Помоги проекту - поделись книгой:
Николай подходит ближе, всячески стараясь выказать дружелюбие.
— Зачем же их звать, стражников?
— А затем, что не положено тут ошиваться всяким… Нечего торчать на путях…
— А что с твоими путями сделается?
Шаркая калошами, стрелочница обходит его, останавливается на освещенном месте перед будкой и опять принимается за свое, но с большим усердием, прямо угрожает:
— Убирайся-ка отсюда подобру-поздорову, покуда я не звякнула на станцию!
Николая в пот бросает от досады: эта бабища — на государственной службе, чего доброго провалит все его планы!
— Никуда ты не звякнешь! — яростно говорит он, и голос у него срывается. Стрелочница даже голову втянула в плечи, точно затрещину получила. — Никуда, слышишь, или шею тебе сверну, как цыпленку…
Он делает еще шаг в ее сторону. Стрелочница молчит, поводя своими дородными плечами, ее грозный вид внезапно сменяется раболепным, а голос становится мягким, совсем женским:
— Батюшки… Что же ты от меня хочешь, родненький?
— От тебя ничего!
— Тогда зачем же глотку дерешь?
Их окутывают белые клубы пара, земля под ногами начинает дрожать, кто-то протяжно кричит над их головами:
— Аникуца! Эй, Аникуца!..
Это машинист, он спускается по железным ступенькам остановившегося паровоза; у него какая-то вкрадчивая походка и длинные редкие усы.
— Чего ты уставилась на меня, Аникуца? Сплошь красный свет… Давай дорогу!
Стрелочница машет руками, словно насылает на него проклятья, хотя явно обрадовалась его появлению.
— Зеленый!.. Все бы тебе кочевряжиться, старый черт.
— Кочевряжиться? — не без удовольствия повторяет машинист необычное слово. — Могу и покочевряжиться, если пустишь в будку…
Машинист поворачивается к Николаю, его черное от угля и сажи лицо становится серьезным.
— А этот господин зачем к тебе пожаловал?
Николай спешит объясниться, пока воинственная стрелочница не заговорила первой, но видит, как из паровоза спускается высокая девушка с узелком в руке. Ловко спрыгнув на землю, она идет к ним.
— Елена?.. — спрашивает Николай.
Девушка вздрагивает, переводит недоуменный взгляд на машиниста.
— Да, это я!
Даже в темноте видно, что лоб у нее гладкий как мрамор, лицо одухотворенное, дерзкое.
— Меня прислал Кузман… — говорит несколько сконфуженно Николай.
Она протягивает руку, здоровается. Нежный, бархатный альт девушки как-то не вяжется с выражением ее сурового лица.
— А я волновалась, встретят меня или нет… Куда бы я в такое время пошла, не зная пароля!
— Я с вами совсем замешкался. — Машинист кидается к паровозу с проворством, не свойственным его возрасту. — Вы, надеюсь, столкуетесь…
— До скорого свиданья, бай[2] Яким! — подняв руку, прощается Елена.
Паровоз свистит, могучие рычаги, словно конечности диковинного чудища, приходят в движение, поезд устремляется в низину, к пристани — конечной остановке. Так-так-та-ак! — поют колеса, а в заднем вагоне кто-то, по всей видимости пьяный, брюзжит:
— Каждому телеграфному столбу кланяется… Поезд называется!
К молодым людям утиной походкой приближается стрелочница, в ее голосе нотка умиления:
— Встретили?
— Встретил. — Николай берет у девушки узел.
Стрелочница заговорщически кивает.
— Коли встретили — топайте отсюда! Не ровен час, нагрянет кто-нибудь.
Они уходят по грязному руслу, прорытому дождевыми потоками, что устремляются с Сарыбаира в непогоду. Николай уже провел «обследование»: косы у девушки нет, у нее короткая стрижка «под мальчика», но волосы и впрямь русые, их тонкие прядки, зачесанные назад, блестят.
— Ну, что тут у вас? — нарушает молчание Елена. — Уже освободили заключенных?
— Здесь заключенных не много.
Она останавливается и смотрит на него подозрительным взглядом.
— Как то есть не много?
— Большую часть их еще при Багрянове перевели в глубь страны… Остались уголовники да разная мелкая шушера…
— А наши, разве они ничего не предпринимают?
— С вечера собирали боевые группы. И подпольный Областной комитет заседал, а так пока спокойно.
Елена кивает. Вид у нее усталый. «До чего же худющая, — думает, наблюдая за ней, Николай. — И до чего хороша — вернее, могла бы быть хороша… А вот Русокосая, та по-настоящему хороша. Хотя и постарше меня годков на десять…» Но вопрос Елены — в нем он уловил тревогу, горечь и даже враждебность — заставил его вздрогнуть:
— Куда вы меня ведете?
— Первое время побудете у меня. А потом… Надеюсь, что потом…
Она снисходительно усмехается — его объяснение, робкое, неопределенное, ей явно не по душе.
— В Плевене народ уже взял власть.
— Почему же вы уехали оттуда? — хмурит брови Николай.
Девушка не замечает его раздражения, в ее ответе слышится сожаление:
— Хотела остаться, там было здорово. Днем парами патрулировали улицы города, вооруженные, конечно. Минувшей ночью спала в доме какой-то портнихи. Но приказали разъехаться по родным местам, помочь своим товарищам. Как вас зовут?
