Троцкий, Сталин, коммунизм

Позиция Троцкого была поддержана большинством ЦК РСДРП(б). Согласно документу, на заседании ЦК 24 (11) января 1918 года было принято следующее решение:

«Тов. Троцкий предлагает поставить вопрос: собираемся ли мы призывать к революционной войне? Ставится на голосование.

За – 2, против – 11, воздержался – 1.

Тов. Ленин предлагает поставить на голосование, что мы всячески затягиваем подписание мира. Ставится на голосование.

За – 12, против – 1.

Тов. Троцкий предлагает поставить на голосование следующую формулу: мы войну прекращаем, мира не заключаем, армию демобилизуем.

Ставится на голосование.

За – 9, против – 7»[44].

Сталин же в ходе данной дискуссии сначала возражал против формулы Троцкого, но на следующем заседании, 1 февраля (19 января) 1918 года признал: «Выход из нашего положения дала нам средняя точка зрения – позиция Троцкого»[45].

В советской историографии общепринятым было мнение, основанное на цитате из выступления Ленина на VII съезде РКП(б), что между Лениным и Троцким в конце января 1918 года, накануне отъезда Троцкого на переговоры в Брест, была заключена устная договоренность. Согласно ей, советская делегация на мирных переговорах, которую возглавлял Лев Давидович, согласится на подписание мира после предъявления немецкой стороной ультиматума о начале наступления, чего Троцкий не сделал. Однако существование этой договоренности никак не задокументировано, и есть основания полагать, что речь идет о заключении мира после начала немецкого наступления[46]. Когда же наступление началось, Троцкий воздержался при голосовании по вопросу о мире, поспособствовав победе ленинской позиции. При этом Троцкий заявил: «Вести революционную войну при расколе в партии мы не можем… При создавшихся условиях наша партия не в силах руководить войной… Доводы В.И. [Ленина] далеко не убедительны; если мы имели бы единодушие, могли бы взять на себя задачу организации обороны, мы могли бы справиться с этим… если бы даже принуждены были сдать Питер и Москву. Мы бы держали весь мир в напряжении. Если мы подпишем сегодня германский ультиматум, то мы завтра же можем иметь новый ультиматум. Все формулировки построены так, чтобы дать возможность дальнейших ультиматумов… С точки зрения международной, можно было бы многое выиграть. Но нужно было бы максимальное единодушие; раз его нет, я на себя не возьму ответственность голосовать за войну»[47].

Лучшим доказательством несостоятельности утверждений об «авантюризме» и «предательстве» Троцкого в ходе дискуссии о Брестском мире служит тот факт, что сразу после заключения мира он был назначен на пост народного комиссара по военным и морским делам. «Предатель» никогда не стал бы «министром обороны» в стране, где начиналась Гражданская война и нужно было с нуля строить армию.

Но вернемся к событиям 1917 года. Сталин после Февраля оказался в числе тех большевиков, кто не понял новой расстановки сил и выступил за критическую поддержку Временного правительства на данном этапе революции. В докладе на Петроградском партийном совещании большевиков в конце марта Сталин сказал:

«Роли поделились. Сов. Р. и С.Д. фактически взял почин революционных преобразований: С.Р. и С.Д. – революционный вождь восставшего народа, орган, контролирующий Временное Правительство. Временное же Правительство взяло фактически роль закрепителя завоеваний революционного народа. С.Р. и С.Д. мобилизует силы, контролирует Временное же Правительство – упираясь, путаясь, берет роль закрепителя тех завоеваний народа, которые фактически уже взяты им. Такое положение имеет отрицательные, но и положительные стороны: нам невыгодно сейчас форсировать события, ускоряя процесс откалывания буржуазных слоев, которые неизбежно впоследствии должны будут отойти от нас. Нам необходимо выиграть время, затормозив откалывание средне-буржуазных слоев, чтобы подготовиться к борьбе с Временным Правительством»[48].

В связи с этим в одной из своих статей описываемого периода Сталин выступал всего лишь за «давление на Временное правительство с требованием изъявления им своего согласия немедленно открыть мирные переговоры»[49]. В другом тексте, написанном по поводу выступления министра иностранных дел Милюкова о целях России в войне, от которого отмежевался министр юстиции Керенский, объявив слова Милюкова его «личным мнением», Сталин также выразил это примирительное отношение к Временному правительству:

«Или сообщение Керенского неверно, и тогда революционный народ должен призвать к порядку Временное правительство, заставив его признать свою волю.

Или Керенский прав, и тогда г. Милюкову нет места во Временном правительстве, – он должен уйти в отставку»[50].

Естественно, это расходилось с позицией Ленина, сразу же после революции в «Письмах из далека» выступившего против всякой поддержки рабочими и крестьянами Временного правительства, в пользу перехода всей власти в руки Советов[51].

Поддался Сталин и объединительным тенденциям описываемого периода, выступив за объединение с меньшевиками (кроме их правого крыла во главе с Плехановым, откровенных шовинистов). На том же партийном совещании по поводу объединительного предложения одного из видных меньшевиков Ираклия Церетели он говорил:

«Мы должны пойти. Необходимо определить наши предложения по линии объединения. Возможно объединение по линии Циммервальда – Кинталя… Без разногласий нет партийной жизни. Внутри партии мы будем изживать мелкие разногласия. Но есть один вопрос – объединять необъединимое невозможно. С теми, кто сходится на Циммервальде и Кинтале, т. е. кто против революционного оборончества, у нас будет единая партия. Это – демаркационная линия»[52].

То есть, в отличие от Ленина, Сталин считал возможным объединение не только левых, но и центристских элементов социал-демократии («каутскианцев»), выступавших против войны с позиций «социал-пацифизма». Именно последние имели преобладание на конференциях в Циммервальде и Кинтале, Ленин же и другие революционеры именовали себя «Циммервальдской левой»[53].

Впрочем, после приезда в Россию Ленина и опубликования «Апрельских тезисов» Сталин, в отличие от Каменева и ряда других большевиков, не настаивал на своих ошибках, встав на ленинскую позицию.

Данный эпизод в политической биографии Сталина объясняется тем фактом, что подобные взгляды в первые дни после Февраля были характерны для многих большевиков. Сталин не принадлежал к наиболее прозорливым революционерам и здесь, как и большинство из них, действовал по шаблону, не сумев сразу понять кардинального изменения обстановки, которая требовала отказа от ряда старых укоренившихся представлений.

Тем не менее Сталин оставался одним из лидеров партии большевиков, особенно его ценили в руководстве как специалиста по национальному вопросу. С апреля 1917 года Сталин входит в Бюро ЦК РСДРП(б) и в дальнейшем остается членом «узкого состава» большевистского руководства, принявшего впоследствии вид Политического бюро (Политбюро). На VI съезде партии летом 1917 года именно Сталину поручается основной доклад.

Примечательно высказывание Сталина в заключительном слове на данном съезде:

«Некоторые товарищи говорили, что, так как у нас капитализм слабо развит, то утопично ставить вопрос о социалистической революции. Они были бы правы, если бы не было войны, если бы не было разрухи, не были бы расшатаны основы народного хозяйства. К тому же нигде у пролетариата не было таких широких организаций, как Советы. В этом реальная основа постановки вопроса о социалистической революции у нас, в России»[54].

Автор одной из статей, написанной в годы позднего СССР, обличая Сталина, комментировал это так:

«По логике Сталина только война, разруха и расшатывание основ народного хозяйства сделали социалистическую революцию в России возможной и необходимой. Чем же, в таком случае, отличается постановка вопроса о победе социалистической революции в России у Сталина от тех, кто говорил, что Россия еще не доросла до социализма?»[55]

Перед нами интересный пример – «сталинский троцкизм» обвиняется с позиций «позднесоветского сталинизма». На самом деле данная фраза Сталина свидетельствует лишь о том, насколько в 1917 году даже твердые большевики-ленинцы были далеки от планов «полной победы социализма в одной стране», тем более такой отсталой, как Россия, раз уж они считали, что даже сама революция стала возможна лишь в силу особых обстоятельств, вызванных войной. В дальнейшем этот аспект будет замалчиваться в советской историографии, и из сталинских времен это замалчивание пойдет дальше, что и доказывает реплика вышеупомянутого автора.

Доказывается это и другим, более известным эпизодом на VI съезде. В резолюцию, содержащую слова «задачей этих революционных классов явится тогда напряжение всех сил для взятия государственной власти в свои руки и для направления ее, в союзе с революционным пролетариатом передовых стран, к миру и к социалистическому переустройству общества», будущий левый оппозиционер Е. Преображенский предложил внести поправку: «для направления ее к миру и при наличии пролетарской революции на Западе – к социализму».

Сталин возразил Преображенскому следующим образом: «Я против такой поправки. Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. До сих пор ни одна страна не пользовалась в условиях войны такой свободой, как Россия, и не пробовала осуществлять контроль рабочих над производством. Кроме того, база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас же рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства. Наконец, в Германии аппарат государственной власти действует несравненно лучше, чем несовершенный аппарат нашей буржуазии, которая и сама является данницей европейского капитала. Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего»[56].

Естественно, впоследствии советские историки изображали этот диалог как один из первых эпизодов будущей полемики 1920-х годов по поводу «социализма в отдельно взятой стране». Однако из контекста видно, что речь на VI съезде идет лишь о начале социалистического строительства. Сталин справедливо утверждает, что этому началу в силу сложившихся обстоятельств не помешает относительная отсталость страны, крестьянское большинство в ее населении.

Осенью 1917 года, в период подготовки Октябрьского восстания, Сталин вновь вступает в противоречие с Лениным, фактически беря под защиту Каменева и Зиновьева, выступивших против организации восстания на страницах газеты «Новая жизнь». По поводу резкого высказывания Ленина, считавшего, что Зиновьев и Каменев достойны исключения из партии, Сталин поместил в редактируемой им большевистской газете «Рабочий путь» заявление: «ОТ РЕДАКЦИИ. Мы в свою очередь выражаем надежду, что сделанным заявлением т. Зиновьева (а также заявлением т. Каменева в Совете) вопрос можно считать исчерпанным. Резкость тона статьи тов. Ленина не меняет того, что в основном мы остаемся единомышленниками»[57]. Впрочем, мнение Ленина по поводу Зиновьева и Каменева вообще не получило поддержки ЦК большевиков. Этот вопрос обсуждался на заседании ЦК РСДРП(б) 20 октября 1917 года. Как пишет Н. Капченко:

«На заседании произошла настоящая баталия. Одни решительно осуждали заявления Каменева и Зиновьева, но считали, что собрание членов ЦК неправомочно исключать их из числа членов партии и ЦК. Предложенную самим Каменевым отставку с поста члена ЦК принимают и вместе с тем обязывают обоих “штрейкбрехеров” не выступать ни с какими заявлениями против решений ЦК и намеченной им линии работы…

В начале обсуждения он (Сталин. – В.С.) заявил, что “предложение тов. Ленина должно быть разрешено на пленуме, и предлагает в данный момент не решать”»[58].

Затем в ходе заседания Сталин выразил следующую позицию: «Тов. Сталин считает, что К[аменев] и 3[иновьев] подчинятся решениям ЦК, доказывает, что все наше положение противоречиво; считает, что исключение из партии не рецепт, нужно сохранить единство партии; предлагает обязать этих двух тт. подчиниться, но оставить их в ЦК»[59].

Судя по всему, как и многие большевики, Сталин сомневался в успешном исходе восстания, оттого и не был склонен судить излишне строго поступок Каменева и Зиновьева. К тому же надо учитывать, что исключение двух очень известных большевистских вождей накануне восстания могло привести к расколу партии. Неслучайно и Ленин согласился на то, чтобы отложить обсуждение вопроса о поведении Каменева и Зиновьева, хотя они, вопреки запрету партии, продолжали публично отстаивать свои взгляды[60].

Весьма скромная роль Сталина в Октябрьском восстании вряд ли может ставиться ему в вину – он не был ярким оратором и вообще публичным политиком, не имел до этого никогда отношения и к военному делу. В октябрьские дни он решал относительно «мирные», но тем не менее важные задачи:

«В протоколах ЦК лаконично зафиксировано, что на заседании 21 октября (3 ноября), где он, кстати, был введен в состав Исполнительного комитета советов, Сталин выступил с рядом важных инициатив. Причем эти инициативы носили не какой-то отвлеченный и пропагандистский характер, а фактически были нацелены на решение коренных вопросов власти и издание соответствующих правовых актов намечавшегося к открытию Второго Всероссийского съезда советов. В протоколах читаем:

“Тов. Сталин предлагает подготовить доклады на темы:

1) о войне; 2) о власти; 3) о контроле; 4) о национальном вопросе; 5) о земле.

…Тов. Сталин предлагает послать в Москву товарища с требованием немедленного приезда московской делегации; наметить круг вопросов, по которым нужны тезисы:

О земле, о войне, о власти – поручить тов. Ленину.

О рабочем контроле – тов. Милютину.

О национальном вопросе – тов. Сталину.

Доклад о текущем моменте – тов. Троцкому”.

“Все это принимается”, – лапидарно констатируется в протоколах».

Как указывает Н. Капченко, «выдвинутые им предложения очерчивали основные пункты повестки дня открывавшегося съезда и даже в каком-то смысле намечали первые контуры персонального состава будущего нового большевистского правительства»[61].

В годы Гражданской войны Сталин продолжал оставаться одним из лидеров большевистской партии, руководившим как тыловой работой (Народным комиссариатом по делам национальностей), так и военными операциями. В эти же годы берет начало взаимная личная вражда Сталина и Троцкого, связанная, в частности, с разногласиями по поводу вопросов обороны Красной Армией Царицына, где действовал Сталин[62].

Последний даже косвенно примыкал к «военной оппозиции», выступавшей против Троцкого с позиций сохранения «партизанского» характера Красной Армии и большей осторожности в привлечении в нее «военспецов», то есть офицеров царской армии. Впрочем, как замечает Капченко, «верхом наивности полагать, что такому реалистически мыслящему человеку, каким не только слыл, но и являлся Сталин, было присуще непонимание столь простой истины, что новой власти нужна регулярная армия, а не партизанская вольница. Без железной дисциплины такую армию создать невозможно. Так что приписывать Сталину заведомо абсурдные идеи о противодействии созданию строго централизованной и хорошо дисциплинированной армии – значит рисовать заведомо извращенную и до предела примитивную картину.

Но что его, так сказать, духовно роднило с представителями оппозиции, так это критика в адрес Троцкого, неприятие методов руководства военным делом со стороны последнего. Здесь сказывались не только личная неприязнь к Троцкому, но и принципиальное несогласие с его методами проведения в жизнь выработанной партией политики в военных вопросах. Чего здесь было больше – личной антипатии или разногласий по принципиальным вопросам? Видимо, одно сочеталось с другим и накладывалось друг на друга»[63].

И Троцкий, и Сталин по итогам Гражданской войны подошли к началу мирного строительства авторитетными вождями, ближайшими помощниками Ленина. А также главными претендентами на роль лидера первого рабочего государства в случае смерти Владимира Ильича.

Наследие Ленина

Последний период политической деятельности Ленина неразрывно связан с начавшейся впоследствии борьбой между его преемниками, прежде всего между Сталиным и Троцким. Как свидетельствуют документы, Ленин весьма неоднозначно относился к ним обоим.

В 1920–1921 годах произошло известное столкновение Ленина с Троцким в ходе так называемой дискуссии о профсоюзах. Выступая против проектов Троцкого по милитаризации труда, огосударствления профсоюзов, Ленин сделал немало, чтобы ослабить влияние сторонников линии Троцкого. По иронии судьбы, именно опровергая позицию Троцкого, Ленин произнес свои знаменитые слова, которые впоследствии так часто будет приводить левая оппозиция в борьбе со сталинским большинством ЦК: «…Т. Троцкий тут же делает со своей стороны ошибку. У него выходит, что защита материальных и духовных интересов рабочего класса не есть роль профсоюзов в рабочем государстве. Это ошибка. Тов. Троцкий говорит о “рабочем государстве”. Позвольте, это абстракция. Когда мы в 1917 году писали о рабочем государстве, то это было понятно; но теперь, когда нам говорят: “Зачем защищать, от кого защищать рабочий класс, так как буржуазии нет, так как государство рабочее”, то тут делают явную ошибку. Не совсем рабочее, в том-то и штука. Тут и заключается одна из основных ошибок т. Троцкого… государство у нас рабочее с бюрократическим извращением. И мы этот печальный, – как бы это сказать? – ярлык, что ли, должны были на него навесить… Наше теперешнее государство таково, что поголовно организованный пролетариат защищать себя должен, а мы должны эти рабочие организации использовать для защиты рабочих от своего государства и для защиты рабочими нашего государства»[64].

То есть Троцкий в данном вопросе вновь проявил определенный схематизм, недостаток диалектики в анализе социальной действительности. Хотя надо отметить, что главный удар на X съезде РКП(б), где произошли кульминационные события «дискуссии о профсоюзах», был нанесен Лениным по противоположному от Троцкого уклону – «Рабочей оппозиции» во главе со Шляпниковым и Коллонтай. В отличие от них Троцкий не был обвинен в уклонизме и впоследствии был солидарен со всем руководством партии в осуждении как «Рабочей оппозиции», так и других ультралевых групп в партии.

Левая оппозиция в партии большевиков, критиковавшая отрыв верхов партии от масс, материальное расслоение и вообще компромиссы со старым миром, появилась уже через несколько месяцев после Октября. Первоначально – в виде фракции «левых коммунистов», не только выступавших против Брестского мира, но и ратовавших за немедленную национализацию всей экономики, а также принявших в штыки меры большевистского руководства по созданию постоянной армии и укреплению трудовой дисциплины на предприятиях[65]. Затем роль левой оппозиции взяла на себя «Группа демократического централизма» и «Рабочая оппозиция», а также нелегальная «Рабочая группа» во главе с Гавриилом Мясниковым, имевшим в начале 1920-х годов немалое влияние в пермской партийной организации[66].

Все эти группы выступали против ряда реально существовавших негативных явлений в Советской России и, в частности, в партии, однако предлагавшаяся альтернатива была несостоятельной. Ультралевые требовали немедленного введения в разрушенной неграмотной стране, находившейся во враждебном окружении, «прямой демократии», непосредственного управления широких масс. Это было полное игнорирование условий, утопический подход, выражавший своего рода «головокружение от успехов» периода Гражданской войны и ожидания скорой мировой революции. Так, в Манифесте «Рабочей группы» говорилось:

«Все пойдет прахом, если пролетариат не станет во главе производства и не сумеет организовать его. Реки слез и крови, горы трупов, неописуемые страдания, вынесенные пролетариатом за время революции, будут только удобрением почвы, на которой возродится капитализм, на котором вырастет эксплуататорский мир, мир угнетения человека человеком, если пролетариат не овладеет производством, не покорит, не подчинит своему влиянию всю мелкобуржуазную стихию. В лице крестьянина и кустаря, путем замены материальной основы производства.

Советы Рабочих Депутатов, ковавшие когда-то единую волю пролетариата в борьбе за власть, победили на фронте гражданской войны, на фронте политическом, но, победивши, сами ослабели настолько, что теперь приходится говорить не об улучшении Советов, а об организации их.

Организовать Советы на всех национализированных фабриках и заводах для решения новой великой задачи, для организации того мира счастья, за который пролито столько крови.

Пролетариат ослаб. Основа силы его – крупное производство – находится в плохом положении, но чем слабее силы пролетариата, тем больше единства, спайки и организации должно проявить. Совет Рабочих Депутатов – это та форма организации, которая показала свою чудодейственную силу и не только покорила под ноги пролетариата врагов и супостатов его в России, но поколебала господство поработителей во всем мире, поставила под удар социалистической революции весь капиталистический и угнетательский строй.

Эти же Советы Рабочих Депутатов, встав во главе производства, во главе управления фабриками и заводами, кроме того, что вовлекут широчайшие пролетарские и полупролетарские массы к решению задач, стоящих перед ним, они сумеют повернуть не на словах, а на деле весь государственный аппарат лицом к производству»[67].

Авторы подобных деклараций желали немедленно прыгнуть в «царство свободы», не понимая необходимости профессионального, основанного на науке управления экономикой и всем государством. Для этого и нужна та самая «бюрократия», то есть слой управленцев, пока не созданы условия для отмирания государства и перехода к общественному самоуправлению. Последнее возможно лишь в условиях бесклассового коммунистического общества, в масштабах всего мира. Руководство социалистического государства, естественно, обязано стремиться к этому, однако, кроме ревизионизма, бывают и объективные препятствия для быстрого продвижения к коммунизму.

В условиях Советской России 1920-х годов рецепты «леваков» привели бы лишь к развалу централизованной экономической организации и подъему контрреволюции, тем более что тот же Мясников выступал за неограниченную свободу слова, в том числе и буржуазной пропаганды[68].

Некоторые левые группы в этот период даже пытались превратиться в отдельные партии, оппозиционные «переродившейся», по их мнению, РКП(б). Самый известный пример этому – группа В. Панюшкина, объявившая себя в 1921 году «Рабоче-крестьянской социалистической партией». Как пишет историк С. Пирани, «первый манифест этой группы клеймил идеологическое и организационное разложение РКП(б) вследствие “засилья чуждого рабочим элемента”, ответственного за “зло, вакханалию прожектерства, протекционизма и просто жульничества, хлестаковщину всех сортов и видов”. Все это вынудило покинуть партию “многих честных товарищей рабочих, не пожелавших с этим мириться”. Введение НЭПа привело Панюшкина к выводу, что руководство партии передало власть, завоеванную рабочими в октябре 1917 г., “в замаскированном виде” обратно в руки буржуазии, и в марте 1921 г., накануне своего выхода из партии, он осудил “декреты в пользу капиталистов, помещиков и буржуазии”, имея в виду решения Совнаркома о продовольственном налоге и снятии некоторых торговых ограничений»[69].

То есть налицо крайне примитивные и неверные представления о ситуации в РСФСР, порожденные эмоциональным неприятием любых уступок капитализму. Выражение подобных взглядов в рамках партии в то время допускалось как элемент партийной демократии, и это было абсолютно верно – неправильные взгляды критиковались, их носителей старались переубедить, а не репрессировать. Однако группа Панюшкина пошла гораздо дальше, называя себя отдельной партией и ведя агитацию против РКП(б) как таковой:

«Она набрала 200–300 членов и обзавелась помещением в центре Москвы, где проводились собрания партийцев, в которых участвовали в среднем около 80 чел. Она направляла агитаторов на предприятия и организовывала большие конференции с участием рабочих и солдат, на которых стремилась вовлечь в дискуссию большевиков. 7 июня в помещении РКСП была проведена облава. По меньшей мере 18 человек было арестовано, Панюшкин и другие попали в тюрьму или были сосланы в административную ссылку»[70].

Как выяснил современный исследователь, РКСП даже имела контакты с эсеровской Донской повстанческой армией[71]. Интересный пример того самого «синдрома Кронштадта», который впоследствии сыграл большую роль в подавлении любой оппозиции в партии. Любая оппозиционная группа рассматривалась как потенциальный союзник антисоветских сил, и повод к этому давали реальные случаи, когда оппозиционеры-коммунисты объективно начинали помогать контрреволюции. Кроме поддержки частью кронштадтских коммунистов мятежа в марте 1921 года, сходным образом вели себя и группы, подобные РКСП.

Впрочем, репрессии даже против такой действительно «антипартийной» деятельности со стороны бывших членов РКП(б) были в начале 1920-х, если дело не доходило до вооруженной борьбы, очень мягкими. В частности, Панюшкин уже в декабре 1921 года встретился с Лениным, признал свои ошибки и был восстановлен в партии. Интересно, что, как и почти все бывшие оппозиционеры, будучи репрессированным в 1937 году, Панюшкин и тогда отделался всего лишь заключением в лагерь, в отличие от расстрелянного большинства оппозиционеров более позднего времени, имевших куда более близкие к «общепартийным» взгляды и пытавшихся действовать в рамках сохранения единой партии (даже после исключения из нее), подобно основной части Объединенной оппозиции 1926–1927 годов.

Тем не менее по отдельным вопросам критика ультралевых признавалась справедливой партийным руководством и учитывалась[72]. При том что Ленин вел борьбу с носителями ультралевых настроений, в частности, «Рабочая оппозиция» на X съезде партии была справедливо названа анархо-синдикалистским уклоном. Троцкий в тот период полностью поддерживал Ленина в борьбе с «леваками». В 1922 году именно он оппонировал «Рабочей оппозиции» по поводу ее фракционного обращения к Коммунистическому Интернационалу, сделанного накануне XI съезда РКП(б). «Рабочая оппозиция» заявляла, что в РКП(б) проникает буржуазная стихия, а рабочие в ее рядах составляют лишь 40 %:

«Руководящие центры ведут непримиримую борьбу против всех, особенно пролетариев, позволяющих себе иметь свое суждение… Силы партийной бюрократии, пользуясь своим положением и властью, игнорируют решения съездов о проведении в жизнь начал рабочей демократии»[73].

Для разбора этих весьма жестких обвинений Коминтерном была создана специальная комиссия в составе Коларова (председатель), Кашена, Крейбиха, Террачини, Фриса, Мак-Мануса и Цеткин, признавшая несостоятельными доводы «Рабочей оппозиции». С защитой линии ЦК перед Коминтерном выступали Троцкий и Зиновьев.

На том же X съезде была принята знаменитая резолюция «О единстве партии», затем сыгравшая важную роль во внутрипартийной борьбе. Резолюция разумно запретила фракционное дробление партии в условиях отчаянного положения разрушенной войной Советской России, находившейся под угрозой внутренней и внешней контрреволюции. Однако слабым местом данного партийного решения стало отсутствие подробного определения, что же такое фракция и где кончается внутрипартийная дискуссия, предусмотренная системой партийной демократии (о необходимости которой было заявлено на съезде, как, впрочем, и на других мероприятиях партии большевиков описываемого периода), и начинается запрещаемая фракционная деятельность. Впоследствии это привело к произволу партийного руководства, когда любую группу несогласных с партийным курсом стало возможным объявлять фракцией и расправляться с ней административными мерами, не позволяя несогласным довести свое мнение до широких масс. Этим пользовалась в острые моменты как сталинская верхушка, так и позднее, в ходе внутрипартийной борьбы после смерти Сталина, хрущевская: «антипартийная группа Молотова – Маленкова – Кагановича» также обвинялась хрущевцами в нарушении резолюции «О единстве партии»[74].

Последствием разногласий Ленина и Троцкого в ходе «дискуссии о профсоюзах» стал вывод ряда видных сторонников Троцкого из руководства партии. Во многом за счет Троцкого произошел значительный рост влияния Сталина:

«Из прежнего состава Политбюро был выведен Крестинский, он также утратил свои посты в Оргбюро и в Секретариате. Вместо Крестинского в члены ПБ был введен Зиновьев, бывший до сего времени лишь кандидатом. Крупную перетряску претерпело и Оргбюро, из которого были выведены сторонники Троцкого и другие члены, явно не продемонстрировавшие свою лояльность Ленину во внутрипартийной борьбе, особенно в период дискуссии о профсоюзах. Они были заменены другими, вполне лояльными Ленину (да и Сталину) людьми.

Однако особо следует отметить полную реорганизацию Секретариата, все прежние члены которого – Крестинский, Преображенский и Серебряков – рьяные сторонники Троцкого – были из него выведены и заменены В.М. Молотовым, Е.М. Ярославским и В.М. Михайловым. Первые два были людьми, полностью ориентировавшимися на Сталина, т. е. фактически ставленниками Сталина»[75].

На Сталина Ленин мог положиться как на человека, не проявившего идейных шатаний в ходе Гражданской войны и в сложный период перехода к НЭПу. В апреле 1922 года Сталин занимает вновь созданный пост Генерального секретаря ЦК РКП(б). Он делает немало для наведения организационного порядка в партии, сильно выросшей в численности за годы Гражданской войны. Каждый партиец был поставлен на строгий учет, создана централизованная система подбора кадров. Учетно-распределительный отдел ЦК, работавший под руководством Сталина, разрабатывал типовые характеристики для партийцев, занимавших ответственные должности. Причем изучались партийные работники очень подробно. Например,

«статья “Скрытые мотивы участия в движении РКП” допускала следующие варианты ответа: идейный классовый представитель; удовлетворение работой; тщеславие; мелкие личные выгоды; личное благополучие. Статья об отношении к директивам и дисциплинированности предполагала следующие варианты: подчиняется с улыбкой; подчиняется скрепя сердце; волынит, но подчиняется; саботирует; не подчиняется. Статья об умении отстаивать свои убеждения допускала такие варианты: настойчивый; твердый; легко уступает; слабохарактерный; безличный. Ум человека мог быть оценен таким образом: быстрый и изобретательный; находчивый; угловат и тяжеловат; неповоротлив; тупой. Восприимчивость к знаниям предполагалось оценить по следующей схеме: не знает, что знает; знает, что знает; знает, что не знает; не знает, что не знает; не хочет знать, что не знает (невежда). Статья об умении руководить работой и людьми допускала следующие варианты ответа: вождь; хороший руководитель; слабый руководитель; шляпа; люди управляют. Кроме перечисленного, данная характеристика предполагала статьи для оценки устойчивости партубеждений, интереса к марксизму, подхода к людям, критического отношения к самому себе, образа жизни, способности увязывать свою работу с другими задачами, способности планировать и систематизировать работу и т. д.»[76].

Сталин находил необходимым, как он выразился на XII съезде РКП(б), «каждого работника изучать по косточкам». Сосредоточив в своих руках информацию о партийных кадрах и полномочия по их распределению, Сталин сразу же приступает к активным действиям.

В 1922–1923 годах происходит массовая ротация партийных руководителей на местах. Так, за этот период в РСФСР по инициативе секретариата ЦК РКП(б) было снято 110 ответственных секретарей губкомов и обкомов, 99 заведующих организационным отделом губкомов-обкомов. Часть из них получила другие посты в партии, но более 50 % руководящей партийной работой в дальнейшем не занимались. Сняты были, конечно, и такие руководители, которые не справлялись с работой вследствие болезней или отсутствия способностей, замеченные в создании местных группировок и т. д. Однако одновременно постов лишались и критики политики ЦК, то есть участники «Рабочей оппозиции» и «Группы демократического централизма». Неслучайно в дальнейшем некоторые из снятых с должностей в этот период партийцев были участниками левой оппозиции, вновь назначенные же в основном оказались твердыми сторонниками большинства[77]. Затем, когда внутрипартийная борьба была в разгаре, руководители, выступившие на стороне оппозиции, как правило, сразу же снимались и часто перебрасывались в другие регионы, что не позволяло им «укорениться», развернуть пропаганду оппозиционных взглядов. Так, когда в январе 1924 года в ходе дискуссии большинство партийных ячеек Челябинского округа поддержали оппозицию и такое же решение принял пленум окружного комитета РКП(б), наряду с пропагандистским воздействием ЦК прибегнул и к организационным мерам. Из Челябинска были отозваны оппозиционные члены бюро окружкома, а также полностью изменен состав некоторых райкомов партии и окружкома РКСМ[78].

Одновременно в первый период пребывания Сталина на должности генерального секретаря были сменены и многие руководители губернских отделов ГПУ, что также во многом обеспечило лояльность Сталину советских спецслужб в ходе фракционной борьбы в партии[79].

Все эти действия нельзя назвать самоуправством Сталина – естественно, кадровая политика до отхода Ленина от работы контролировалась лидером большевиков и он в целом одобрял сталинские решения. Однако вскоре между Сталиным и Лениным возникают разногласия, способствовавшие сближению Троцкого с Лениным в конце 1922 – начале 1923 года.

Касались эти разногласия в первую очередь национального вопроса, признанным знатоком которого считался Сталин. Он выступил против Ленина по проблеме строительства Советского Союза, декларация об образовании которого была принята 30 декабря 1922 года. Сталин отстаивал не федерацию союзных республик, а вхождение республик в состав России (РСФСР) на правах автономии. То есть более централизованную структуру, которая сосредоточила бы в Москве практически все полномочия. При этом взгляды Ленина Сталин в письме членам Политбюро объявил «национальным либерализмом»[80]. В эти же месяцы вспыхнул конфликт между Сталиным, Орджоникидзе и Дзержинским, с одной стороны, и рядом руководителей Советской Грузии (Мдивани, Махарадзе, Окуджава) – с другой. Касались они, в первую очередь, статуса Грузинской ССР – ее руководители выступали против создания Закавказской Федерации, за включение Грузии в СССР напрямую и за широкие полномочия местных республиканских властей в ущерб союзному центру. Сталин и его сторонники в ответ обвинили оппонентов в «национал-уклонизме»[81].

Ленин выступил на стороне грузинских руководителей, жестко осудив Сталина, Орджоникидзе и Дзержинского за их поведение. В своей статье «К вопросу о национальностях или автономизации» лидер большевиков писал:

«Я уже писал в своих произведениях по национальному вопросу, что никуда не годится абстрактная постановка вопроса о национальностях вообще. Необходимо различать национализм нации угнетающей и национализм нации угнетенной. Национализм большой нации и национализм нации маленькой.

По отношению ко второму национализму мы, националы большой нации, почти всегда оказываемся виноватыми в бесконечном количестве насилия и даже больше того – незаметно для себя совершаем бесконечное количество насилий и оскорблений. Стоит только припомнить мои волжские воспоминания о том, как у нас третируются инородцы. Как поляка называют не иначе как “полячишка”, как татарина высмеивают не иначе как “князь”, как украинца не иначе как “хохол”, грузин и вообще кавказских инородцев – как “кавказский человек”.

Поэтому интернационализм со стороны угнетающей, или так называемой великой, нации (хотя великой только своими насилиями, великой только как держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства нации, но и в таком равенстве, которое сокращает со стороны нации угнетающей, нации большой то неравенство, которое складывается в жизни фактически. Кто не понял этого – тот решительно не понимает пролетарского отношения к национальному вопросу, тот остается, в сущности, на точке зрения мелкобуржуазной и поэтому не может не скатываться ежеминутно к буржуазной точке зрения. Что важно для пролетариата? Для пролетариата не только важно, но существенно необходимо обеспечение его максимумом доверия в пролетарской классовой борьбе. Что нужно для этого? Для этого нужно не только формальное равенство, для этого нужно возместить так или иначе своим обращением или своими уступками по отношению к инородцам то недоверие, ту подозрительность, те обиды, которые в историческом прошлом нанесла ему правящая великодержавная нация. Я думаю, что для большевика, для коммуниста разъяснять это дальше не приходится, и я думаю, что в данном случае по отношению к грузинской нации мы имеем типичный пример того, что сугубая осторожность, предупредительность и уступчивость требуется с нашей стороны истинно пролетарским отношением к делу.

Тот грузин, который пренебрежительно относится к этой стороне дела и обвиняет других в “социал-шовинизме” (тогда как он сам является настоящим не только “социал-шовинистом”, но и грубым великодержавным держимордой), тот грузин, в сущности, нарушает интересы пролетарской классовой солидарности, потому что ничто так не задерживает развития и упрочения пролетарской классовой солидарности, как национальная несправедливость, и ни к чему так не чутки обиженные нации, как к чувству равенства и к нарушению этого равенства своими товарищами пролетариями.

Вот почему в данном случае лучше пересолить в сторону уступчивости и мягкости к национальным меньшинствам, чем недосолить»[82].

Таким образом, Ленин весьма недвусмысленно, может быть, даже излишне жестко, заявил о недопустимости уступок какому бы то ни было русскому патриотизму, возрождению «имперщины» под красным флагом. Вопрос этот затем был весьма болезненным весь советский период истории – тенденция к великодержавному уклону сохранилась и с середины 30-х по ряду причин значительно усилилась[83], помогая националистам нерусских наций поддерживать миф о «большевиках как продолжателях русской имперской традиции», являющийся ныне одним из краеугольных камней антикоммунистической пропаганды буржуазных республик, появившихся на обломках СССР. Хотя политика Сталина в этом вопросе, при всех уступках патриотизму, продолжала в целом наследовать ленинскому курсу. Так, в государственном устройстве СССР продолжалось строительство национальных республик, число которых при Сталине достигло пятнадцати (а в период с 1940 по 1956 год – шестнадцати).

Так, в государственном устройстве СССР продолжалось строительство национальных республик, число которых при Сталине достигло пятнадцати (а в период с 1940 по 1956 год – шестнадцати).

Интересно, что последним документом, подписанным Лениным в марте 1923 года, накануне очередного инсульта, который окончательно лишил его работоспособности, является письмо с выражением сочувствия грузинским оппонентам Сталина[84].

В этот же период Ленин, по свидетельству Троцкого, прямо предложил ему блок для борьбы против Сталина и тех, кто его поддерживал[85]. Вне зависимости от того, был ли такой разговор в реальности, блок Ленина с Троцким в эти месяцы действительно наметился: кроме вышеописанного вопроса, солидарность Ленина с Троцким выразилась также по вопросам о придании законодательных функций Госплану, о реорганизации Рабкрина в связи с неудовлетворительностью его работы[86]. По обоим этим вопросам Ленин ранее оппонировал Троцкому, в частности, в вышеупомянутом «Ответе на замечания, касающиеся работы замов».

Видимо, блок должен был стать аналогом «антитроцкистского» блока периода «дискуссии о профсоюзах». Конечно, не надо преувеличивать значение всех этих событий, которое нынешние троцкисты порой трактуют как полный разрыв Ленина со Сталиным и назначение Троцкого своим преемником. Ситуация показывает, что Ленин весьма взвешенно относился к своим ближайшим соратникам, видя как их достоинства, так и недостатки, и не считал кого-то способным стать вождем единолично. Именно это отношение выразилось в «Письме к съезду», документе, часто называемом «Завещанием Ленина». Приведем широко известный отрывок из данного документа:

«Я думаю, что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними, по-моему, составляют большую половину опасности того раскола, который мог бы быть избегнут и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение числа членов ЦК до 50, до 100 человек.

Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела.

Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу, и если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может наступить неожиданно.

Я не буду дальше характеризовать других членов ЦК по их личным качествам. Напомню лишь, что октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не являлся случайностью, но что он также мало может быть ставим им в вину лично, как небольшевизм Троцкому»[87].

То есть Ленин однозначно выделил Сталина и Троцкого как двух основных руководителей партии после него самого, дав им обоим противоречивые характеристики и особенно подчеркнув, что необходимо создать механизм, который обеспечил бы слаженную совместную работу всех лидеров партии. Примечательно и замечание Ленина по поводу того, что Троцкому нельзя теперь ставить в вину небольшевистское прошлое – отбрасывание этого указания сыграло важную роль в борьбе сталинцев против Троцкого.

В добавлении к письму прозвучало знаменитое указание Ленина относительно Сталина: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.»[88]. Необходимо отметить, что если бы Ленин, как уверяют многие троцкисты, действительно считал Сталина угрозой для партии, то он, без сомнения, так и написал бы, прямо указав немедленно лишить Сталина занимаемого поста, и назвал бы того, кто должен занять место Сталина. Формулировка же Ленина весьма осторожна и свидетельствует о том, что, имея к Сталину претензии, вождь большевиков не видел ему адекватной замены.

Впрочем, все написанное Лениным в данном письме не возымело никакого эффекта. Уже в последние месяцы его жизни, в условиях неучастия Ленина в работе партии, начинается борьба между руководителями РКП(б), приведшая в конечном итоге к гибели почти всех упомянутых в «Завещании», кроме победителя – И.В. Сталина. Справедливости ради, политика «криминализации» любой критики руководства была начата будущим оппозиционером Г. Зиновьевым, объявившим на XII съезде РКП(б) в 1923 году, что таковая критика, в том числе слева, в любом случае объективно является меньшевистской[89].

Тогда же, в период болезни Ленина, в борьбе против ультралевых впервые начали систематически применяться репрессии – арестовывались члены «Рабочей группы» и «Рабочей правды», призывавшие советских рабочих к забастовкам[90]. Ранее фракционерам, если они ограничивались только действиями в рамках партии, грозило максимум исключение из нее. Репрессировались лишь группы, подобные РКСП, прямо противопоставлявшие себя РКП(б), и таких эпизодов было совсем немного. Разгром же ультралевых в 1923 году позже стал прецедентом, на который ссылалось сталинское большинство партии, начавшее репрессии против сторонников «Объединенной оппозиции», когда любая критика политики руководства в рамках партийной программы де-факто стала считаться не просто «оппортунизмом», но и преступлением. В октябре 1927 года, на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), Сталин вспомнил о «леваках» именно с целью обосновать преследования оппозиционеров:

«Говорят об арестах исключенных из партии дезорганизаторов, ведущих антисоветскую работу. Да, мы их арестовываем и будем арестовывать, если они не перестанут подкапываться под партию и Советскую власть. (Голоса: “Правильно! Правильно!”)

Говорят, что история нашей партии не знает таких примеров. Это неправда. А группа Мясникова? А группа “Рабочей правды”? Кому не известно, что члены этих групп арестовывались при прямой поддержке со стороны Зиновьева, Троцкого и Каменева? Почему можно было арестовывать исключенных из партии дезорганизаторов года три-четыре тому назад, а теперь нельзя этого делать, когда некоторые бывшие члены троцкистской оппозиции доходят до прямой смычки с контрреволюционерами?»[91]

Прежний относительно демократический курс Ленина на недопустимость репрессий против инакомыслящих партийцев[92] не удержался с отходом Ленина от работы и в силу объективной ситуации в стране и партии. Историк Б. Колоницкий в своей статье «Красные против красных» пишет:

«…удивительная способность Красной армии заключать военно-политические союзы и инкорпорировать – хотя бы на время – части и соединения былых противников становилась важным источником силы красных.

Правда, это же обстоятельство очень существенно повлияло на формирование советского политического сознания. Гражданская война показала, что сегодняшний союзник может оказаться завтра врагом, восхваляемый пропагандой красный герой легко превращается в противника. Советские активисты, обличающие влияние “буржуазии”, могут под красным флагом поднять мятеж против новой государственности: революционная символика и риторика, получившие в новой России официальный статус, легко могли быть использованы для политической мобилизации при организации протестных акций»[93].

Это, на наш взгляд, важное замечание относительно понимания дальнейших событий. После вынужденной расправы с бывшими союзниками (левыми эсерами, анархистами-махновцами) и однопартийцами (меньшевиками) у большей части членов РКП(б) не было никакого «барьера» против ожесточенной борьбы и с соратниками по нынешней партии, вплоть до их физической ликвидации. Всю внепартийную оппозицию, даже левую, в условиях НЭПа и угрозы новой интервенции РКП(б) вынуждена была ликвидировать. Новый виток противоречий внутри страны вызвал раскол уже в самой большевистской партии.

В итоге Российская социалистическая революция повторила судьбу Французской буржуазной революции: после разгрома белогвардейцев на полях сражений, в условиях отсутствия вооруженной поддержки извне (в данном случае – со стороны европейского пролетариата) и сохранения опасности внешней и внутренней контрреволюции среди большевиков началось размежевание по поводу дальнейшего развития Советской республики, за считаные годы перешедшее в стадию репрессий против проигравших соратников, а потом и их уничтожения.

Первый этап борьбы

Период внутрипартийной борьбы в РКП(б) вокруг путей дальнейшего развития СССР после смерти Ленина занял шесть лет, с осени 1923-го по осень 1929 года. Его можно разделить на следующие этапы.

1. Противостояние Троцкого и его сторонников, с одной стороны, и большинства Политбюро – с другой, во главе со Сталиным, Зиновьевым и Каменевым («триумвиратом») – осень 1923 – начало 1925 года.

2. Столкновение «новой оппозиции» (Зиновьев, Каменев) со сторонниками Сталина и сторонниками Бухарина, находившимися в блоке, при нейтралитете группы Троцкого – весна 1925 – начало 1926 года.

3. Кульминация внутрипартийной борьбы – левая оппозиция (Троцкий, Зиновьев, Каменев) против относительно правого сталинско-бухаринского блока – весна 1926 – конец 1927 года.

4. Разворот сталинской группы влево и разгром правого уклона (Бухарин, Рыков, Томский) – начало 1928 – осень 1929 года.

Начало борьбе было положено в октябре 1923 года, когда Троцкий, а также группа видных большевиков («Письмо 46-ти») подвергли критике ряд негативных моментов в политике руководства партии. Критика касалась как экономического положения в стране («ножниц цен» и других проблем новой экономической политики), так и вопроса о внутрипартийной демократии (вставшего в связи с монополизацией власти в отсутствие Ленина фракцией Сталина – Зиновьева – Каменева и их сторонников). В частности, в «Заявлении 46-ти» указывалось:

«Хозяйственный кризис в Советской России и кризис фракционной диктатуры в партии, в случае если бы создавшееся положение не было в ближайшем будущем радикально изменено, нанесут тяжелые удары рабочей диктатуре в России и российской коммунистической партии. С таким грузом на плечах диктатура пролетариата в России и гегемон ее – РКП не могут не войти в полосу надвигающихся новых мировых потрясений иначе, чем с перспективой неудач по всему фронту пролетарской борьбы. Разумеется, было бы на первый взгляд самым простым решить вопрос в том смысле, что сейчас ввиду всей обстановки нет и не может быть места для постановки вопроса об изменении партийного курса, постановки в порядок дня новых и сложных задач и пр. и пр. Но совершенно очевидно, что такая точка зрения была бы позицией казенного закрывания глаз на действительное положение, так как вся опасность в том и состоит, что действительного идейного и действенного единства – перед лицом исключительно сложной внутренней и внешней обстановки – нет. В партии ведется борьба тем более ожесточенная, чем более глухо и тайно она идет. Если мы ставим перед ЦК этот вопрос, то именно для того, чтобы дать скорейший и наименее болезненный выход раздирающим партию противоречиям и немедленно поставить партию на здоровую основу. Реальное единство в суждениях и действиях необходимы. Надвигающиеся испытания требуют единодушного, братского, совершенно сознательного, исключительно активного, исключительно сплоченного действия всех членов нашей партии. Фракционный режим должен быть устранен, и это должны сделать в первую очередь его насадители: он должен быть заменен режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии.

Дабы реализовать все вышеизложенное и принять необходимые меры к выходу из хозяйственного, политического и партийного кризиса, мы предлагаем ЦК как первый и неотложный шаг созвать совещание членов ЦК с наиболее видными и активными работниками, с тем чтобы список приглашенных включил в себя ряд товарищей, имеющих взгляды на положение, отличные от взглядов большинства ЦК»[94].

Следует отметить, что оппозиция не имела каких-то единых рецептов излечения названных ею болезней. Симптоматично, что некоторые из подписавших заявление вскоре отошли от оппозиции и стали сторонниками Сталина (Бубнов, Осинский). Однако выступление оппозиции явилось началом дискуссии по фундаментальным вопросам развития СССР.

Критика Троцкого и его сторонников во многом повторяла претензии ультралевых, хотя, естественно, не скатывалась в анархизм и буржуазную демократию в духе Мясникова. Неслучайно среди подписантов были и участники «Группы демократического централизма». Впрочем, впоследствии Троцкий разошелся с децистами и продолжал критику в их адрес (прежде всего за утверждение об уже состоявшемся буржуазном перерождении Советской власти) даже после разгрома всех оппозиционных группировок[95].

Наличие кризисных явлений в партии в этот период еще до начала дискуссии признал и такой сторонник большинства, как глава ОГПУ Феликс Дзержинский, заявивший на пленуме ЦК РКП(б) в сентябре 1923 года: «Мы видим, что основная причина, вызывающая недовольство рабочих, находящее известное выражение и выраженное именно оппозиционно по отношению к Советскому государству, – это оторванность наша от низовых ячеек и низовых ячеек от масс»[96].

В ходе возникшей полемики, которая велась в том числе на страницах советской прессы, Троцкий написал свою знаменитую работу «Новый курс». Добросовестное изучение этой работы показывает, что ряд изъянов системы диктатуры пролетариата в СССР, которые просуществовали затем вплоть до его гибели, Троцкий подметил очень точно. В частности, это касается вышеупомянутого вопроса о фракциях, ведь злоупотребление партийного руководства обвинением во «фракционности» было уже налицо. Троцкий писал:

«Резолюция ЦК прямо говорит, что бюрократический режим в партии является одним из источников фракционных группировок. Вряд ли эта истина нуждается сейчас в доказательствах. Старый курс был очень далек от “развернутой” демократии, и однако же он нимало не уберег партию не только от нелегальных фракционных образований, но и от того взрыва дискуссии, который сам по себе – смешно было бы закрывать на это глаза! – чреват образованием временных или длительных группировок. Для предотвращения этого требуется, чтобы руководящие партийные органы прислушивались к голосу широких партийных масс, не считали всякую критику проявлением фракционности и не толкали этим добросовестных и дисциплинированных партийцев на путь замкнутости и фракционности»[97].

Вся история РКП(б) – ВКП(б) – КПСС в дальнейшем показала, что насильственно организованное показное единомыслие не ведет к реальному единству партии. Борьба группировок попросту загоняется под ковер, становится чисто аппаратной, скрытой от взглядов широких масс. Такой была впоследствии борьба в руководстве партии в последние годы жизни Сталина (между группами Маленкова, Берии, Жданова и т. д.), вырвавшаяся наружу после его смерти. То же самое происходило и в дальнейшем, причем рядовые члены партии и беспартийные были все более отчуждены от «большой политики», для них существовали лишь пропагандистские декларации про «монолитное единство». Например, в 1964 году они были уверены, что Хрущев снят с должности по состоянию здоровья[98]. Таким образом, Троцкий и его сторонники предприняли попытку избежать подобной перспективы, правда, альтернатива формулировалась в самом общем виде и вряд ли имела шансы на победу.

Также ценным является верное замечание Троцкого относительно неизбежности разногласий в партии по поводу вновь возникающих вопросов, несостоятельности причисления к «фракции» любой группы, несогласной с большинством по тем или иным моментам: