Троцкий, Сталин, коммунизм

«Самую мысль, однако, что разногласия в партии, а тем более группировки, означают борьбу разных классовых влияний, не нужно понимать слишком упрощенно и грубо. По вопросу, скажем, о том, нужно ли было прощупать Польшу штыком в 1920 г., у нас были эпизодические разногласия. Одни были за более смелую политику, другие за более осторожную. Были ли тут разные классовые тенденции? Вряд ли кто-нибудь рискнет это утверждать. Тут были разногласия в оценке обстановки, сил, средств. Но основной критерий оценки был одинаков у обеих сторон. Партия может нередко разрешать одну и ту же задачу разными путями. И разногласия возникают насчет того, какой из этих путей будет лучше, короче, экономнее. Такого рода разногласия могут, в зависимости от характера вопроса, захватить широкие круги партии, но это вовсе не будет непременно означать, что тут идет борьба двух классовых тенденций. Можно не сомневаться, что у нас это еще случится не раз, а десятки раз впереди, ибо путь перед нами трудный, и не только политические задачи, но и, скажем, организационно-хозяйственные вопросы социалистического строительства будут создавать разногласия и временные группировки мнений»[99].

То есть наличие разногласий, даже острых дискуссий, вовсе не означает того, что налицо столкновения разных классовых тенденций: пролетарской и мелкобуржуазной. Вполне возможны и внутриклассовые разногласия, отражающие разные подходы к решению проблем строительства коммунизма, и решить вопрос о верности одного из этих подходов можно только на практике и далеко не сразу.

Разногласия левой оппозиции с большинством ЦК и были именно такой борьбой внутри одного класса. Ни одна из сторон в этой борьбе, вопреки утверждениям пропаганды обоих лагерей, не представляла собой «мелкобуржуазного уклона». Это были разные подходы к вопросам укрепления власти рабочего класса в СССР и мировой социалистической революции. Об этом свидетельствует и то, что в ходе полемики Сталин и его сторонники нередко заимствовали идеи и лозунги оппозиции.

Это проявилось уже в ходе первой дискуссии: многие претензии оппозиции признавались справедливыми, что находило выражение в партийных решениях, в частности, в резолюции XIII конференции РКП(б), прошедшей в январе 1924 года, говорилось: «Отрицательные явления последних месяцев как в жизни рабочего класса в целом, так и внутри партии, делают обязательным тот вывод, что интересы партии требуют серьезного изменения партийного курса в смысле действительного и систематического проведения принципов рабочей демократии… Рабочая демократия означает свободу открытого обсуждения всеми членами партии важнейших вопросов партийной жизни, свободу дискуссии по ним, а также выборность руководящих должностных лиц и коллегий снизу доверху»[100].

Однако одновременно «триумвират» резко нападал на оппозицию, обвиняя ее во фракционной деятельности, нарушении единства партии и снятии с себя ответственности за критикуемые негативные моменты в жизни партии и страны. Сталин писал тогда:

«Исходя из постановления октябрьского пленума ЦК, одобрившего курс на внутрипартийную демократию, Политбюро ЦК и Президиум ЦКК выработали известную резолюцию, наметившую условия проведения внутрипартийной демократии. Этим актом был создан поворот в ходе дискуссии. Теперь уже нельзя было ограничиться критикой вообще. Конкретный план, представленный ЦК и ЦКК, требовал от оппозиции либо принятия этого плана, либо предъявления другого, параллельного, столь же конкретного плана проведения внутрипартийной демократии. И тут-то оказалось, что оппозиция не в силах противопоставить плану ЦК свой собственный план, могущий удовлетворить требованиям партийных организаций…

Как думает лечить Сапронов недочеты нашей внутрипартийной жизни? Его лекарство такое же простое, как и диагноз. “Пересмотреть наш офицерский состав”, снять с постов нынешних работников – таково средство Сапронова. В этом он видит основную гарантию проведения внутрипартийной демократии. Я далек от того, чтобы отрицать значение перевыборов под углом зрения демократизма в деле улучшения нашей внутрипартийной жизни. Но видеть в этом основную гарантию – значит не понимать ни внутрипартийной жизни, ни ее недочетов. В рядах оппозиции имеются такие, как Белобородов, “демократизм” которого до сих пор остался в памяти у ростовских рабочих; Розенгольц, от “демократизма” которого не поздоровилось нашим водникам и железнодорожникам; Пятаков, от “демократизма” которого не кричал, а выл весь Донбасс; Альский, “демократизм” которого всем известен; Бык, от “демократизма” которого до сих пор воет Хорезм. Думает ли Сапронов, что если нынешних “партийных педантов” сменят поименованные выше “уважаемые товарищи”, демократия внутри партии восторжествует? Да будет мне позволено несколько усомниться в этом.

Видимо, существуют два рода демократизма: демократизм партийных масс, рвущихся к самодеятельности и к активному участию в деле партийного руководства, и “демократизм” недовольных партийных вельмож, видящих существо демократизма в смене одних лиц другими»[101].

То есть правящее большинство вовсе не отрицало основных положений платформы оппозиции, касавшихся накопившихся проблем. Оппозиция выставлялась в качестве людей, которые сами немало поспособствовали возникновению этих проблем, а теперь решили вместо работы по их исправлению заняться критиканством и борьбой за высокие посты. И основания для этого были – Троцкий, как и ряд его вышеупомянутых Сталиным соратников, имел репутацию весьма жесткого руководителя, не лучшим образом проявившего себя в ходе «дискуссии о профсоюзах» (в одном из выступлений периода первой дискуссии Сталин даже назвал Троцкого «патриархом бюрократов»)[102]. Неудивительно, что даже те партийцы и рабочие, кто ратовал за демократизацию, зачастую склонны были видеть тех, кто способен изменить ситуацию, отнюдь не в Троцком, а в его оппонентах, благо последние тоже ратовали за демократию. Как выразился в ходе дискуссии Бухарин, припоминая Троцкому былые авторитарные замашки, «тов. Троцкий весьма ошибается, надевая на себя белоснежные ризы демократии»[103].

Противоречивой была и программа оппозиции в экономических вопросах. В частности, видный участник оппозиции экономист Евгений Преображенский, ставя вопрос о преодолении главного препятствия для строительства социализма в условиях советской нэповской экономики – отставания в развитии индустрии по сравнению с сельским хозяйством, сформулировал в эти годы «теорию первоначального социалистического накопления». Он писал, что «чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства …тем больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на отчуждение части прибавочного продукта досоциалистических форм хозяйства». Преображенский при этом подчеркивал, что неиспользование потенциала крестьянского хозяйства в период первоначального социалистического накопления является «реакционной мелкобуржуазной утопией»[104].

Подобные положения на тот момент были весьма опасны с точки зрения той хрупкой стабильности в отношениях между диктатурой пролетариата и мелкобуржуазными элементами, прежде всего на селе, установившейся в рамках НЭПа. Преображенский в ходе полемики вынужден был впоследствии пояснять свою мысль, доказывая, что вовсе не имел в виду разрыв союза между рабочими и крестьянами[105]. Однако дальнейшее развитие СССР показало необходимость жесткого и быстрого свертывания НЭПа, которое и было произведено в период «Великого перелома», сопровождаясь изыманием ресурсов из коллективизируемой деревни. Хотя, вопреки распространенному стереотипу, деревня так и не стала основным «донором» для форсированной индустриализации, что видно хотя бы из бюджетной статистики конца 1920-х – начала 1930-х годов[106].

Таким образом, правота левой оппозиции в этом вопросе частично подтвердилась задним числом. Неслучайно некоторые известные представители «экономического блока» оппозиции впоследствии, после отхода от нее, заняли видное положение в органах советского правительства периода индустриализации, в частности, Георгий Пятаков в 1934–1936 годы являлся первым заместителем народного комиссара тяжелой промышленности (а это был важнейший наркомат в СССР данного периода).

Симптоматично и то, что главными оппонентами левой оппозиции по экономическим вопросам уже в эти годы были будущие «правые уклонисты» Бухарин и Рыков. Последние выступали против «переоценки» оппозицией плановых возможностей советской экономики, указывая на то, что необходимость сохранения смычки с крестьянством, представляющим собой совокупность миллионов частных хозяйств, предполагает ограниченное влияние плана и большую роль косвенного регулирования экономики: «И если оппозиция говорила: план, план, еще раз план и еще раз госплан, то большинство партии утверждало: основа – в неправильной политике цен и в отсутствии твердой валюты; сюда смотри, здесь чини, исправляй и улучшай таким образом смычку. Это и будет реальным продвижением к плану»[107]. На V Конгрессе Коминтерна Рыков вообще свел причины диспропорции между сельским хозяйством и индустрией к наследию старого режима: «В этой диспропорции виновато не отсутствие планового начала у нас, а отсутствие его у капиталистического общества, от которого мы получили наследство… Это несоответствие дано в том соотношении крестьянского и рабочего класса, сельского хозяйства и промышленности, которое мы получили в наследие от дооктябрьской России, которое сложилось исторически веками»[108].Основные эксперты по экономике со стороны большинства, таким образом, явно переоценивали стихийные моменты в экономическом развитии СССР и устойчивость НЭПа, что и привело их в правый лагерь, отражавший объективно мелкобуржуазные позиции.

Ратуя за укрепление плановых начал в советской экономике, левая оппозиция одновременно выступала против ее замкнутости, за активное использование рыночных механизмов (в том числе привлечение иностранного частного капитала), а также, наряду с другими оппозиционерами, за так называемую товарную интервенцию – массовый импорт иностранных товаров[109]. Исходя из перспективы близкой мировой революции, Троцкий и его соратники скептически относились к планам изолированного экономического развития СССР, которое на деле вскоре оказалось насущной необходимостью.

Здесь левая оппозиция, впрочем, также совпадала по взглядам с некоторыми сторонниками большинства. Это касалось и «товарной интервенции»: «В статье, опубликованной в газете “Правда” от 20 октября 1923 года, Ларин выступил с предложением разрешить синдикатам импортировать товары из-за границы… Ларин предполагал, что прибыль, полученная от продажи дешевого иностранного импорта, пойдет на субсидирование снижения цен на российские товары, производимые синдикатами… Сторонники Троцкого прекрасно осознавали, что в свете происходящего кризиса цен его (Троцкого. – В.С.) призывы к закупке машинного оборудования выглядят по меньшей мере неуместными, поэтому в концепции интервенции товаров они увидели возможность примирить интересы сельского хозяйства и промышленности»[110].

Однако затем эта идея была осуждена партийным большинством, отказался от нее и сам Ларин[111]. Некоторая противоречивость предложений оппозиции – укрепление плановых начал с одновременным импортом товаров – позволила большинству руководства утверждать, что «в вопросах экономики оппозиция проявила наибольшее банкротство, не сумев абсолютно ничем подкрепить свои обвинения против ЦК партии и не попытавшись даже противопоставить политике партии сколько-нибудь систематические предложения по вопросам хозяйства. <…> Одна часть оппозиции отдает обильную дань “левой” фразе против нэпа вообще… Другая, гораздо более влиятельная часть оппозиции, напротив, упрекает ЦК в том, что он недостаточно идет навстречу частному капиталу, делает недостаточно уступок империалистским державам и т. д.»[112].

Уже в ходе этой первой дискуссии выявилась слабость позиций Троцкого среди рабочих и тем более крестьянских масс – существенную поддержку оппозиция получила в основном среди учащейся молодежи, «красного студенчества», а также военных. Так, в Москве за резолюции оппозиции на партсобраниях проголосовало 30 вузовских партийных ячеек, а за резолюции ЦК – 24. В то же время среди военных ячеек соответственно 26 и 39, а среди промышленных рабочих – 50 и 141[113].

Как и «Новый курс», оппозиционные резолюции порой содержали протест против некоторых в то время только зарождавшихся печальных «родимых пятен» советской действительности, присущих ей на протяжении всех последующих почти 70 лет. Например, в резолюции ячейки штабов политического управления, частей особого назначения и управления военных сообщений Московского военного округа, принятой 14 декабря 1923 года, предлагалось: «Прекратить в дальнейшем переименование чего бы то ни было (городов, улиц, казарм и т. д.) именами живых партийных работников… прекратить посылку трафаретных приветствий на каждом собрании или конференции… прекратить многочисленные юбилеи, выродившиеся в чуждые пролетарской партии казенные торжества и к тому же влекущие за собой громадный расход народных средств, оставив только наиболее важные революционные и партийные»[114].

Другие оппозиционеры уделяли особое внимание буржуазному разложению советских людей, в том числе и руководителей: «Ошибки при проведении НЭП создали фантастические накладные расходы, бесхозяйственность и казнокрадство выросли до невероятных размеров, как это видно из судебных процессов, излишества части ответственных работников дошли до крайности, в рабочих кварталах появились пивные и всякого рода кабачки, парализующие политическую, профессиональную и культурную работу… По вопросу заработной платы допущено резкое различие ставок между Госорганами и Хозорганами, что разлагающе действует на партийную рабочую массу»[115], – заявляли оппозиционеры из партийной ячейки отдела юстиции Пермского окружного суда.

Оппозиция ратовала за «орабочение» партии, повышение процента рабочих в ее рядах, однако массовый прием в РКП(б) рабочих после смерти Ленина («Ленинский призыв») как раз значительно ослабил силы оппозиции, что впоследствии неоднократно признавал Троцкий:

«Не нужно ни на минуту забывать, что подавляющее большинство нынешней миллионной партии имеет смутное понятие о том, чем была партия в первый период революции, не говоря уже о дореволюционном подполье. Достаточно сказать, что 75–80 проц. членов партии вступили в нее лишь после 1923 г. Число членов партии с дореволюционным стажем ниже 1 проц. Начиная с 1923 г. партия искусственно растворялась в полусырой массе, призванной играть роль послушного материала в руках профессионалов аппарата. Это разводнение революционного ядра партии явилось необходимой предпосылкой аппаратных побед над “троцкизмом”»[116].

Именно массовый слой новых партийцев, в силу низкого образования и молодого возраста имевших весьма смутное представление о внутренних делах дореволюционной РСДРП, а часто и о РКП(б) периода Гражданской войны, был восприимчив, в частности, к «упрощению» истории партии, появлению новых ее интерпретаций, обличению любого оппозиционного выступления как нарушения единства партии.

Первая дискуссия завершилась неоднозначно: и партийная конференция в январе 1924 года, и XIII съезд партии в мае провозгласили курс на развитие внутрипартийной демократии, одновременно заклеймив оппозицию за фракционность, «попытки противопоставить молодежь ленинскому партийному ядру» (здесь была вырвана из контекста известная фраза Троцкого из «Нового курса» про молодежь как барометр партии), недооценку крестьянства (в связи с идеями Преображенского и политическим прошлым Троцкого). Фракционность оппозиции дала основание обвинять ее в мелкобуржуазном уклоне, хотя на самом деле левая оппозиция критиковала большинство за излишние уступки мелкой буржуазии.

А что касается фракционности, то в августе 1924 года в ходе пленума ЦК правящее большинство само создало свой фракционный центр, так называемую семерку, решавшую все основные вопросы кулуарно, лишь формально затем вынося их на официальные заседания Политбюро с участием Троцкого. Сомнения в правомерности такого шага были и у некоторых членов «семерки», например, Калинин писал Сталину: «Мне могут возразить, что напрасно бью тревогу, что ни о каком создании фракции речь нейдет, а просто избрана семерка для согласования по наиболее одиозным вопросам… Но насколько у меня создалось впечатление, тенденция совещания, в особенности она проявилась у т. Сталина, именно упереться в дальнейшей работе на согласованной фракционной линии»[117].

Источником фракционной деятельности были, таким образом, обе стороны конфликта, ведь в его основе лежали разногласия по фундаментальным вопросам жизни партии и страны, пусть официально эти разногласия и скрывались под пропагандистской маской «ленинского единства». И как обычно и бывает в таких случаях, с уставом партии никто не считался.

То же самое происходило и в низах. Так, когда в январе 1924 года хамовническую районную партийную организацию в Москве ненадолго возглавили представители оппозиции, сторонники большинства ЦК в районе, по выражению А. Резника, «превратились в своеобразную антиоппозиционную оппозицию», не останавливаясь и перед нарушением партийной дисциплины. Один из сторонников ЦК заявил, «что если Бюро будет продолжать такую же [фракционную] работу, то ячейка Электро-механического завода не будет подчиняться райкому», причем «часть аудитории ответила аплодисментами»[118].

Таким образом, пресловутая «беспринципность» Троцкого, о которой распространяется каждый уважающий себя сталинистский публицист, в ходе борьбы внутри партии была не большей, чем «беспринципность» Сталина. Оба они заключали союзы со своими прошлыми или будущими оппонентами, по-разному характеризуя их в разных ситуациях. Троцкий вступил в блок с децистами, а позже – с Зиновьевым и Каменевым, в то время как Сталин точно так же поддерживал последних двух в период «триумвирата» и «семерки», а затем вступил в союз с бухаринцами.

«Литературная дискуссия» – начало пересмотра истории

Отдельного разбора заслуживает борьба вокруг вопросов истории партии и роли в этой истории ее руководителей, противостоявших друг другу в 1920-е годы. Здесь Троцкий сполна испил чашу поражения, и необъективная, основанная на передергиваниях, а то и прямых вымыслах картина революционного пути Троцкого сохраняется в «сталинистской» литературе до сих пор.

Уже в выступлениях против Троцкого периода первой дискуссии звучали напоминания о его небольшевистском прошлом[119]. Обострение же борьбы вокруг исторических вопросов спровоцировал он сам, выступив осенью 1924 года со статьей «Уроки Октября»[120]. Она тут же подверглась массированным нападкам по следующим причинам.

1. Троцкий подробно обрисовал неблаговидную роль Зиновьева, Каменева и ряда других видных партийных деятелей, ныне являвшихся его оппонентами, в событиях 1917 года, назвав их правым крылом партии в контексте тогдашних разногласий. Особенно это касалось их выступления против организации партией большевиков вооруженного восстания в октябре 1917 года. Это противоречило уже складывавшейся догме о «единстве ленинской партии», о «невозможности существования в ней каких-либо особых крыльев».

2. Троцкий сделал акцент на идейном перевооружении большевистской партии весной 1917 года, прежде всего – на отказе от лозунга «демократической диктатуры пролетариата и крестьянства». Это стало поводом для надуманных обвинений в «рассечении истории партии на две части», «попытках заменить ленинизм троцкизмом», хотя высказывание Ленина, приведенное нами выше, про «архив старых большевиков», было известно оппонентам Троцкого не хуже, чем ему.

3. Троцкий рассказал о письмах Ленина, находившегося на нелегальном положении, в ЦК большевиков по поводу организации восстания, написанных в сентябре – начале октября 1917 года и содержавших в том числе ошибочные суждения о возможности начать восстание в Москве, где победа, как считал Ленин, была обеспечена[121]. На деле, как известно, в Москве, в отличие от Петрограда, большевики взяли власть лишь после недели боев с войсками Временного правительства. Это противоречило начавшейся в 1924 году «канонизации Ленина», якобы никогда не допускавшего ошибок. «Ленин не был автоматом непогрешимых решений. Он был “только” гениальным человеком, и ничто человеческое не было ему чуждо, в том числе и свойство ошибаться. Ленин говорил об отношении эпигонов к великим революционерам: “После их смерти делаются попытки превратить их в безвредные иконы, так сказать, канонизировать их, предоставить известную славу их имени”… чтобы тем безопаснее изменять им на деле. Эпигоны требуют признания непогрешимости Ленина, чтобы тем легче распространить этот догмат на себя», – справедливо писал Троцкий впоследствии[122]. Также описание этого малоизвестного тогда эпизода событий осени 1917 года послужило поводом для надуманного обвинения в адрес Троцкого в том, что он якобы изображает Ленина «бланкистом». Хотя речь шла лишь о том, что в сентябре 1917 года, когда Ленин предлагал вооруженное выступление[123], оно было еще преждевременным и, по выражению Троцкого, «могло до известной степени застигнуть врасплох не только врага, но и часть рабочих и гарнизона, вызвать в их рядах недоумение и тем ослабить наш натиск»[124]. Поэтому план Ленина был отвергнут Центральным комитетом.

После «Уроков Октября» последовал целый вал выступлений против Троцкого, названный «литературной дискуссией», хотя дискуссии не было, было «избиение» Троцкого и фабрикация антитроцкистских мифов. Ярким примером такого рода выступлений является работа Сталина «Троцкизм или ленинизм?»[125]. В ней Сталин искусственно соединяет дореволюционные разногласия Троцкого с большевиками с расхождениями между Троцким и большинством руководства, выявившимися в 1923–1924 годах. Рассмотрим те положения статьи, в которых Сталин допускает отход от истины ради того, чтобы дискредитировать Троцкого.

Сталин прямо берет под защиту Зиновьева и Каменева, объявляя их поведение в Октябре незначительной ошибкой: «Чем объяснить, что партия обошлась без раскола? Объясняется это тем, что, несмотря на разногласия, мы имели в лице этих товарищей старых большевиков, стоящих на общей почве большевизма. В чем состояла эта общая почва? В единстве взглядов на основные вопросы: о характере русской революции, о движущих силах революции, о роли крестьянства, об основах партийного руководства и т. д. Без такой общей почвы раскол был бы неминуем. Раскола не было, а разногласия длились всего несколько дней, потому и только потому, что мы имели в лице Каменева и Зиновьева ленинцев, большевиков». Это не помешает Сталину впоследствии, когда они станут его противниками, все время припоминать им события 1917 года[126].

Здесь же Сталин объявил, что Октябрьским восстанием якобы руководил созданный в середине октября «практический центр по организационному руководству восстанием», куда не входил Троцкий. На самом деле, согласно протоколу заседания ЦК партии большевиков от 16 (29) октября 1917 года, этот центр, во-первых, входил в состав Военно-революционного комитета при Петроградском совете[127] (Советом руководил Троцкий), во-вторых, нет никаких документов о реальной деятельности данного центра.

Таким образом, руководство «практического центра» Октябрьским восстанием было выдумкой с целью принизить роль Троцкого в революции. Сталин противоречил здесь собственному же высказыванию о Троцком, сделанному в первую годовщину Октября.

Говоря о ситуации весны 1917 года, Сталин утверждает: «Чем объяснить в таком случае, что Ленин счел нужным отмежеваться от Троцкого на другой же день после своего приезда из-за границы? Кому не известны неоднократные заявления Ленина о том, что лозунг Троцкого: “без царя, а правительство рабочее”, является попыткой “перепрыгнуть через не изжившее себя крестьянское движение”, что этот лозунг означает “игру в захват власти рабочим правительством”?». При этом Сталин не принимает во внимание, что отмежевание касалось дореволюционных позиций Троцкого. К публикациям же Троцкого послереволюционного периода Ленин не имел претензий (если бы они были, то Ленин, без сомнения, подверг бы Троцкого критике в своих трудах весны 1917 года). Кстати сказать, к лозунгу «без царя, а правительство рабочее» Троцкий не имел никакого отношения. В работе «Перманентная революция», написанной в 1928 году, Троцкий разъясняет: «Прокламацию под заглавием “Без царя, а правительство рабочее” написал и издал за границей летом 1905 года Парвус. Я в это время давно уже жил нелегально в Петербурге и никакого отношения к этому листку ни делом, ни помышлением не имел. Узнал я о нем гораздо позже из полемических статей»[128].

Затем Сталин переходит к описанию «трех особенностей троцкизма», цитируя обнародованные именно тогда дореволюционные антиленинские высказывания Троцкого. Первая «особенность» только и сводится к цитатам про изжитые к 1917 году разногласия (при этом формулировка, что перманентная революция – это «революция без учета маломощного крестьянства как революционной силы» есть крайнее окарикатуривание реальных дореволюционных взглядов Троцкого). Вторая затрагивает ошибочные действия Троцкого по созданию «Августовского блока» в 1912 году, на основании этого примера Сталин объявляет, что «троцкизм есть недоверие к большевистской партийности, к ее монолитности, к ее враждебности к оппортунистическим элементам». Весьма смелое заявление, если учитывать, что в этой же статье Сталин берет под защиту правый оппортунизм Зиновьева и Каменева в ситуации 1917 года. Наконец, третья «особенность» – «троцкизм есть недоверие к лидерам большевизма, попытка к их дискредитированию, к их развенчиванию». Тут и говорить не о чем – большего «троцкиста», чем Сталин, в таком случае найти невозможно, правда, в 1924 году основная его деятельность по дискредитации и развенчиванию лидеров большевистской партии была еще впереди. Хотя надо отметить, что недоверие к самым уважаемым лидерам – это далеко не всегда что-то плохое.

Путем такого рода передергиваний и был создан «троцкизм, вечно противостоящий ленинизму», хотя на деле существенная разница между взглядами Ленина и Троцкого исчезла в 1917 году, а после смерти Ленина раскол партии был расколом внутри ленинизма.

Ирония ситуации в том, что оппоненты Троцкого сами обвиняли его в манипулировании старыми разногласиями ради дискредитации своих противников. Например, в брошюре «Троцкизм и молодежь», изданной Ленинградским губкомом РКСМ в ходе «литературной дискуссии», говорилось: «…тщательно вспоминаются (Троцким. – В.С.), перебираются, нанизываются одна на другую и выстраиваются стройной колонной, чтобы создавать “правую фракцию”, борющуюся против Ленина, все ошибки, сделанные когда-либо на протяжении 8 месяцев революции кем-либо из ближайших учеников Ленина, кем-либо из старого большевистского ядра»[129].

Отчасти это было, конечно, верно – в «Уроках Октября» Троцкий не случайно подробно описал оппортунизм Зиновьева и Каменева (Сталин там вовсе не упомянут, хотя Троцкий был в курсе его полуменьшевистской позиции после Февраля), это было вызвано потребностями внутрипартийной борьбы. Однако, как видим, подобные претензии гораздо более относимы к Сталину и его сторонникам. Если «Уроки Октября» можно обвинить в чересчур резкой критике Каменева и Зиновьева с конъюнктурными целями (в конце концов, конфликт и впрямь скоро прекратился и они далее успешно работали в руководстве партии и Советского государства), то сталинская группа в этом деле пошла гораздо дальше, целенаправленно создавая фальшивую картину прошлой деятельности Троцкого.

Троцкий дал свой исчерпывающий ответ на все надуманные обвинения по поводу «Уроков Октября» в статье «Наши разногласия», оставшейся неопубликованной. Причем Троцкий, по некоторым данным, и не пробовал ее опубликовать, видимо, не желая давать повод для новых нападок[130]. Естественно, это было ошибкой, дальнейшая практика показала, что все уступки сталинская группа воспринимает как слабость и только усиливает нападки на своих противников. Противоречия внутри партии были столь сильны, что никакой компромисс оказался не возможен.

Пик внутрипартийной борьбы: объединенная оппозиция

В конце 1924 года к прочим спорным вопросам добавилось знаменитое противоборство вокруг «построения социализма в одной отдельно взятой стране». Эту формулу выдвинул Сталин в декабре 1924 года в работе «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов», причем еще в мае того же года в труде «Об основах ленинизма» Сталин утверждал насчет победы социализма в одной стране противоположное. Несколько позже Сталин объяснил эту смену позиции следующим образом:

«Но в брошюре “Об основах ленинизма” имеется еще вторая формулировка. Там сказано: “Но свергнуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране еще не значит обеспечить полную победу социализма. Главная задача социализма – организация социалистического производства – остается еще впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране, без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно. Для свержения буржуазии достаточно усилий одной страны, – об этом говорит нам история нашей революции. Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства, усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно, – для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран” (см. “Об основах ленинизма”, первое издание).

Эта вторая формулировка была направлена против утверждения критиков ленинизма, против троцкистов, заявлявших, что диктатура пролетариата в одной стране, при отсутствии победы в других странах, не может “устоять против консервативной Европы”.

Постольку, – но только постольку, – эта формулировка являлась тогда (май 1924 г.) достаточной, и она, несомненно, сослужила известную пользу.

Но впоследствии, когда критика ленинизма в этой части была уже преодолена в партии и когда на очередь стал новый вопрос, вопрос о возможности построения полного социалистического общества силами нашей страны, без помощи извне, – вторая формулировка оказалась уже явно недостаточной и, потому, неправильной.

В чем состоит недостаток этой формулировки?

Ее недостаток состоит в том, что она связывает в один вопрос два разных вопроса: вопрос о возможности построения социализма силами одной страны, на что должен быть дан положительный ответ, и вопрос о том, может ли страна с диктатурой пролетариата считать себя вполне гарантированной от интервенции и, стало быть, от реставрации старых порядков без победоносной революции в ряде других стран, на что должен быть дан отрицательный ответ. Я уже не говорю о том, что эта формулировка может дать повод думать, что организация социалистического общества силами одной страны невозможна, что, конечно, неправильно.

На этом основании я видоизменил, исправил эту формулировку в своей брошюре “Октябрьская революция и тактика русских коммунистов” (декабрь 1924 г.), расчленив этот вопрос на два вопроса, на вопрос о полной гарантии от реставрации буржуазных порядков и вопрос о возможности построения полного социалистического общества в одной стране. Это было достигнуто, во-первых, путем трактовки “полной победы социализма” как “полной гарантии от восстановления старых порядков”, возможной лишь в порядке “совместных усилий пролетариев нескольких стран”, и, во-вторых, путем провозглашения, на основании брошюры Ленина “О кооперации”, той неоспоримой истины, что мы имеем все необходимое для построения полного социалистического общества”»[131].

Появление этого вопроса в качестве одного из основных пунктов раскола не случайно произошло в 1924 году. Революционный подъем на Западе закончился как раз к этому времени, стало ясно, что кризис капитализма, вызванный Первой мировой войной и Октябрьской революцией, преодолен буржуазным строем. Наиболее знаковым событием стало поражение пролетарских выступлений в Германии осенью 1923 года. Сталин и его сторонники отреагировали на новую ситуацию, хорошо поняв, что ставка на мировую революцию не может быть вечной, что массы начинают уставать от ожидания мирового пожара, требуя лучшей жизни «здесь и сейчас». Поэтому была выдвинута новая стратегия – сконцентрировать усилия на строительстве нового общества в рамках СССР. Тезис о возможности победы социализма в одной стране был закреплен в качестве руководящего XIV конференцией РКП(б), состоявшейся в апреле 1925 года[132]. Данный курс объединил Сталина и правое крыло во главе с Бухариным и Рыковым, однако Зиновьев и Каменев, образовавшие в 1925 году «новую оппозицию», выступили против.

Зиновьев, как и Сталин, борясь в это время против Троцкого, претендовал на роль основного теоретического преемника Ленина. В частности, он как глава «новой оппозиции» подверг критике «теорию победы социализма в отдельно взятой стране», ссылаясь при этом на соответствующие высказывания Ленина. В своей книге «Ленинизм», вышедшей в 1925 году, Зиновьев писал:

«Одержав победу в одной стране, пролетариат этой страны должен сделать максимум возможного для поддержки и развития революционного движения в международном масштабе, памятуя, что окончательная победа социализма невозможна в одной стране, что окончательная победа социалистического строя над капиталистическим решается в международном масштабе. Одно дело низвергнуть власть буржуазии и создать пролетарское правительство. Это сделать можно для начала и в одной стране. Другое дело обеспечить полную и окончательную победу социалистического строя. Последнее возможно только в результате победы пролетариата в ряде стран.

Этого последнего, т.-е. того, что окончательная победа социалистической революции невозможна в одной стране, Ленин не забывал ни на одну минуту… Это одно из основных положений ленинизма. Победоносно начать социалистическую революцию может и одна страна. Одержать крупные победы международная социалистическая революция может и в одной стране. Но победить окончательно социалистический строй в одной стране не может. Победа социализма во всемирно-историческом смысле решается на международной арене. Победа социализма становится прочной и окончательной, когда она одержана, по крайней мере, в нескольких решающих странах»[133].

Таким образом, именно Зиновьев был первым идеологом «антисталинского» прочтения ленинизма в этом вопросе. Троцкий, несомненно разделяя эту позицию, в ходе дискуссии 1925 года публично не высказывался, критически относясь к обеим группам и даже, по некоторым данным, рассматривая возможность примкнуть к Сталину в ходе борьбы против Зиновьева и Каменева. Современный исследователь Д. Апальков пишет в своей работе:

«После XIV съезда партии Троцкий контактировал со Сталиным и Бухариным, которые выражали готовность к сотрудничеству с “троцкистами” для того, чтобы предотвратить их возможный блок с “новой оппозицией”. 9 января 1926 г. в личном письме Бухарину Троцкий выразил надежду на возрождение коллективной работы в Политбюро “без “троек”, “четверок” и “девяток””. Как уже было отмечено выше, на заседании Политбюро 18 марта 1926 г. Троцкий занимал нейтральную позицию. На следующий день он предложил Бухарину встретиться, чтобы обсудить вопрос о внутрипартийном положении: “Хотя из вчерашнего заседания Политбюро мне стало совершенно ясно, что в Политбюро окончательно определилась линия на дальнейший зажим, со всеми вытекающими отсюда последствиями для партии, но я не хочу отказаться еще от одной попытки объяснения, тем более что Вы сами мне предложили переговорить о создавшемся положении”»[134].

Важным доказательством того, что перспектива союза сторонников Троцкого со Сталиным и Бухариным действительно существовала, является также письмо троцкиста Леонида Серебрякова от 27 марта 1926 года, адресованное Сталину. Серебряков писал, что «говорил с несколькими товарищами по поводу выраженного Вами от имени нескольких членов Политбюро желания объясниться относительно положения в партии и создать условия более дружной работы под руководством ЦК… Я говорил с Троцким, Пятаковым и Радеком. Они выразили готовность продолжать разговор, который у Бухарина и у Вас был с т. Троцким и у Вас со мною, с целью довести этот разговор до положительных практических результатов»[135].

Однако эти переговоры логично закончились ничем – выраженные «новой оппозицией» на XIV съезде и перед ним неприятие «теории социализма в отдельно взятой стране», уступок мелкобуржуазным элементам в экономике, критика внутрипартийного режима, требование расширения партийной демократии в целом совпадали с позициями Троцкого. Что и вынудило его предпочесть союз с Зиновьевым и Каменевым, несмотря на их роль в борьбе против сторонников Троцкого в предыдущие годы.

Дискуссия 1925 года, закончившаяся поражением «новой оппозиции», отстранением Зиновьева и его сторонников от руководства Ленинградской партийной организацией, характерна тем, что именно в ходе нее борьба внутри большевистской партии начала лишаться относительно «товарищеского характера», еще сохранявшегося в 1923–1924 годы. Причем происходило это с обеих сторон. Так, в декабре 1925 года, когда в Москве проходил XIV съезд ВКП(б), оппозиционное руководство ленинградской организации (которую возглавлял Зиновьев) пресекало выражение поддержки большинству съезда со стороны ленинградских партийцев[136]. А в январе 1926 года в Ленинград выехала целая делегация сторонников Сталина из числа руководящих работников партии и комсомола, целью которой было добиться поддержки линии ЦК со стороны ленинградской организации, сломить сопротивление зиновьевцев. Сохранилось весьма живописное описание партсобрания на крупном ленинградском предприятии, заводе «Красный треугольник», оставленное сторонником «новой оппозиции», секретарем ячейки ВКП(б) данного завода И.С. Кострицким:

«Укажу, как, например, тов. Ворошилов грубо и резко набросился на комсомольцев, перебежав на другой конец стола Президиума. Он заявлял: “Я вас сотру в порошок”. Такое заявление тов. Ворошилова вызвало бурные протесты комсомольцев, на что тов. Ворошилов снова заявил: “Я вас возьму в Красную Армию, и там мы поговорим…” Тов. Калинин также употреблял постоянно резкие выражения, чем вызвал волнение собрания. Например, обращаясь к женщинам, он сказал: “Ну, вы полоумные, мы с вами меньше всего будем считаться”, обращаясь к комсомольцам, назвал их сопляками».

Голосование в конце собрания, на котором присутствовало 500 членов партии – работников завода и 100 «гостей», по требованию М.И. Калинина должно было происходить следующим образом: в переполненном зале сторонники ЦК должны были отойти налево, а противники – направо. Далее И.С. Кострицкий сообщает:

«Когда после этого, как указано выше, тов. Калинин при шуме и протестах собрания начал делить коммунистов, то группа членов партии начала качать тов. Калинина, а затем и тов. Ворошилова. В это время тов. Молотов заявил, что он требует, чтобы я, как председатель, встал на стол и заявил, что большинство за резолюцию, предложенную тов. Ворошиловым. На это я заявил, что это неверно, что таким способом нельзя определять большинство и что, кроме того, собрание постановило, чтобы голосовать только членам коллектива “Красный Треугольник”, между тем, как “голосовали” свыше ста человек гостей. Тогда тов. Молотов крикнул мне: “Сволочь, саботажник, контрреволюционер, сотру тебя в порошок, привлеку тебя в ЦКК, я тебя знаю”»[137].

Естественно, что от подобных сцен до запрета на оппозиционную деятельность и физических расправ за нее дистанция была уже не столь велика. И логическое развитие методы борьбы группировок в партии получили на ее следующем этапе, в ходе борьбы объединенной оппозиции против сталинско-бухаринского большинства в 1926–1927 годах.

Левая оппозиция, сформировавшаяся весной-летом 1926 года, критиковала курс большинства за потворство усилению буржуазии в рамках НЭПа, а также за подмену советской демократии бюрократическим произволом партийной верхушки. Декларации о демократизации партии, ставшие итогом дискуссии 1923 года, остались на бумаге – логика развития внутрипартийной борьбы толкала правящую фракцию в совершенно противоположном направлении, причем впереди бежали зачастую представители бухаринцев[138].

Критика внутреннего положения в СССР и ВКП(б) неизменно связывалась оппозиционерами с утверждениями о сдаче руководящей группой позиций на арене всемирной классовой борьбы. Именно эта сдача позиций, с точки зрения сторонников Троцкого и Зиновьева, получила воплощение в теории «социализма в одной стране». По поводу этой теории Троцкий писал:

«Теоретическая несостоятельность и практическая опасность теории социализма в одной стране совершенно очевидны или, по крайней мере, становятся все более очевидными для всякого революционера, сколько-нибудь освоившегося с марксистской постановкой основных вопросов исторического развития. Политически говоря, теория эта является совершенно некритическим прикрытием того, что есть в СССР, и всего того, что становится во всех его противоречиях и во всей его стихийности. В этом смысле теория социализма в одной стране ослабляет и притупляет бдительность и настороженность партии по отношению к капиталистическим тенденциям и силам развития, внутренним и мировым.

Она питает пассивный фаталистический оптимизм, под которым как нельзя лучше укрывается бюрократическое безразличие к судьбам социализма и международной революции.

Не менее фатальную роль должна была бы сыграть эта теория, если бы она была узаконена, в отношении Коминтерна. Если рассматривать советское социалистическое строительство как неотъемлемую составную часть мировой революции, как процесс, немыслимый вне этой последней, то удельный вес коммунистических партий, их роль, их самостоятельная ответственность возрастают и выдвигаются на передний план.

Наоборот, если стать на ту точку зрения, что советская власть, опираясь на союз рабочих и крестьян, построит социализм совершенно независимо от того, что будет происходить во всем остальном мире, – при условии только, если советская республика будет ограждена от военных интервенций, – то роль и значение коммунистических партий сразу отодвигаются на второй план. Обеспеченность полной победы социализма в нашей стране, независимо от хода революции в других странах, означает, что главной задачей европейских коммунистических партий в ближайший исторический период – такой задачей, которая достаточна для победы социализма, – является не завоевание власти, а противодействие интервенционистским покушениям империализма. Ибо совершенно очевидно, что достаточно было бы обеспечить победу социализма в нашей стране, чтобы тем самым обеспечить дальнейшее его распространение на весь мир. Вся перспектива, таким образом, передвигается. Вопрос об использовании до конца каждой действительно революционной ситуации отодвигается на задний план. Создается ложная и убаюкивающая теория о том, что время будто бы само по себе “работает на нас”. Между тем нельзя забывать, что мы живем в условиях передышки, но никак не в условиях, будто бы автоматически обеспечивающих победу социализма “в одной стране”. Передышку нужно всемерно использовать. Передышку нужно всемерно затянуть. Но забывать, что дело идет именно о передышке, то есть о более или менее длительном периоде между революцией 1917 года и ближайшей революцией в одной из крупных капиталистических стран, значит попирать ногами мировые законы исторического развития, значит отрекаться от коммунизма»[139].

Вокруг этой проблемы и сегодня, спустя почти век, ведутся нескончаемые дискуссии. Обе стороны ссылаются при этом на ленинизм, обвиняя противников в ревизии, в «меньшевизме», «национальной ограниченности», «авантюризме» и т. д.

Проблема в том, что брать в союзники Ленина имеют возможность как сталинисты, так и троцкисты. Идейное наследие лидера Октябрьской революции по этому вопросу крайне противоречиво. Как правильно пишет Н. Капченко, «арбитром в этом важнейшем споре, носившем не столько теоретический, сколько практический характер, выступал и мог выступать только Ленин – как общепризнанный теоретик и вождь партии. У самого Ленина по данному вопросу были довольно противоречивые взгляды: в его трудах можно найти как прямые и однозначные высказывания о том, что без помощи революции в европейских странах судьба социалистического строительства в нашей стране с неизбежностью обречена на поражение. Встречаются (особенно после перехода к новой экономической политике) и мысли, которые можно истолковать в пользу того, что и в условиях капиталистического окружения перспективы социалистического строительства представляются не фатально безнадежными. Короче говоря, по данному вопросу в трудах вождя можно почерпнуть аргументы как в пользу первой, так и второй перспективы»[140].

И действительно, чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить ряд цитат из трудов Ленина.

Известные «сталинистские» высказывания Ленина:

«Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств»[141].

«Социализм уже теперь не есть вопрос отдаленного будущего, или какой-либо отвлеченной картины, или какой-либо иконы. Насчет икон мы остались мнения старого, весьма плохого. Мы социализм протащили в повседневную жизнь и тут должны разобраться. Вот что составляет задачу нашего дня, вот что составляет задачу нашей эпохи. Позвольте мне закончить выражением уверенности, что, как эта задача ни трудна, как она ни нова по сравнению с прежней нашей задачей и как много трудностей она нам ни причиняет, – все мы вместе, не завтра, а в несколько лет, все мы вместе решим эту задачу во что бы то ни стало, так что из России нэповской будет Россия социалистическая»[142].

«В сущности говоря, кооперировать в достаточной степени широко и глубоко русское население при господстве нэпа есть все, что нам нужно, потому что теперь мы нашли ту степень соединения частного интереса, частного торгового интереса, проверки и контроля его государством, степень подчинения его общим интересам, которая раньше составляла камень преткновения для многих и многих социалистов. В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству и т. д. – разве это не все, что нужно для того, чтобы из кооперации, из одной только кооперации, которую мы прежде третировали, как торгашескую, и которую, с известной стороны, имеем право третировать теперь при нэпе так же, разве это не все необходимое для построения полного социалистического общества? Это еще не построение социалистического общества, но это все необходимое и достаточное для этого построения»[143].

«Нам наши противники не раз говорили, что мы предпринимаем безрассудное дело насаждения социализма в недостаточно культурной стране. Но они ошиблись в том, что мы начали не с того конца, как полагалось по теории (всяких педантов), и что у нас политический и социальный переворот оказался предшественником тому культурному перевороту, той культурной революции, перед лицом которой мы все-таки теперь стоим.

Для нас достаточно теперь этой культурной революции для того, чтобы оказаться вполне социалистической страной»[144].

Известные «троцкистские» высказывания Ленина:

«Мы создали советский тип государства, начали этим новую всемирно-историческую эпоху, эпоху политического господства пролетариата, пришедшую на смену эпохе господства буржуазии. Этого тоже назад взять уже нельзя, хотя “доделать” советский тип государства удастся лишь практическим опытом рабочего класса нескольких стран. Но мы не доделали даже фундамента социалистической экономики. Это еще могут отнять назад враждебные нам силы умирающего капитализма. Надо отчетливо сознать и открыто признать это, ибо нет ничего опаснее иллюзий (и головокружения, особенно на больших высотах). И нет решительно ничего “страшного”, ничего дающего законный повод хотя бы к малейшему унынию в признании этой горькой истины, ибо мы всегда исповедывали и повторяли ту азбучную истину марксизма, что для победы социализма нужны совместные усилия рабочих нескольких передовых стран»[145].

«…Полная победа социалистической революции немыслима в одной стране, а требует самого активного сотрудничества по меньшей мере нескольких передовых стран, к которым мы Россию причислить не можем»[146].

«…Абсолютна истина, что без немецкой революции мы погибли, – может быть, не в Питере, не в Москве, а во Владивостоке, в еще более далеких местах, в которые нам, быть может, предстоит переброситься и до которых расстояние, может быть, еще больше, чем расстояние от Петрограда до Москвы, но во всяком случае при всевозможных мыслимых перипетиях, если немецкая революция не наступит, – мы погибнем»[147].

«Мы живем не только в государстве, но и в системе государств, и существование Советской республики рядом с империалистическими государствами продолжительное время немыслимо. В конце концов, либо одно, либо другое победит»[148].

Причина таких противоречий, на наш взгляд, в том, что Ленин, с его выдающимся диалектическим мышлением, не был склонен к готовым «формулам на все времена». Первоначально он придерживался общепринятого у марксистов той эпохи представления о невозможности победы социализма в отдельно взятой стране, идущего еще от «Принципов коммунизма» Энгельса. Позднее, в годы Первой мировой войны, наблюдая разницу ситуаций даже в наиболее развитых европейских странах, неравномерность их развития в целом ряде аспектов (экономика, рабочее движение и его союзники, наличие сильной марксистской партии), Ленин впервые в работе «О лозунге Соединенных Штатов Европы» обмолвился о победе социализма в одной стране. В дальнейшем, в условиях победы Октябрьской революции в России и революционного подъема в Европе, Ленин писал о невозможности достижения социализма в разрушенной стране без победы западноевропейского пролетариата. Однако и в эту позицию пришлось вносить изменения.

В последние годы жизни Ленин, судя по всему, был в напряженном идейном поиске. Он не мог не понимать, что расчет большевиков на революцию в наиболее развитых странах не оправдался и дальнейший ход событий неясен. Можно не сомневаться, что Ленин нашел бы наиболее оптимальный выход из положения, создав непротиворечивую стратегию действий в новых условиях. Была бы она ближе к политике Сталина или к предложениям левой оппозиции? Этот вопрос вряд ли имеет смысл. Факты таковы, что болезнь подкосила Ленина в переходной ситуации, не дав ему завершить анализ нового расклада сил в мировом классовом противоборстве, оставив партию с противоречивыми высказываниями.

Ленинскую линию по-своему продолжали как сталинцы, так и оппозиция, сделав разные выводы относительно необходимой стратегии в новых условиях. Тем не менее при всей остроте борьбы вокруг данного вопроса пропасть между оппонентами была не столь велика, как это представляла позднейшая пропаганда с обеих сторон. Троцкий и его сторонники вовсе не были противниками строительства социализма в СССР. Они никогда, вопреки известному обвинению Сталина в адрес оппозиции, не ставили вопрос о том, что, «имея в виду отсутствие немедленной поддержки извне, со стороны победоносной революции в других странах, мы должны честно и открыто отойти от власти и вести курс на организацию новой революции в СССР в будущем»[149], то есть не разделяли меньшевистских капитулянтских воззрений.

Но принципиальной позицией левых оппозиционеров было утверждение о невозможности успешного завершения этого строительства без поддержки со стороны пролетарских революций в наиболее развитых странах Запада. По этому поводу Троцкий разъяснял: «Речь идет, разумеется, не о том, можно ли и должно ли строить социализм в СССР. Такого рода вопрос равноценен вопросу о том, может ли и должен ли пролетариат бороться за власть в отдельной капиталистической стране. На этот вопрос ответил еще “Манифест коммунистической партии”. Пролетариат должен стремиться завоевать власть в своей стране, чтобы затем расширить свою победу на другие страны. Наша работа над строительством социализма есть такая же составная часть мировой революционной борьбы, как организация стачки углекопов в Англии или строительство заводских ячеек в Германии»[150].

То есть оппозиция исходила из того, что борьба за социализм – это всемирный процесс и, соответственно, в одной стране социализм нужно строить, но невозможно достигнуть в полной мере. Здесь было определенное противоречие, на которое указывали сталинцы в борьбе с оппозицией. Строить новое общество, ставя успех этого предприятия в зависимость от событий за границей, где от советского рабочего класса зависит не много, было весьма уязвимой позицией, во всяком случае, малопонятной с точки зрения не слишком грамотного среднего советского рабочего из вчерашних крестьян.

В тексте Троцкого «Вопросы и ответы», написанном осенью 1926 года, эта позиция изложена еще более четко:

«Верно ли, что оппозиция отрицает возможность построения социализма в нашей стране?

Ответ: Это обвинение ложно и основано на неправильной постановке самого вопроса. Для построения социализма одними лишь собственными силами в нашей отсталой стране нужны десятки лет. Предполагать, что в течение такого долгого периода в других странах будет держаться и развиваться капитализм, а мы тем временем построим социализм, значило бы отрицать связи мирового хозяйства и мировой политики и впадать в грубую национальную ограниченность. Построение социализма в нашей стране есть составная часть мировой революции пролетариата. Успех социалистического строительства в нашей стране неотделим от успеха революционного движения во всем мире. Оппозиция глубоко убеждена в победе социализма в нашей стране не потому, что нашу страну можно изъять из мирового хозяйства и мировой революции, а потому, что победа пролетарской революции обеспечена во всем мире.

Сдвиг с пролетарской линии неизбежно ведет к национальной ограниченности, к недооценке нашей зависимости от мирового хозяйства и к грубому приукрашиванию нэпа»[151].

С точки зрения сегодняшнего дня хорошо видна недальновидность такого взгляда. В реальности буржуазия с помощью как социал-демократии, так и фашизма смогла удержать капиталистический строй в наиболее развитых странах, большевики явно переоценили революционный потенциал европейского рабочего класса, и СССР действительно суждено было оставаться единственным рабочим государством в течение десятков лет. И те, кто продолжал держаться за эту переоценку перспектив мировой революции, не могли не проиграть.

Сталин выступал против оппозиции, прекрасно понимая и используя слабые места в ее программе, прежде всего то, что оппозиция основывала все расчеты на европейской революции, близкая победа которой все более оказывалась под вопросом:

«Мы не можем двигаться вперед, не зная, куда нужно двигаться, не зная цели движения. Мы не можем строить без перспектив, без уверенности, что, начав строить социалистическое хозяйство, можем его построить. Без ясных перспектив, без ясных целей партия не может руководить строительством. Мы не можем жить по рецепту Бернштейна: “Движение – все, цель – ничто”. Мы, наоборот, как революционеры, должны подчинять свое движение вперед, свою практическую работу – основной классовой цели пролетарского строительства. Без этого – мы попадем в болото оппортунизма, неминуемо и безусловно.

Далее. Без ясных перспектив нашего строительства, без уверенности построить социализм рабочие массы не могут сознательно участвовать в этом строительстве, они не могут сознательно руководить крестьянством. Без уверенности построить социализм не может быть воли к строительству социализма. Кому охота строить, зная, что не построишь? Отсутствие социалистических перспектив нашего строительства ведет поэтому к ослаблению воли пролетариата к этому строительству неминуемо и безусловно.

Дальше. Ослабление воли пролетариата к строительству социализма не может не вызвать усиления капиталистических элементов нашего хозяйства. Ибо что значит строить социализм, как не то, чтобы побороть капиталистические элементы нашего хозяйства. Упадочные и пораженческие настроения в рабочем классе не могут не окрылить надежд капиталистических элементов на реставрацию старых порядков. Кто недооценивает решающего значения социалистических перспектив нашего строительства, тот помогает капиталистическим элементам нашего хозяйства, тот культивирует капитулянтство.

Наконец, ослабление воли пролетариата к победе над капиталистическими элементами нашего хозяйства, тормозя наше социалистическое строительство, не может не задерживать развязывание международной революции во всех странах. Не следует забывать, что мировой пролетариат смотрит на наше хозяйственное строительство и на наши успехи на этом фронте с надеждой, что мы выйдем из этой борьбы победителями, что нам удастся построить социализм. Бесчисленное количество рабочих делегаций, приезжающих к нам с Запада и щупающих каждый уголок нашего строительства, говорит о том, что наша борьба на фронте строительства имеет громадное международное значение в смысле ее революционизирующего значения для пролетариев всех стран. Кто пытается свертывать социалистические перспективы нашего строительства, тот пытается гасить надежды международного пролетариата на нашу победу, а кто гасит эти надежды, тот нарушает элементарные требования пролетарского интернационализма»[152].