— Николай…
— Слушай, Николай, — переходит она на «ты», и в голосе ее слышны беспомощные просительные нотки. — Нет ли поблизости телефона?
— Телефонов и в городе-то мало… А зачем тебе?
— Хочу позвонить маме.
Николаю становится не по себе. Этот ее каприз может им дорого обойтись.
— Мне бы только услышать ее голос, только услышать! — настаивает девушка.
Николай потирает подбородок, не решаясь сразу поделиться осенившей его мыслью.
— Не воротиться ли нам к будке? — предлагает он наконец.
Елена обнимает его — до чего же сильны ее тоненькие руки!
— Ради бога, звоните! — после минутного колебания откликается на просьбу стрелочница. Она догадывается, что они замешаны в какой-то истории и, чем скорее она с ними развяжется, тем лучше. — Позвоните и ступайте себе с богом!
На вызов долго никто не отвечает, трубка в тонкой, почти прозрачной розовой руке девушки звенит, как оса, и потрескивает.
— Мама! — вскрикивает Елена и вся сжимается, словно ее ударили. — Мама, это я…
На другом конце провода она слышит сдавленный возглас, потом всхлипывания.
— Елена!.. Елена!.. Елена!..
Николай, ощутив на ресницах предательскую влагу, выскальзывает наружу — не хватало, чтобы у него увидели слезы!
4
Они одновременно слышат телефонный звонок — он доносится снизу, из аптеки, откуда волнами наплывает спертый, терпкий до отвращения запах застоявшихся лекарств и трав. Слышат, ибо не спят, хотя и притворяются спящими. Чувства и думы, держащие их в полудремотном состоянии, у обоих одни и те же, они связаны с судьбой их дочери и с его болезнью, которая длится вот уже лет десять и которая вконец иссушила его. Их дом весь набит деревом: деревянные колонны, деревянные панели, деревянные стеллажи для книг, деревянные комоды — все это как бы поглощает и без того скудный запас воздуха, а окна открываются редко, и никогда ночью, опять-таки из-за болезни хозяина, определить которую никто из местных врачей так и не смог. И ненависть у них общая, взаимная ненависть, возникшая неизвестно почему еще до того, как он слег, — тихая, въедливая, и чем глубже уходят ее корни, тем внешне благоприличнее держатся супруги. Она постоянно между ними, то приглушенная, то клокочущая, она побуждает их следить друг за другом, копаться в ошибках и недостатках, заволакивает их глаза пеленой злобы. Дремлющая ненависть мгновенно просыпается и сейчас, с этим телефонным звонком, но они притихли и, затаив дыхание, выжидают. «Я не могу, я прикован к постели…» — думает аптекарь. Жена угадывает его мысли и беспокойно ворочается под одеялом.
— Ты слышишь?
Он привстает на локте, его грудь вздымается, как кузнечные мехи.
— Слышу.
— А вдруг опять тот?..
Это третья, самая страшная причина их беспокойства — зловещий, наглый голос, который впервые услышали они по телефону два года тому назад, вскоре после ареста их дочери. Разговор тогда был непродолжительным и вроде бы не содержал ничего особенного:
«Аптека Манчева?»
«Да…»
«Это вы Манчев?»
«Да…»
«Извините, вы когда-то были аптекарем в Фердинанде, верно?»
«Где? Ах да, был… А что?»
Пауза. Затем вздох облегчения и радостно, с восторгом:
«Как приятно, что вы живы и здоровы! И что трудитесь теперь в нашем городе…»
«Кто это? — Аптекарь ощутил резкую боль в животе. — С кем я говорю?»
Но трубку уже повесили, слух колют короткие пронзительные гудки. Потом это тягостное молчание. Первое время аптекарь не придавал этому разговору никакого значения — по крайней мере разумом, потому что сердце, дрогнув, тотчас же сжалось в комок. Кого интересует его прошлое? И кому какое дело, что он практикует именно здесь, в небольшом городе, затерявшемся между Балканами и Дунаем?
Жена тоже не придает значения случившемуся, но непонятные звонки повторяются — раз в две недели, раз в месяц. И все тот же тон, все тот же вздох облегчения, и довольство, и какое-то даже злорадство:
«Аптека Манчева?»
«Да!»
«Очень приятно, что вы живы и здоровы… И практикуете в нашем городе…»
Как-то раз, в предвечернюю пору, аптекарь остался дома один, и при очередном разговоре у него сдают нервы — он истерично кричит:
«С кем я говорю? Что вам от меня нужно?»
В ответ слышится хохоток, потом он затихает в зловещем молчании.
«Отвечайте же, не молчите!» — настаивает аптекарь уже с отчаянием.
Его мольбу прерывает резкий краткий ответ:
«Ваш друг!»
«Что вам от меня нужно?»
Опять короткие гудки — повесили трубку. Аптекарь потными пальцами прижимает вилку телефона и садится, почувствовав слабость в коленях. Сквозь красные, зеленые, оранжевые ромбы витража струятся сумерки. С ними в аптеку точно проникает некий призрак, таинственная фигура, она стоит спиной к окну и не сводит с Манчева тяжелого взгляда. Что это — галлюцинация, игра больного воображения? Аптекарь встряхивает головой.
«Кто тут?» — шепотом спрашивает он, боясь повысить голос.
Никто не отзывается, но призрак по-прежнему стоит, у него острый нос, волосы клоками упали на лоб. И один глаз — черный, светящийся — уставился на аптекаря с беспощадным презрением.
Поделиться книгой: