Помоги проекту - поделись книгой:
Всякий, кто хоть немного знает русскую историю, легко сможет оценить аргументы Гайдара. Вполне естественно для бывших министров говорить о том, что при них курс был верным, а после их отставки правительство забрело в дебри бюрократизма, неэффективности и «номенклатурности». Но людям, возглавившим правительство после отставки Гайдара в 1993 г., тоже было что на это ответить. В отличие от «идеологов-романтиков» они — профессионалы, знающие реальную технику управления. И именно их методы соответствуют реальной ситуации в государственном аппарате, который, кстати, даже самые радикальные критики бюрократизма и «номенклатурности» разрушать не призывали. Все оказались правы. А большинство населения тем временем продолжало нищать, производство разваливаться.
Несмотря на растущую ностальгию по советскому времени, даже лидеры Коммунистической партии не решались в 90-е гг. утверждать, будто старая система была в полном порядке и могла бы благополучно существовать и дальше в неизменном виде. Было бы нелепо объяснять ее крах исключительно «политикой гласности» или попытками реформ при Горбачеве. Его либеральные меры лишь выявили и обнажили противоречия, накапливавшиеся в течение многих лет.
Если реформы были необходимы, то возможна ли была альтернативная стратегия перемен? Показательно, что торжество гласности и плюрализма вовсе не означало свободы слова для тех, кто отстаивал реформистские идеи, не совпадавшие с господствующей идеологией свободного рынка и приватизации. 1989-91 гг. были временем, когда сторонники самоуправленческого социализма, первоначально довольно многочисленные, были полностью лишены доступа к средствам массовой информации, изолированы и в конечном счете разгромлены как политическая сила. И все же было бы наивно сваливать неудачу левых в 1988-91 гг. только на информационный бойкот. В конце 80-х история явно была на стороне реформаторов-«рыночников», точно так же, как в конце 90-х она явно поворачивается против них.
Кризис советской системы планирования делал поворот к рынку неизбежным и необходимым. «Реальный социализм» так и не стал «действительным социализмом», обществом, гарантирующим своим гражданам больше свободы и большие возможности, чем капитализм высокоразвитых стран. А это означало, что как бы ни были велики достижения советской системы, капитализм явно побеждал ее в глобальном соревновании. Вырождение советской системы, достигшее кульминации в 70-е гг., привело в конце 80-х к полномасштабной национальной катастрофе.
В годы перестройки модно было говорить про то, что советское общество оказалось в тупике. И это действительно было так, тем более, что в истории тупики развития — далеко не редкость. Но
Трагедия советского общества в том, что
Если реакция оказывается единственным возможным выходом из тупика, это вовсе не значит, что она становится прогрессом. Но всякое попятное движение общества (как и любое движение вообще) порождает собственную динамику, интересы, идеологию и даже своих энтузиастов. Общественная потребность в попятном движении породила и специфическое извращенное сознание, когда все понятия и термины были вывернуты наизнанку. Правые стали называться в газетах «левыми», левые — «правыми», реставрация — «революцией», разрушение государства — «возрождением России», а реакция — «прогрессивными преобразованиями» или «реформами». Подмена понятий — типичный метод пропаганды, но если бы попятное движение общества не было исторически необходимо, вряд ли такая пропаганда имела бы столь сногсшибательный успех. Именно эта общественная потребность в реакции, ощущаемая порой интуитивно, заставляла немолодых уже сторонников «истинного коммунизма» и внуков «старых большевиков» с энтузиазмом поддерживать приватизацию и разрушение СССР.
Речь в данном случае не о прорабах реакции, которые обслуживали лишь собственные интересы, а о миллионах их искренних поклонников, ничего или почти ничего от преобразований не получивших. Чем более мазохистской была подобная поддержка реформ, тем более она была искренней, ибо люди были уверены, что жертвуют собой во имя будущего. И, как ни парадоксально, до известной степени это так и было: для того чтобы двинуться вперед, обществу предстояло отступить назад. Просто необходимое путали с должным. А такая ошибка и для человека, и для общества равнозначна моральному краху.
Эта ситуация предопределила и поражение левых критиков реформы. Сознавая (в отличие от традиционалистов) закономерность и необходимость реакции, они одновременно отказывались в ней участвовать и пытались ей противостоять. Не во имя уходящего прошлого, а во имя еще не родившегося будущего. В то время, когда весь реальный выбор для общества сводился к формуле «застой или реакция», трудно было ожидать массовой поддержки альтернативных идеологий. Тем более, что продление застоя привело бы лишь к новой реакции — еще более запоздалой и еще более катастрофической.
Надо признать, что реакционеры-реформаторы великолепно справились со своей работой. Как и положено, свою историческую задачу они во много раз перевыполнили. Общество оказалось в новом тупике.
Если из тупика централизованного планирования не было иного выхода, кроме рыночного, то из тупика рыночных преобразований придется искать выход антирыночный. Никакая пропаганда преимуществ рынка не сможет изменить этого. Стихийно вызревает потребность в огосударствлении экономики, настолько сильная, что ее чувствуют даже сами предприниматели3). Разумеется, это огосударствление начинается с «черного хода», без соответствующей программы и идеологии, точно так же, как начинались и первые перестроечные экономические эксперименты, в конечном счете приведшие к обвальной приватизации.
Приватизация промышленности в России была невозможна. Наша промышленная структура изначально создавалась как государственная и только в качестве таковой могла работать. Обстоятельства, делавшие бесперспективным любой сценарий широкой приватизации, были хорошо известны специалистам задолго до того, как начались первые неприятности.
Экономика была монополизирована. Там, где нет конкуренции, приватизация лишь усиливает и закрепляет монополизм (не случайно на Западе прибегали к национализации прежде всего там, где не было возможности преодолеть «естественную монополию» рыночными методами). Советские производственные предприятия не только «принадлежали государству», они сами были частью государства, а в известной степени и низовым звеном организации общества, выполняя ту же роль, что коммуны и муниципалитеты в Европе. Приватизировать ВАЗ или КамАЗ означает то же самое, что пытаться приватизировать Бристоль или Франкфурт.
Все известные в мировой практике случаи успешной приватизации предполагали, что государственную собственность «переварят» уже сложившиеся и доказавшие свою жизнеспособность рыночные структуры. Платежеспособный спрос на российскую собственность был ничтожен: ни «теневой капитал», ни трудовые коллективы, ни западные фирмы не имели средств, чтобы по рыночным ценам выкупить сколько-нибудь значительную часть огромного советского госсектора4). А значит, перераспределение собственности заведомо должно было подчиняться антирыночному механизму. Чем больше масштабы такого перераспределения, тем больше масштабы антирыночных, административных тенденций в экономике. Вопреки насаждаемому сегодня мнению, эти тенденции вовсе не обязательно являются злом, но неолибералы, внедряющие «свободный рынок» за счет усиления административного контроля — это противоречие в определении. Такое возможно лишь в России.
В подобных обстоятельствах любая попытка предложить «лучший сценарий», «более справедливый подход» к приватизации — то же самое, что и исследования в области квадратуры круга. Но невозможное с экономической точки зрения (или с точки зрения здравого смысла), вполне реально с точки зрения административно-политической, особенно если любые мероприятия власти поддержать соответствующей пропагандистской кампанией.
Коль скоро приватизация была чисто административным актом и никаким другим быть не могла, лишались смысла любые дискуссии о ее масштабах и задачах. Для администратора вопрос о том, что можно и должно приватизировать, а что невозможно и недопустимо, сводится к вопросу о пределах его, администратора, полномочий. Таким способом приватизировать можно все, что относится к подведомственной сфере. В результате властям пришлось даже принимать различные ограничения и разъяснения, например, как в московских документах 1991-92 гг., где уточнялось, что воздух приватизировать не положено.
Последствия не заставили себя долго ждать. Приватизация оказалась либо фиктивной, либо варварской. Там, где приватизация осталась «бумажной», государство продолжало и после приватизации выполнять большинство функций собственника, только менее эффективно и не получая от этого никакой выгоды (прибыль шла в частные руки, а убытки «социализировались»). Хуже обстоит дело там, где разгосударствление действительно произошло.
Частная собственность еще не предполагает автоматически капиталистических отношений, тем более «цивилизованных». Элементы капитализма у нас действительно возникли, но тесно срослись со всевозможными формами экономического варварства. Идеологи реформ пытались это списать на «переходный период» и «издержки первоначального накопления» (как в Европе XVI века).
Оптимист мог верить, будто стоит лишь подождать (как в Европе) 200-300 лет, и все станет на свои места. К сожалению, дело обстоит значительно хуже.
Реальная частная собственность в России складывается в докапиталистических формах, а потому является одним из важнейших препятствий для становления любых современных экономических отношений. Именно поэтому мы наблюдаем по мере прогресса административных реформ нарастающий развал наукоемкого производства, усиление технологической отсталости. Что бы мы ни взяли — трудовые отношения, механизмы власти, взаимоотношения между собственниками и т. д., мы видим скорее движение к феодализму. Да и сама концепция «реформ», когда можно приватизировать по частям само государство, раздавать госсобственность «по заслугам» (тем более собственность, связанную определенными обязательствами) — из сферы феодальных представлений.
Организаторы «великой приватизации» заранее знали, к чему это ведет. Ни кто иной, как Егор Гайдар в разгар перестройки со страниц «Московских Новостей» предостерегал о катастрофических последствиях предстоящего превращения частной собственности в «новый стереотип» экономического мышления5). «Реформаторы» действовали сознательно, перераспределяя власть и ресурсы между «элитными» группировками. Иное дело — одураченное большинство населения, которое под лозунгом «прогрессивных преобразований» поддержало реакцию.
Проведенная административными методами «реформа» делает необходимыми новые чрезвычайные меры по нормализации экономики. Полноценного экономического подъема не будет, пока радикальным образом снова не изменятся все правила игры, а этого не добиться без радикального изменения структуры собственности. Из хаоса уже невозможно оказывалось выйти с помощью «государственного рыночного регулирования», о котором рассуждали умеренные левые в России и на Украине в начале 90-х гг.
Требование вернуть государству часть приватизированных предприятий стихийно возникало во время кризиса ЗИЛа и других советских индустриальных гигантов. Без поддержки государства они все равно не выживут и не реконструируются. О том же говорили шахтеры во время забастовок 1998 г. Ренационализация стихийно началась уже в 1995-96 гг. через правительственные кредиты и инвестиции. Фактически значительная часть собственности, за бесценок розданная новым владельцам, оказалась повторно выкуплена государством. Любое правительство, стремящееся всерьез навести порядок в экономике, принуждено будет ренационализацию «де факто» оформить «де юре».
Спрос на социалистические идеи возникает сперва исподволь, причем сами идеологи часто не решаются формулировать свои мысли радикально. В отличие от 1987-89 гг., когда поклонников капитализма ограничивала советская цензура, в России времен Ельцина главным сдерживающим фактором оказывался страх перед мощью официальной пропаганды. Эта пропаганда на протяжении десяти лет формировала общественное мнение, переделывая массовое сознание, как комок пластилина. Но внезапно идеологи и имиджмейкеры обнаруживают, что ничего не получается. Общественное сознание вышло у них из под контроля и в нем происходят процессы, с которыми элитам приходится считаться. Когда это случилось, становится очевидным: в обществе произошел перелом. Время реакции окончилось.
Соблазн стать социалистом очень велик в обществе, где провалилась капиталистическая реформа. Но эта реформа не прошла бесследно, обогатив, между прочим, и многих новоявленных социалистов и левоцентристов. На выборах 1995 г. в «левом центре» наблюдалось настоящее столпотворение. Активисты социал-демократических организаций с удивлением узнали, что их лидером стал бывший мэр Москвы Гавриил Попов. Левый центр пополнился функционерами, генералами, артистами и на какое-то время даже директором российского телевидения Олегом Попцовым. Ортодоксальные демократы-«западники» привлекли к себе на помощь несколько свободных профсоюзов, чтобы придать своей кампании более «социальный» оттенок. Конгресс Русских Общин тоже пополнился несколькими социалистами. А либерал Григорий Явлинский, выступая за границей, рассказывал о своих симпатиях к социал-демократическим идеям.
Легко заметить, что за некоторыми исключениями «левый центр» образца 1995 г. составили те же политики и группировки, которые в 1993 г. представляли собой правый центр или центр «вообще». Главная проблема для подобного рода «левых» и «социалистов» оказалась даже не в том, чтобы показать публике, чем они лучше своих конкурентов, выступающих с точно такими же лозунгами, а в том, чтобы объяснить, в чем состоит их левизна и их социализм.
Капитализм пришел в Россию как идеология модернизации. Но модернизация не состоялась. В итоге произошла революция, потрясшая мир. Это было в начале XX века. В конце века в России снова провозглашается капиталистическая модернизация. Однако шансов на успех у нее на этот раз значительно меньше.
Для того чтобы создать буржуазный порядок, нужна, как минимум, буржуазия. А сама по себе из частного предпринимательства буржуазия не возникает. Еще в начале века Макс Вебер писал, что жажда прибыли и стремление к богатству любой ценой не порождают капитализма. Жадность и сребролюбие были достаточно распространены в обществах, весьма далеких от капитализма. Торговый капитал возникал под покровительством деспотического государства, но вместо того, чтобы готовить почву для расцвета производственного предпринимательства, он становился препятствием для его развития.
Эффективное буржуазное предпринимательство возникает лишь там, где жажду наживы удается обуздать. Ее надо, согласно Веберу, поставить в определенные рамки, подчинить жестким юридическим и моральным нормам, совместить с бюрократической рациональностью. Именно поэтому протестантизм сыграл такую огромную роль в становлении европейского капитализма. Именно поэтому во всех странах, опоздавших с буржуазной модернизацией, решающую роль в ней играло государство.
Специфика сегодняшней ситуации состоит в том, что капитализация общества совпала с распадом Союза и глубочайшим кризисом государственности. Разложение бюрократии после краха советской системы оказалось столь полным, что на какую-то конструктивную деятельность она неспособна. Это разложение предопределило как стремительность и масштабность капитализации, так и ее поверхностность. Вместо того, чтобы восстанавливать государство, бюрократия наживается на его распаде.
В той мере, в какой Россия сегодня является частью мировой системы, включена в процессы глобализации, она является капиталистической страной. Но ни производство, работающее на внутренний рынок, ни трудовые и социальные отношения в рамках местной экономики капиталистическими назвать невозможно. В принципе такая ситуация не уникальна. Ленин в свое время сетовал, что Россия страдает не только от капитализма, но и от недостаточного его развития. А Роза Люксембург отмечала, что всякая волна интернациональной экспансии капитализма вовлекает в его орбиту страны с небуржуазными отношениями. Как уже говорилось выше, небуржуазный характер внутренней экономики нередко становился важнейшим «конкурентным преимуществом» в рамках мирового рынка. Так свободный рынок в Англии способствовал развитию рабства на американском Юге. В XVII-XVIII веках «второе издание крепостного права» в Восточной Европе и усиление крепостнических порядков в России были тесно связаны с интеграцией региона в мировой рынок6). Современные «истории успеха» российских экспортеров отнюдь не основаны на копировании западных норм управления предприятиями. Крупнейшие корпорации вполне сохранили черты традиционных советских учреждений, и это не мешает, например, «Газпрому» экспортировать дешевый газ в Германию. Просто элита, избравшая подобную модель «интеграции в мировую систему», неспособна модернизировать страну. Напротив, она оказывается кровно заинтересована в сохранении отсталости и архаичных социальных структур (лишь несколько приукрашенных «европейскими» декорациями).
Раздача собственности (пусть и за символическую плату) не стимулирует предпринимательства. Точно так же, как не становятся коллективными предпринимателями работники, которым милостиво выделили 51% акций их завода. Принцип раздачи вообще не капиталистический и не социалистический, а феодально-бюрократический. В 1992-94 гг. апологеты ельцинского режима, что-то вспомнив из уроков марксистской политэкономии, стали называть происходящее «первоначальным накоплением капитала». Поскольку у Маркса написано, что первоначальное накопление сопровождалось всевозможными жестокостями и безобразиями, был сделан вывод, что коль скоро все безобразия налицо, то и накопление происходит успешно.
Грабительский и «дикий» капитализм — естественная фаза развития, нормальный способ ведения дел для молодой буржуазии. Становление капиталистической экономики повсюду сопровождалось ослаблением или разрушением докапиталистических укладов: за их счет происходило первоначальное накопление капитала. Но в Европе или Северной Америке в XVI-XIX веках все же можно было говорить о безусловном прогрессе: технологически более отсталое производство уступало место современной промышленности. Специфика капиталистических реформ в России состояла в том, что, впервые в истории, «старые» структуры стояли по своему технологическому и организационному уровню на порядок выше «новых». Государственный сектор «коммунистических» обществ, несмотря на все свои слабости, отличался общепризнанным высоким технологическим уровнем и мог хотя бы в некоторых сферах успешно конкурировать с Западом. Теперь современное производство разрушалось во имя процветания «частных лавочек», не переросших еще уровня европейского «предпринимательства» XVI века. Если «коммунистический» госсектор требовал наемного работника с квалификацией и типом личности вполне современными, то молодой капитализм порождал предпринимателя-дикаря, отстающего по своему интеллектуальному, культурному, этическому и профессиональному уровню на целую эпоху от тех, кого он собирался эксплуатировать.
«Какое накопление капитала в России? Где вы его видите? — недоумевает экономист Ю. Ольсевич. — Это где-то тогда было, когда предприниматели на заре капитализма создавали предприятия, купеческий капитал вливался и т. д. А у нас какое накопление?»7). Если Борис Березовский «со товарищи» купили компанию «Сибнефть» за 100 млн, а через четыре года эта компания стоила уже 1,5 млрд, то произошло это не потому, что их деятельность увеличила ценность компании, а потому, что первоначальная цена была многократно занижена. Происходило перераспределение основных фондов промышленности, материальных и финансовых ресурсов. Причем это перераспределение сопровождалось грандиозными потерями. Как ехидно заметил Виктор Пелевин, основной главный закон постсоветской экономики состоит в том, что «первоначальное накопление капитала оказывается в ней также и окончательным»8).
Суть произошедшего великолепно видна из истории, рассказанной в газете «Правда-5». В городе Железногорск-Илимский, где был расположен горнообогатительный комбинат, открылся пункт по приему лома цветных металлов. «Трое рабочих комбината украли детали электродвигателя локомотива и сдали их за 1 млн 900 тыс. рублей, нанеся ущерб железной дороге на сумму 110 млн рублей. Три дня город сидел без воды — жулики вырубили изрядный кусок медного кабеля на территории водозабора»9). Иными словами, ущерб, наносимый расхитителями обществу, оказался во много раз больше, нежели непосредственная выгода, которую они сами извлекли. Чубайс и Березовский на своем уровне действовали точно так же, как трое мечтающих об опохмелке работяг в Железногорске-Илимском. Разница лишь в том, что первые не ведали, что творят, а вторые прекрасно понимали, что происходит.
Внешние элементы модернизации, сопровождающие деятельность «новых структур», не меняют дела. Компьютеры, радиотелефоны и факсы, которыми загромождены офисы, так же как модные галстуки и длинноногие секретарши — не более, чем имитация «европейской роскоши». Как у варварских вождей со времен падения Рима и вплоть до колониальной эпохи.
Аналогичная картина наблюдалась повсюду в Восточной Европе, но Польша и Венгрия, несмотря на серьезный спад производства, все же остались экспортерами промышленной и сельскохозяйственной продукции. Россия же превратилась в поставщика сырья. Внешняя торговля приобретала все признаки колониальной. Вывозилось стратегическое сырье, а ввозились стеклянные бусы, второсортный ширпотреб, устаревшие технологии, предметы роскоши и радиоактивные отходы. Балтийские республики стремились играть роль посредников, своего рода колониальных факторий на границах варварского мира.
В 1992-93 гг. они превратились в крупнейших поставщиков цветных металлов на мировой рынок, хотя ни в одной из республик эти металлы не добывают. Товар легально и нелегально вывозился из России, Украины и Белоруссии, а затем перепродавался на Запад. Сильная конвертируемая валюта оказывалась для такой экономики важнее собственного производства. Закономерно и нежелание властей Эстонии и Латвии дать гражданские права «варварскому» русскому населению. Отказ в гражданских правах для русских имел двойной смысл: исключалось из политической жизни большинство рабочего класса и членов профсоюзов (в промышленном производстве были заняты преимущественно переселенцы из «старых» республик СССР), а национальная буржуазия пыталась закрепить монополию на посредничество в новой колониальной торговле. Последнее, впрочем, без большого успеха — значительная часть посреднических операций оказалась в руках русскоязычных «не-граждан».
Естественным образом капитализм может вырасти только из мелкого предпринимательства. Однако в этом плане неолиберальные реформаторы оказалась даже жестче последних коммунистических правительств, возглавлявшихся Н. Рыжковым и В. Павловым. Даже правая пресса признает, что при коммунистах мелкому бизнесу жилось легче: «обещания правительства Гайдара поддержать эту сферу бизнеса вылились в прямое подавление всякого предпринимательства. Если сравнить законодательство по предпринимательству этой эпохи с временами Рыжкова, легко выясняется, что законодательство эпохи Гайдара перекрывает всякую возможность развития малого бизнеса»10). Тем временем левая пресса доказывала, что «мир мелкого бизнеса прекрасно уживается с коммунистической идеологией». По мнению газеты «Гласность», мелкий собственник должен понять — «сохрани коммунисты бразды правления, жилось бы ему легче и проще»11). На практике приватизация сопровождалась удушением частного бизнеса. Подводя печальные итоги «российских реформ», “The Moscow Times” писала в 1999 г., что и российские, и американские политики «не понимают разницу между
Подобное сочетание: приватизация «сверху», экспроприация «снизу» — не только не случайно, но абсолютно закономерно. Поскольку иной, кроме как разорительной для государства и страны, приватизация
Итак, успешное буржуазное развитие оказалось невозможным ни снизу, ни сверху. В сегодняшней России, как в любом феодально-бюрократическом обществе, политики гораздо важнее предпринимателей. Они не выполняют заказ социальной элиты, они сами ею являются. Они движимы не идеями и не общественными интересами, а имеют дело лишь с частными интересами своих конкретных спонсоров, да и тех норовят обмануть при первой же возможности. Совершенно неверно полагать, будто им нужна власть ради власти. Ренессансное наслаждение властью как торжеством воли, возможностью повелевать людьми и созидать нечто из ничего для них совершенно чуждо. Главное не власть сама по себе, а ее атрибуты — роскошные автомобили, личная охрана, торжественные обеды, бестолковые референты и длинноногие секретарши. Короче, вся та мишура, которую государство создает, чтобы поддержать дистанцию между начальством и простонародьем, впечатлять и морочить простаков. Нынешние правители России морочат не простонародье, а самих себя. И нет ничего более наивного, чем считать, будто здесь господствует беспринципный макиавеллизм. Настоящая беспринципность требует хотя бы представления о существовании принципов. А макиавеллизм — понятия о значении власти и задачах государства. Переход от бестолковости к беспринципности был бы для России настоящей моральной революцией.
Ни политики, ни политиков в европейском смысле слова в России 90-х гг. не появилось. Мало того, что народ не верит политикам, они уже сами в себя не верят. Потому, например, на выборах 1995 г. почти все политические лидеры пытались спрятаться за генеральскими и эстрадными звездами13). Беспочвенны и разговоры о росте влияния военных. Армия разделила судьбу других структур: она оказалась раздираема борьбой группировок, подорвана коррупцией и неэффективностью, лишена четких задач и ориентиров.
Популярный генерал может выступить в роли спасителя отечества, но когда перед публикой мелькает уже целая толпа ссорящихся между собой военачальников, это превращается в фарс. Вообще, парламент и армия — два совершенно несовместимых жанра. Генерал, ставший президентом, остается военным. И там и тут принцип «единоначалия». Но генерал, заседающий в парламенте — уже не генерал.
Характерная черта настоящих военных политиков — демонстративный аполитизм. Все Бонапарты и Пиночеты приходили к власти, публично дистанцируясь от любых партий. Они противопоставляли свой холодный профессионализм мелкой суете и парламентским амбициям гражданских политиков. В этом смысле единственным военным политиком в России был генерал Анатолий Романов, командовавший войсками в Чечне в 1995 г. Он выигрышно смотрелся не только на фоне мужиков в пиджаках, заполонивших телеэкран, но и среди своих коллег в погонах. Пока все остальные спорили о войне и мире, он, не сделав ни одного политического заявления, создавал себе репутацию решительного солдата и последовательного борца за мир, друга чеченцев и защитника интересов России. Именно поэтому Романов оказался для многих слишком опасен. А потому и стал жертвой «загадочного» покушения, подозрительно напоминающего убийство Кирова накануне большого террора.
Десять лет побед «реформ и демократии» оказались временем, когда объективные предпосылки демократического развития, медленно и с трудом вызревавшие в обществе в течение 60-80-х гг., были подорваны. По сравнению с 1991 г. движение назад очевидно. В конце 80-х люди не только надеялись на перемены, но и действовали. Возникали зачатки гражданского общества. Нынешняя апатия большинства населения — не случайна. Это не просто усталость от перемен. Произошло нечто гораздо более трагическое. Общество потерпело поражение в попытке освободиться от государства. Попытки трудового самоуправления подавлены, а ростки свободного предпринимательства затоптаны.
В России растет потребность в сильной власти. Строго говоря, эта потребность никогда не исчезала. Более того, она отнюдь не была принципиально противоположна стремлению к демократии. Это проявилось еще в конце 80-х, когда первые попытки реформ после смерти Брежнева были предприняты Генеральным секретарем КПСС Ю. Андроповым. «Краткое правление Андропова наглядно показало, — пишет историк и политолог Рой Медведев, — что в нашем обществе имелось не только стремление к демократии, к защите прав и свобод человека, получившее отражение в движении диссидентов, с которым и Брежнев, и Андропов вели борьбу. В обществе имелось не менее сильное стремление к “порядку” и уважение к “сильному лидеру”, “хозяину”, способному заботиться в первую очередь о благе народа, а не о собственных благах и привилегиях для своего окружения, как это было характерно для брежневского руководства. Именно поэтому немалая часть граждан страны откровенно и заинтересованно приветствовала приход к власти Андропова и его первые мероприятия по наведению порядка»14).
Горбачев не был сильным лидером, и ему не могли этого простить. Напротив, в Ельцине значительная часть населения в начале 90-х увидела «настоящего хозяина». Однако он обманул доверие народа — не только потому, что из «коммуниста» стал «демократом», а из «демократа» авторитарным властителем, но и потому, что несмотря на все свое самодурство и деспотизм, самодержцем он оказался слабым. Кризис государства, которым завершилось ельцинское правление, вновь ставит в повестку дня вопрос о «сильной власти». Но «сильная власть», которой хотят низы, совсем не та, какой хотят верхи. Соединение репрессий с социальной демагогией может стать в краткосрочной перспективе рецептом успеха, но не решит проблем страны. Невозможность демократии еще не означает успеха диктатуры.
Десять лет мы «боролись против тоталитаризма», хотя никакого тоталитаризма уже не было. При тоталитаризме перестроек не бывает. Теперь ситуация изменилась. Политическая наука еще в 30-е гг. описала условия для возникновения тоталитаризма: атомизация, разобщенность и апатия граждан, неэффективность демократических представительных органов и одновременный рост социальной напряженности. Если разрешить эти проблемы не удается, естественной реакцией становится бегство от свободы.
В начале 90-х общество еще не готово было бежать от свободы. К концу десятилетия все сильно изменилось. К счастью, в стране не оказалось и реальной организованной силы, которая была бы готова установить тоталитарную диктатуру. Лидер парламентских националистов Владимир Жириновский годился только на то, чтобы пугать слабонервных. Генералы ругались между собой. Лидеры коммунистического движения думали о министерских портфелях, а не о диктатуре пролетариата. Кремль колебался.
Впрочем, не надо забывать, что опасность всегда приходит не оттуда, откуда ее ждут. Верховный Совет России очень испугался опереточного путча в августе 1991 г., а потом был расстрелян из танков собственным бывшим председателем. Если полномасштабная диктатура восторжествует в какой-либо из посткоммунистических стран, то только под предлогом спасения демократии. Демократию, как выяснилось, можно защищать не только от коммунистов, но и от «международных террористов» и «исламских фундаменталистов». В этом смысле вторая чеченская война, затеянная в 1999 г., давала сторонникам «сильной власти» просто великолепные возможности.
Впрочем, власть оставалась слабой. Государство в процессе перемен не укрепилось. Раньше считалось, что слабость общества предполагает сильное государство. Сегодня перед нами дезориентированное и ослабленное общество, управляемое полуразвалившимся государством. Сколько бы ни говорили об укреплении российской государственности, сделать это невозможно. Государственность возможна только там, где власть сохраняет органическую связь с гражданами, опираясь на традицию, на право или на ярко выраженную волю большинства народа. Ничего этого нет в Российской Федерации. Современной государственности у нас вообще нет, а есть беспорядочная система управления, живущая по принципу: каждый получает столько власти, сколько может взять. Власть каждого из начальников ограничена лишь волей и влиянием других начальников.
«Истеблишмент преобразовал номенклатурную собственность и номенклатурные привилегии в частную собственность и частные привилегии, — пишет либеральный политолог Владимир Пастухов. — Номенклатурная власть осталась сама собою, даже сбросив прежнюю идеологическую оболочку. Партийная и административно-хозяйственная элита вместе с теневыми дельцами старого общества превратились в “новых русских” и остались привилегированным классом посткоммунистического общества. Государство, прежнее по сути, изменилось в той же степени, что и класс, с которым оно было связано». В итоге не «коммунизм», а именно новая эпоха, наступившая после крушения коммунистической власти, «являет собой апофеоз бюрократии в России. Наконец-то государство служит не Богу, не самодержцу, не коммунизму, а самому себе»15).
Впрочем, было бы ошибкой недооценивать произошедшие перемены. Государство стало другим. Мы десять лет европеизировались. И в результате стали поразительно похожи на Африку. Там тоже стремление стать похожими на Запад сопровождалось повсеместным разрушением собственных традиций и порядков, объявленных «ненормальными». А в итоге восторжествовали все-таки собственные традиции, только самые худшие. К тому же замаскированные европейскими терминами. Ведь если городничего назвать мэром или префектом, он не станет от этого брать меньше взяток.
Буржуазии как правящего класса в России 90-х гг. не появилось. Появились соперничающие олигархические группировки. Они гордо называют себя элитами, хотя точнее было бы называться просто начальством. Западные теории элит к ним не подходят. По меткому выражению московской журналистки Анны Остапчук, «нашей элите все еще снится, что она номенклатура, которой снится, что она элита»16).
Их сила вне общества. Они что-то значат, пока они при власти. Если частный капитал самым жестким образом не отделен от государства, значит, он не является частным. У нас деньги имеют вес только до тех пор, пока они обмениваются на власть. Это единственная реальная конвертируемость не только рубля, но и доллара в сегодняшней России. Нет смысла говорить и про группы интересов. Есть только группировки, возникающие и распадающиеся вокруг тех или иных людей, обладающих властью, «землячества», кланы, захватившие те или иные ценные ресурсы, «сообщества, больше похожие на клики, чем на свободные ассоциации граждан»17). О «гражданском обществе» здесь можно говорить только в демагогических целях или для получения западных грантов. Некоторые социологи даже приходят к мрачному выводу, что общества в строгом смысле слова вообще нет, есть «социум клик»18). Потому и представительные органы то и дело представляют лишь самих себя, а политические партии создаются «под лидера» без всякой связи с массовыми движениями.
Единственной альтернативой номенклатурному бизнесу оказывается бизнес криминальный. Историк Рой Медведев, ссылаясь на данные опроса, проведенного среди русских миллионеров Институтом прикладной политики, сообщает: «В ходе исследования 40% опрошенных признали, что раньше занимались нелегальным бизнесом, 22,5% признались, что в прошлом привлекались к уголовной ответственности, 25% и на момент опроса имели связи с уголовным миром. А ведь речь шла лишь о тех, кто признался»19). По сравнению с этими милыми людьми старая бюрократия выглядит верхом порядочности и добросовестности.
В условиях, когда буржуазии нет, а есть только обуржуазившаяся номенклатура, пытающаяся найти свое место в системе глобального капитализма, связь между политической и экономической жизнью оказывается совершенно иной, нежели в западном обществе. «Чаще всего ухудшение экономической ситуации рассматривается ныне как главный фактор, обуславливающий политический кризис, — пишет Пастухов. — В действительности все обстоит наоборот. Какие бы экономические меры не предпринимало правительство, оно не может преодолеть кризис, поскольку само является его причиной. Поэтому преодолеть экономический кризис чисто экономическими средствами невозможно»20)
Страна нуждается в радикальной политической альтернативе. Но традиционные лозунги пролетарской политики наталкиваются на препятствие в виде... отсутствия пролетариата. Огромная масса наемных работников ведет себя совсем не по-пролетарски. И это не удивительно: трудящиеся зависят от администрации, которая не платит зарплату, но все еще гарантирует «занятость». А администрация неотделима от чиновников и коммерческих структур, крутящих деньги за воротами предприятия. Все переплетено, все повязаны. А потому нет и не может быть социального партнерства. Партнеры должны быть свободны друг от друга и равноправны.
Положение трудящихся в середине 90-х оказалось по всем показателям хуже, нежели когда-либо со времени смерти Сталина. Но пролетарская революция невозможна там, где работники не могут объединиться для совместных действий. Не надо радоваться такому «социальному миру» — это признак разложения общества. За долготерпением масс скрывается огромный потенциал ненависти. Но если люди не могут сами действовать, чтобы постоять за себя, им остается только ждать спасения извне. Спасения и возмездия. Разъединение людей порождает потребность в диктатуре.
Можно и нужно использовать выборы, чтобы поддержать хотя бы зачатки настоящей политической жизни, которые еще теплятся в наших представительных органах. Но сами по себе выборы не решат проблем общества, если само общество будет оставаться в нынешнем состоянии. Скорее всего они будут знаменовать лишь начало нового витка политической нестабильности.
В сложившейся ситуации нет ничего более вредного и безответственного, чем оптимизм. Можно лишь надеяться, что нынешний кризис не является началом необратимого исторического упадка России. Великие народы и государства нередко просто исчезали с лица земли. Но Россия не раз демонстрировала способность подняться из глубин настоящей национальной катастрофы. Нам еще предстоит идти долгими и извилистыми путями кризиса и нестабильности, прежде чем мы сможем говорить о том, что страна выбралась из кризиса.
На фоне очевидных «сбоев» рыночного механизма либеральная пресса стала возлагать основные надежды на предстоящее моральное возрождение «новых русских». Журналисты доказывали, что люди, наворовавшие огромное состояние, уже не могут просто вывезти его за границу. У них появились особняки и предприятия на родине. Короче говоря, любовь к недвижимости постепенно перерастает в любовь к отечеству. А это значит, рассуждают авторы оптимистических статей, что русский бизнес станет социально ответственным, гуманным и национально ориентированным.
«Да, ситуация абсолютно начинает меняться, — рассказывал осенью 1995 г. сопредседатель Круглого стола российских предпринимателей Олег Киселев. — Если раньше нужно было просто первым добежать до какого-то ресурса, то теперь мало первым откусить кусок от этого “пирога”, нужно его, образно говоря, прожевать, переварить и усвоить»21).
Новые собственники вкладывают свой капитал не только в недвижимость, но и приобретают акции промышленных предприятий. Благодаря политике государства скупать предприятия в определенный момент стало даже выгоднее: цены на недвижимость в России к середине 90-х уже кое-где превысили западный уровень, а промышленные объекты все еще уходили за бесценок. Предприниматели с гордостью сообщают, что вкладывают деньги в промышленность. Это не совсем так. У них нет средств для серьезных инвестиций в реконструкцию или строительства заводов. За бесценок можно купить предприятие, но нельзя таким же способом построить новый цех и закупить импортное оборудование. Серьезные инвестиционные программы требуют десятки и сотни миллионов долларов. К тому же скупить заводы проще, чем заставить их эффективно работать. Говорить о «накоплении капитала» в условиях падающей экономики в принципе невозможно. Этот процесс даже и не начинался. Идет лишь перераспределение капитала из государственно-корпоративных структур в частно-корпоративные. Для серьезного промышленного роста необходима огромная концентрация капитала. В России же происходило его распыление.
С социально-ответственным бизнесом тоже плохо. Всякий собственник понимает, что лучше поделиться частью, нежели рисковать всем. Но в нынешней ситуации нужно не делиться, а перестраивать всю свою деятельность, отказаться не только от сверхприбылей, а от самих привычных источников прибыли. Ведь антисоциальны в России не сверхприбыли, а сами методы их извлечения.
В общественном мнении сложился стереотип «нового русского», который чуть ли не из принципа не хочет вкладывать деньги в производство. Между тем «новые русские» отнюдь не испытывают к производству патологической враждебности. Как выразился один из предпринимателей, у них «простой выбор: либо банки будут умирать, либо реальный сектор»22). Уничтожение производства есть необходимое условие выживания бизнеса.
Производство становится выгодным лишь в том случае, если государство создает для этого условия. Если пристальнее посмотреть на немногих положительных героев, которые все же что-то строят и производят, можно сразу увидеть одну общую черту — это люди, оказавшиеся монополистами местного масштаба. В сегодняшней России наряду с «естественными монополиями» топливноэнергетического комплекса сложились сотни, а может и тысячи «случайных монополий». Маленький заводик по производству пива где-то в Сибири вдруг начинает делать бешеные прибыли. Не потому, что пиво хорошее, а технология совершенная. Просто импортные пошлины вкупе с транспортными тарифами сделали завоз более качественного пива из-за границы или из европейской России неимоверно дорогим. Добавьте к этому дружеские отношения с кем-то в местной администрации, и все станет на свои места.
Наиболее преуспевающая часть русского бизнеса неизбежно проиграет, а то и попросту обанкротится, если экономика нормализуется. Чемпион по бегу в мешках не имеет никаких шансов на соревновании стайеров. Бизнесмены объективно заинтересованы именно в продолжении и воспроизводстве кризиса, чтобы сохранить свои «случайные монополии». Отсюда, однако, не следует, что они сознательно хотят продолжения и углубления кризиса. Признаться в этом хотя бы самим себе значило бы признаться и в том, что собственные успехи обеспечены не личными заслугами, умом, «крутостью» и т. п., а совсем другими факторами. Это противоречило бы человеческой природе.
Русские бизнесмены вовсе не законченные злодеи. Они искренне поддерживают все стабилизационные программы правительства и даже подталкивают правительство к более решительным шагам. Но лишь до тех пор, пока эти шаги не дают конкретных результатов. Как только это происходит, в каждом конкретном случае возникает недовольство и даже сопротивление. Так банкиры требовали стабилизировать рубль, но к валютному коридору отнеслись враждебно. «Отношения наших банкиров с чиновниками нередко напоминают унылозатяжной роман. Вместе им тесно, врозь — скучно», — писала газета «Век»23).
Стремление к социальному миру неизбежно вырождается у «нового русского» в потребность в сильной власти. Компрадорский капитал неожиданно становится патриотическим, а демократы превращаются в авторитаристов. Пока все «социальные гарантии» для них сводились к праву свободно уехать со своим капиталом, их вполне устраивала демократия. Для защиты особняков нужны не гражданские права, а хорошо оплачиваемая полиция. Теперь им нужно больше порядка, больше державности. А западными либеральными ценностями можно наслаждаться во время заграничного отпуска24).
Некоторые публицисты возлагают надежды на «новое поколение элиты», которое будет образованным и гуманным. Отпрыски «новых русских» вернутся из западных университетов, овладев передовыми методами управления и усвоив культуру социального компромисса и высокие моральные принципы европейского протестантизма.
Можно подумать, будто в 1991 г. в России образованных и порядочных людей вообще не было. Но почему-то в бизнесе преуспели совершенно другие личности. Нередко среди новых предпринимателей появлялись люди, известные по «прошлой жизни» своей интеллигентностью и порядочностью. Однако проведя год-другой в бизнесе — зверели.
Да, можно отправить отпрысков «новых русских» в лучшие западные университеты. Получится, как в «Большой разбойничьей сказке» Карела Чапека. Представьте себе, возвращается такой образованный молодой джентльмен из Оксфорда, а папаша начинает вводить его в курс дела: кому сколько надо дать «на лапу», где нанять хорошего киллера, чтобы разобраться с неплатежеспособными партнерами, как уклониться от налогов, с кем пьянствовать. И далее в том же духе...
Воспитать своего ребенка порядочным человеком для «нового русского» значит нажить смертельного врага в собственном доме. Кстати, так случалось и со старым русским купечеством. Наследники купцов, получившие европейское образование, часто оказывались людьми выдающимися. Но их достижения были отнюдь не в сфере предпринимательства. Они собирали коллекции, открывали театры, давали деньги социалистам, а то и сами уходили в революцию. Хочется верить, что и дети «новых русских» вырастут приличными и образованными людьми. Но это значит только одно: им придется уйти из бизнеса. Они могут стать интеллектуалами, революционерами, террористами. Им придется порвать со своими родителями, чьи представления и образ жизни не могут не быть отвратительны всякому образованному и порядочному человеку.
Утонченные выпускники лучших университетов могут быть заменены в бизнесе новым полубандитским поколением, поднимающимся из социальных низов или из «второго эшелона» нынешнего предпринимательства. Но тут не обойтись без серьезной борьбы. Новое поколение элиты, вытесняемое из бизнеса, даст бой в сфере политики. И бизнесмены в их лице столкнутся с очень опасным противником.
Западные политики, которые думают, будто молодые люди, учившиеся в Америке и Европе, будут у себя дома отстаивать интересы Запада, скоро обнаружат свою ошибку. Воистину, наступать по нескольку раз на одни грабли свойственно не только русским. Ведь именно учившаяся на Западе элита составила в свое время ядро всех национально-освободительных и революционных движений в «третьем мире». Чем больше в стране людей с европейским образованием, свободным знанием иностранных языков и современными профессиональными навыками, тем больше они стремятся вытеснить иностранцев с занимаемых теми позиций, заменить их людьми своего круга. Логика вытеснения русских с ключевых постов в республиках бывшего СССР была такой же.
Смена поколений действительно приведет к серьезным переменам к лучшему. Но произойдет это совсем не так, как ожидают профессиональные оптимисты. Смена поколений предполагает идеологическую ломку, политические потрясения и социальный взрыв. И ждать этого придется не так уж долго. Дети «новых русских» уже появляются на горизонте.
«Цивилизованный» капитализм из «дикого» сам собой вырасти не может. Переход от одного к другому не может быть чем-то иным, нежели чередой потрясений и революций. Но что возникнет в результате? «Улучшенный», «облагороженный» капитализм или нечто иное? Прежний опыт России показывает, что попытки преодолеть отсталость и дикость неизбежно толкают страну на путь смелых исторических экспериментов.
По мере того, как решаются задачи по захвату собственности и на передний план выходит забота о ее удержании, власть эволюционирует от либерализма к национал-консерватизму. Рьяные поклонники «западной модели» на глазах превращаются в убежденных почвенников. Не случайно миллионер Борис Березовский или банкир Владимир Потанин пытались устроиться чиновниками в правительстве. Они знали, что от этого зависит судьба их бизнеса. Ни «новые русские», ни тем более олигархи уже не могут позволить себе экономический и политический либерализм, они становятся «людьми государственными».
Новый национализм элит был логическим продолжением их вчерашнего западничества. На первый план выходит новая задача: сохранить захваченное. Упорядочить государственную жизнь, защитить себя от притязаний неимущих, подключить государство к решению проблем, с которыми частный сектор не справляется. К тому же у тех, кто осознал новые задачи первыми, опять, как и в 1989-92 гг., появлялась возможность поживиться за счет опоздавших. Спад в экономике делал неизбежным новое перераспределение собственности: из-за нехватки иного корма хищникам приходится пожирать друг друга. Отсюда и растущая неприязнь к иностранным фирмам, которые лучше работают, и требования протекционизма, и надежды на помощь государства. Поэтому особенно остро процесс «роста национального самосознания» происходит среди наиболее отсталой и коррумпированной части «новых русских».
Священного права обворовывать своих соотечественников русский предприниматель иностранцам уступать не намерен. За это он действительно готов бороться. Патриотизм русского купечества всегда на этом строился. Как и национализм в отсталых колониальных странах.
Первыми ситуацию почувствовали банкиры. В 1994 г., когда возникла серьезная перспектива проникновения западных банков на отечественный финансовый рынок, наши банковские империи неожиданно ощутили себя беспомощными карликами. В результате, по признанию аналитиков финансового рынка, банкиры стали «стимулировать» процесс «нового огосударствления» собственных банков25). По мере проникновения частного капитала в промышленность возникла схожая ситуация. Если мелкий капитал не хочет, чтобы его поглотили, ему не остается другого выхода, кроме как требовать защиты государства.
Новые собственники обнаруживают, что рынок уже захвачен западными фирмами. У тех товар лучше, реклама хорошо поставлена и, главное, для развития производства у них есть настоящие деньги. Те самые люди, что вчера призывали к максимальной открытости экономики, восхищались либеральными ценностями и молились на Запад, сегодня кричат о засильи иностранцев, необходимости защищать отечественного производителя, и требуют протекционизма. Они мечтают о государственной поддержке, чтобы продолжать эксплуатировать устарелое оборудование и продавать неконкурентоспособную продукцию. Не имея достаточных средств, они требуют от правительства кредитов, инвестиционных программ, регулирования, поддержки.
Защита отечественного производителя не равнозначна поощрению бесхозяйственности. Протекционизм не обязательно ведет к неэффективности. Но всякий, знакомый с нашим бизнесом и государством, может догадаться, что произойдет на практике. Успешное применение государственного протекционизма было возможно лишь там, где существовал мощный государственный сектор, независимый от частных интересов, где государство было ответственно перед обществом, а не перед несколькими лоббистскими группировками. Без жесткого разделения частного и общественного интереса любое вмешательство правительства в экономику будет направлено лишь на спасение «любимчиков».
Идеологи «рыночного социализма» предполагали, что государство должно взять на себя решение стратегических задач, оставив многочисленные мелкие и тактические вопросы частному бизнесу. «Новые русские» и олигархи, напротив, уверены, что государство надо загрузить множеством мелких дел, с которыми они сами не справляются, а вот стратегические решения должны остаться их монополией. А поскольку сама элита неоднородна, каждая группа интересов пытается захватить свой кусок государства.
При слабом частном капитале усиление роли государства неизбежно. Но огосударствление экономики может принимать разные формы — от рузвельтовского «нового курса» до германского фашизма, от советского «коммунизма» до австрийского «социализма». Дело решат не теоретические преимущества той или иной модели (тем более, что готовых рецептов нет). Все будет зависеть от соотношения борющихся сил. Представители элит начинают подкармливать политиков-националистов. А те, в свою очередь, рассказывают им ужасные истории про разлагающее иноземное влияние и заговор мирового еврейского капитала. Спонсоры понемногу проникаются идеями спонсируемых. Кто заказывает музыку, тот от нее и тащится...
Несмотря на громкий шум, националистическая оппозиция первой половины 90-х гг. оставалась крайне несерьезной. Верхи использовали ее как пугало для собственных граждан и западного общественного мнения. С этой ролью великолепно справлялись опереточная Либерально-демократическая партия Владимира Жириновского и многочисленные фашистские группы, расплодившиеся при демонстративном попустительстве правительственных спецслужб.
К середине десятилетия ситуация изменилась. Чем острее был кризис режима, тем более явным становился интерес элит к национал-консервативной идеологии. В 1995 г. была сделана первая попытка создать серьезную «национальную силу». Ей попытался стать избирательный блок Конгресс Русских Общин (КРО) во главе с генералом Александром Лебедем и бывшим соратником Ельцина технократом-патриотом Юрием Скоковым. На выборах 1995 г. КРО потерпел полное поражение и во время политического цикла 1999-2000 гг. уже не играл заметной роли. Однако идеи КРО оказали огромное влияние как на правящие круги, так и на оппозицию. К 1999-2000 гг. все основные политические группировки — и коммунисты, и московский мэр Юрий Лужков, возглавивший к тому времени движение «Отечество», и близкие к Кремлю губернаторы из движения «Единство» («Медведь») в той или иной мере усвоили «национал-технократические» идеи и соответствующую лексику.
Предшественником российского КРО был Международный Конгресс Русских Общин, созданный Дмитрием Рогозиным. «Манифест возрождения России», подготовленный идеологами, вышедшими из этой организации, представляет собой весьма поучительное чтение. Разделив население страны на «русских», к которым относятся представители «великорусского, малороссийского и белорусского этносов», «россиян» («коренные нерусские этносы») и «русскоязычных», тяготеющих к «нерусским» культурным традициям, авторы Манифеста провозгласили своей целью создание последовательно русского государства26). По словам «Манифеста», «национализм является инстинктом самосохранения нации»27). Последовательно отвергая интернационализм («каторжная работа нации для чуждых ей целей»), авторы «Манифеста» приравнивали коммунизм и социализм к фашизму. Однако они признавали, что среди коммунистов есть «здравые политики с национально организованным мышлением». Что касается нацистов, то с ними представители Международного КРО готовы были сотрудничать, невзирая на «авантюризм» лидеров. «Если сами эти лидеры не способны стать истинно русскими националистами, то стоящие за ними силы и члены нацистских организаций чаще всего связывают свою судьбу с авантюристами лишь за неимением других возможностей выражения своих убеждений. Такой выбор им должно предоставить государственно-патриотическое движение. Русские националисты должны вытеснить из политики патриотизированный большевизм и “русифицированный” национал-социализм»28).
В числе своих задач организация провозглашала не только нормализацию экономики с помощью государственного регулирования и борьбу с коррупцией, но также искоренение порнографии и защиту «генетического фонда русской нации» путем борьбы с наркоманией и пьянством — «особенно в местах компактного проживания русских»29). Отвергая «формальную» демократию западного типа, авторы «Манифеста» стремились к восстановлению «традиционных» российских форм самодержавной и сословной государственности.
Подобный текст можно было бы считать просто набором курьезов (тем более, что сам Рогозин от него отмежевался), если бы он не распространялся сторонниками Скокова вместе с официальными документами его избирательной кампании. Хотя «Манифест» не стал официальным документом КРО, Скоков и его окружение выступали совершенно в том же духе. Скоков подчеркивал свои «русские национальные приоритеты» и повторял, что «забота о русских — лучший способ защиты интересов всех народов и национальной державы»30).
Поделиться книгой: