы не раскулачивать, а вести более сложную политику изоляции кулака через союз с середняком, то это дело не так легко переваривается. Вот почему я думаю, что в своей борьбе против обоих уклонов партия все же должна сосредоточить огонь на борьбе со вторым уклоном»[172].
Сталин брал Бухарина под защиту в связи с нападками оппозиции по поводу знаменитого бухаринского лозунга «Обогащайтесь!», обращенного к зажиточным крестьянам. Здесь повторилась история с Зиновьевым и Каменевым: Сталин нападал на тех, кто «требует крови Бухарина», утверждал, что лозунг Бухарина ошибочный, но ошибка эта незначительна[173]. Что не помешало Сталину обрушиться на Бухарина за эту же ошибку впоследствии, когда сталинцы и бухаринцы порвали взаимное сотрудничество.
Немалое значение в ходе внутрипартийной борьбы имели внешнеполитические вопросы, особенно связанные с политикой Коминтерна. Сразу отметим, что позиция как Троцкого, так и левой оппозиции вообще не имела никакого отношения к традиционно приписываемому им «революционному авантюризму», «экспорту революции» и т. д. Так, в январе 1927 года Троцкий писал:
«Здесь же, или лучше в конце, следовало бы объяснить, почему мы столь настойчиво боремся за мир, если мы, вообще говоря, за революционную войну. Ленин говорил, что мы не зарекаемся от революционной войны. Но это вовсе не значит, что “революционная война” всегда и при всех условиях свободна разрешить революционные задачи. После империалистской войны, истощившей народ, после гражданской войны у нас, разрушившей хозяйство страны, мир есть необходимейшее условие как нашего социалистического роста, так и подготовки коммунистических партий. Чем позже империализм обрушит на нас войну, тем более крепкими окажемся мы, как СССР, и весь мировой пролетариат вместе с нами. Наш величайший революционный интерес поэтому – оттянуть войну как можно дальше, противодействуя ей всеми силами. Наилучшим исходом было бы, если бы европейская революция упредила новую империалистическую войну. Вообще говоря, это не исключено. На это должна быть направлена вся наша политика. При такого рода “мирной” (в революционном, а не пацифистском смысле) политике, если бы буржуазии тем не менее удалось бросить Европу или весь мир в новую империалистскую войну, нам удалось бы легче и, следовательно, скорее превратить новую империалистскую войну в гражданскую… Вот почему мы кровно заинтересованы в мире, в его сохранении, в его упрочении. Вот почему наша партия искренно борется за мир»[174].
В международной политике главными пунктами противоборства сталинско-бухаринского большинства и оппозиции были вопросы об Англо-русском комитете и взаимоотношениях Китайской коммунистической партии с буржуазной партией Гоминьдан. В обоих случаях правящая группа делала ставку на сильных, пусть и некоммунистических союзников, в то время как оппозиция обвиняла своих оппонентов в правом уклоне, соглашательстве с буржуазией и реформистами.
Англо-русский комитет профсоюзного единства представлял собой союз между английскими и советскими профсоюзами, созданный в апреле 1925 года. Английские профсоюзные вожди, принадлежавшие в основном к левому крылу Лейбористской партии, рассчитывали опереться в своей борьбе за права рабочих на помощь мощных советских профсоюзов, а лидеры ВКП(б) стремились создать лучшие условия для коммунистической пропаганды в рабочих массах Великобритании, где влияние коммунистов было крайне слабым.
Проверкой для Англо-русского комитета стали события мая 1926 года, когда в Великобритании вспыхнула знаменитая Всеобщая стачка. Реформистские лидеры Британского конгресса тред-юнионов быстро завершили ее, пойдя на уступки консервативному правительству и отказавшись от материальной помощи со стороны ВЦСПС, собранной среди советских рабочих. Левая оппозиция ВКП(б) после этого потребовала ликвидации комитета в силу невозможности сотрудничества между советскими рабочими и предателями рабочего класса.
«Еще более – если только возможно – безнадежными являются рассуждения о том, что мы, большевики, должны оставаться в составе Англо-русского комитета потому-де, что Генсовет не свалился с неба, а отражает “данную ступень” развития английского рабочего класса. В такой постановке вопроса сосредоточена самая суть политического хвостизма. Эта философия означает, в сущности, что рабочий класс всегда имеет таких вождей, каких заслуживает, и что поэтому бороться против вождей или рвать с ними означает бороться с массой или рвать с нею. Конечно, Генсовет есть известная ступень в развитии английского рабочего класса. Но всеобщая стачка и ее предательство потрясли эту ступень. Английский рабочий класс не однороден. Есть известные элементы, которые хотят опрокинуть эту ступень. Число таких элементов чрезвычайно возросло после предательства Генсоветом всеобщей стачки. Наша задача не фаталистически созерцать “ступени”, а помочь словом и делом – в данном случае, примером – наиболее революционным элементам английского рабочего класса, для которых Генсовет есть не ступень, а помеха, препятствие, враг на пути. Такова ленинская постановка вопроса в противовес хвостистской», – говорилось в заявлении Троцкого и Зиновьева от 11 июля 1926 года[175].
В ответ Сталин и его сторонники обвиняли оппозицию в игнорировании указания Ленина о работе даже в самых реакционных профсоюзах:
«Позвольте привести цитату из письма Троцкого.
“Вся нынешняя “надстройка” британского рабочего класса – во всех без исключения оттенках и группировках – является аппаратом революционного торможения. Это предвещает на длительный период напор стихийного и полустихийного движения на рамки старых организаций и формирование на основе этого напора новых революционных организаций” (см. “Правду” № 119 от 26 мая 1926 г.).
Выходит, что мы не должны работать в “старых” организациях, если не хотим “тормозить” революцию…
Это есть сигнал к организации, вместо существующих профсоюзов, того самого “революционного рабочего союза”, о котором говорили “ультралевые” коммунисты в Германии лет пять назад и против которых решительно выступал тов. Ленин в своей брошюре “Детская болезнь “левизны” в коммунизме”. Это есть по сути дела сигнал к замене нынешних профсоюзов “новыми” будто бы “революционными” организациями, сигнал, стало быть, к выходу из профсоюзов.
Правильна ли эта политика? Она в корне неправильна. Она в корне неправильна потому, что она противоречит ленинскому руководству массами. Она неправильна, так как профессиональные союзы Запада при всей их реакционности являются наиболее элементарными, наиболее понятными для самых отсталых рабочих и, потому, наиболее массовыми организациями пролетариата. Мы не можем идти к массам, мы не можем их завоевать, обходя эти союзы. Стать на точку зрения Троцкого – это значит закрыть коммунистам дорогу к миллионным массам, это значит отдать массы рабочих на съедение Амстердаму, на съедение Зассенбахам и Удегестам»[176].
Комитет просуществовал еще более года после стачки, причем руководство ВКП(б), видя, что никакого эффекта с точки зрения коммунистической пропаганды Комитет не имеет, начало возлагать на него дипломатические надежды как на средство давления на английское правительство (как раз в 1927 году имела место «военная тревога», разрыв дипломатических отношений между Великобританией и СССР, грозивший вылиться в войну)[177]. Однако и здесь лейбористские лидеры не предприняли чего-то серьезного, и Комитет прекратил существование по инициативе английской стороны.
«Китайский вопрос» имел более долгую историю. Сотрудничество между большевистской партией и Гоминьданом началось еще в начале 1920-х годов. Лидеры Гоминьдана, прежде всего Сунь Ятсен, видели в Советской России естественного союзника в борьбе за национальную независимость против западного империализма, превратившего Китай в раздробленную полуколонию. Советское правительство направляло на помощь контролировавшему территорию на Юге Китая гоминьдановскому правительству вооружение и военных советников. Постановление Коминтерна обязало созданную в 1921 году и первоначально крайне малочисленную Китайскую коммунистическую партию войти в состав Гоминьдана[178]. На тот момент разногласий между лидерами РКП(б) по поводу политики в Китае не было.
В начале 1926 года Гоминьдан был даже принят в состав Коминтерна на правах «сочувствующей организации». Хотя уже в марте того же года Чан Кайши, возглавивший партию после смерти Сунь Ятсена, начал «выдавливание» коммунистов с важных постов. Коминтерн же ориентировал КПК на исключение из Гоминьдана правых элементов, что оказалось неосуществимым.
В этих условиях объединенная оппозиция начала требовать пересмотра политики Коминтерна в отношении Гоминьдана. Однако здесь ее позиции были уязвимы: одним из разработчиков курса на сотрудничество с Гоминьданом ранее был Зиновьев, и он, перейдя в оппозицию, продолжал придерживаться курса на сохранение КПК в составе Гоминьдана, а также лозунга «революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства» в отношении Китая[179]. В то время как Троцкий ратовал за полную организационную самостоятельность КПК и курс на диктатуру пролетариата при союзе с крестьянством:
«Китайская революция владеет такими пролетарскими центрами, как Шанхай и Ханькоу, не говоря о ряде других пунктов меньшего значения. Все говорит, казалось бы, за то, что в этих пролетарских районах должны быть в первую голову организованы Советы рабочих депутатов.
Революционное сотрудничество пролетариата с городской и деревенской беднотой есть вопрос жизни и смерти для дальнейшего продвижения китайской революции. Как бы ни смотреть на вопрос о дальнейших взаимоотношениях коммунистической партии и Гоминдана, ясно одно: повседневное политическое, административное и бытовое сотрудничество сотен тысяч рабочих с многими миллионами полупролетарских и мелкобуржуазных элементов города и деревни не может осуществляться только через верхушечную, по существу, организацию Гоминдана, насчитывающую около 300.000 членов партии. Такое действительное, подлинное, повседневное сотрудничество пробужденных революцией народных масс может совершаться по-настоящему только через создание Советов рабочих, ремесленных и крестьянских депутатов»[180].
Эти строки написаны Троцким 31 марта 1927 года, когда армия Гоминьдана в ходе Северного похода добилась значительных успехов в борьбе с «милитаристами», то есть проимпериалистическими группировками, а Коммунистическая партия Китая приобрела уже массовое влияние. База для совместной работы с Гоминьданом исчезла – окрепшая национальная буржуазия, как это обычно и бывает, решила обрушиться на своих коммунистических союзников, которые оказались не готовы к этому, поскольку Сталин и Бухарин, определявшие политику Коминтерна, ошибочно рассчитывали использовать Гоминьдан в целях коммунизма еще какое-то время.
Сталин в тот момент отвергал возможность создания Советов в Китае, утверждая, что Советы – это орган пролетарской диктатуры, о которой речь в Китае пока не идет[181]. Политика правящей группы была также противоречивой, так как нелегко было сочетать коммунистическую линию с уступками национальной буржуазии. 1 августа 1927 года на объединенном пленуме Сталин вынужден был признать наличие ошибочного руководящего документа:
«Каменев и Зиновьев ссылались здесь на одну-единственную телеграмму в Шанхай в октябре 1926 года, говорящую о том, что не следует пока, до взятия Шанхая, заострять аграрного движения. Я далек от того, чтобы признать эту телеграмму правильной. Я никогда не считал и не считаю Коминтерн безгрешным. Отдельные ошибки бывают, и эта телеграмма является, бесспорно, ошибочной. Но, во-первых, телеграмма эта была отменена самим Коминтерном спустя несколько недель (в ноябре 1926 года), без каких бы то ни было заявлений или сигнала со стороны оппозиции. Во-вторых, почему до сих пор молчала об этом оппозиция, почему вспомнила она об этой телеграмме лишь через девять месяцев и почему она скрывает от партии, что эта телеграмма была отменена Коминтерном девять месяцев тому назад? Поэтому было бы злостной клеветой думать, что она, эта телеграмма, определяла линию нашего руководства. На самом деле это была отдельная эпизодическая телеграмма, абсолютно не характерная для линии Коминтерна, для линии нашего руководства»[182].
Защищая свою линию, Сталин, как всегда, умело использовал изъяны оппонентов, в том числе и упомянутое уже нами отсутствие единства среди лидеров оппозиции в вопросах китайской политики:
«Основное несчастье оппозиции состоит в том, что она не понимает тех вещей, о которых она здесь болтает. В своей речи Троцкий говорил о политике в Китае. Но он не хочет признать, что никакой линии, никакой политики у оппозиции по вопросу о Китае не было…
Одна часть оппозиции требовала в апреле 1927 года немедленной организации Советов в Китае для низвержения Гоминдана в Ухане (Троцкий). Одновременно с этим другая часть оппозиции требовала тоже немедленной организации Советов, но уже для поддержания Гоминдана в Ухане, а не его свержения (Зиновьев). Это называется у них линией»[183].
Тем не менее при всей слабости и противоречивости оппозиционной критики ее предупреждения об опасности союза с Гоминьданом полностью оправдались. В апреле 1927 года Чан Кайши начал кровавые массовые репрессии против коммунистов, разорвав союз с ними. В успехе Чан Кайши сыграло свою роль отсутствие у коммунистов собственной армии, что было данью политике организационного вхождения в Гоминьдан. После этого сталинское руководство возложило надежды на левое крыло Гоминьдана во главе с Ван Цзинвэем (это крыло создало свое правительство с участием членов КПК, базировавшееся в Ухане, в то время как Чан Кайши создал правительство в Нанкине)[184]. Однако и «уханский Гоминьдан» начал борьбу против рабочего и крестьянского движения (в чем ему ради сохранения союза способствовали и некоторые руководители КПК, впоследствии исключенные из партии)[185], а в июле 1927 года примирился с Чан Кайши. Таким образом, Коминтерн потерпел в Китае двойной провал, ответственность за который была возложена на оппортунистическое руководство КПК, хотя вина коминтерновских руководителей была не меньшей.
В итоге и в Англии, и в Китае политика Сталина – Бухарина привела к поражениям, ибо буржуазные союзники оказались крайне ненадежны и возможности их использования были явно переоценены. Впрочем, весьма сомнительно и то, что курс, предлагаемый оппозицией, привел бы к значительным успехам: китайским коммунистам предстояли еще десятилетия вооруженной борьбы до победы, а нереволюционность английского рабочего класса так и сохранилась до наших дней.
Для сталинцев же этот опыт оказался полезным ввиду будущей компромиссной политики сталинского руководства 30-х годов, его лавирования между различными буржуазными силами, когда ради выгод обороны СССР приходилось жертвовать собственно борьбой за коммунизм.
Разгром оппозиции
В чем основные причины победы сталинской группы в ходе борьбы в большевистской партии?
Сталин куда лучше своих оппонентов понимал настроение широких масс населения СССР, не упуская из виду мелкобуржуазные и просто идейно отсталые его круги. В разгар НЭПа, когда популярность рыночного курса резко выросла в силу улучшения экономического положения в стране, резкие зигзаги были не слишком популярны даже в партии. Этим и был вызван блок Сталина с бухаринцами, защита им правых положений, вскоре отброшенных. В момент же острого кризиса, когда массы наполнились ненавистью к кулачеству и нэпманам, Сталин резко сменил позиции, оставив Троцкого и его сторонников «справа» от себя. Как раз осенью 1927 года, когда происходил разгром оппозиции, начался этот «левый поворот», показавший неадекватность анализа Троцким сталинской группы, которую он считал «бонапартистской», колеблющейся между пролетариатом и мелкой буржуазией[186].
Поделиться книгой: