Биография вечного дня

«Эй!» — испуганно кричит аптекарь и отшатывается; под ним предательски скрипит стул. Потом он встает, собрав силы, и, бочком-бочком добравшись до выключателя, нажимает кнопку. Нет, в аптеке пусто! Он идет к двери, чтобы запереть ее на засов. Но сперва поворачивает белую табличку с надписью «Закрыто» в сторону улицы. И снова заглядывает во все уголки — конечно, ему привиделось. Но когда гаснет лампион и аптекарь поднимается в жилое помещение, он опять ощущает ужас — вполне осязаемо чье-то присутствие. Он оборачивается — да, стоит, как и прежде: все тот же острый профиль и сверлящий глаз. «Я схожу с ума… я схожу с ума!..» Аптекарь покачивается, проснувшаяся болезнь каменной лапой бьет его в затылок.

Аптекарша застает мужа в кровати, глаза его остекленели, он весь застыл, как мертвец. С того дня мрачный призрак посещает его регулярно, и всегда после загадочных телефонных звонков. Манчев привыкает к нему, смиряется с ним, хотя в глубине сознания продолжает что-то сопоставлять, взвешивать, сравнивать — что же собой представляет этот призрак, явившийся из недр воспоминаний? Видел ли он похожего человека, встречался ли с ним или это плод его больной фантазии?

— А если опять он? — прерывает его размышления жена. — В такое время он еще ни разу не звонил…

Она вдруг спохватывается и, отбросив назад волосы, торопливо накидывает на плечи старенький, некогда роскошный пеньюар из сирийского шелка.

— Может, это Елена…

— А что, может, и Елена, ведь в Плевене освободили заключенных, — бормочет аптекарь.

Его гнетет мысль: догадывается ли жена о его видениях?..

Она не слушает его, зажигает лампочку над лестницей и сходит вниз, ступени пружинят под тяжестью шагов. Аптекарь замер в ожидании, дверь чуть приоткрыта, и он не может видеть жену в черной яме аптечного помещения. И неожиданно слышит, что она плачет — приглушенно, как-то по-детски трогательно.

— Елена!.. Елена!.. Елена!.. — повторяет она, и ее слова будто кувыркаются во мраке.

Он опускается на подушку, он радуется, что дочь жива, но не так бурно, как жена, и все тело его охватывает страшная слабость.

Скоро аптекарша возвращается в спальню и присаживается на кровать. Глубокая складка — печать старения — залегла вокруг ее рта, хотя в распахнувшемся пеньюаре соблазнительно белеют по-молодому упругие груди.

— Она уже в городе? — спрашивает аптекарь.

Жена кивает и смотрит на него с таким умилением и добротой, каких он давно не помнит. Она вне себя от радости.

— Раз такое дело, мы должны… — Он силится говорить деловым тоном. — Мы должны приготовиться как-то и встретить ее…

— Елена домой не придет.

— Как так не придет, почему?

— Друзья приютят ее, она должна скрываться. Что ни говори, их освободила толпа, а сколько еще будет лютовать полиция, одному богу известно!

— Но если… — Аптекарь замолкает — ему понятна вся шаткость положения дочери, да и их собственного: Болгария в разладе с союзниками, за Дунаем вражеские войска, а у власти по-прежнему преданные Германии заправилы, фашисты.

— Ну а как она, здорова? — спрашивает Манчев.

Его слова робки, осторожны, жена ласково глядит на него и улыбается — улыбка добрая, как в молодые годы, — потом до боли сжимает его руку.

— Все в порядке! Может быть, скоро мы заберем ее домой…

Он тоже пожимает ей руку, растроганный и благодарный.

— Надо будет пораньше встать да убрать ее комнату.

— Я этим займусь. Который час?

— Начало второго… Как ты думаешь, позволят ей вернуться в университет?

В ответ он слышит приглушенный счастливый смех.

— Господи, где ты живешь?

— А что?

— А то, что сейчас все пойдет совсем по-другому, весь мир перевернется… Кто в этом хаосе может составить толковое правительство, если не коммунисты? Кто соберет вокруг себя народ? — И сама же поясняет, твердо и убежденно: — Без них теперь никак не обойтись.

«В правительстве коммунисты!» — Это заключение прямо-таки ошеломляет его. В душе его зреет протест.

— Ты не веришь? — угадывает его терзания жена, не отстраняя своей руки.

Аптекарь облизывает высохшие от избытка лекарств, уподобившиеся пергаменту губы. И вдруг он оценивает другую, более привлекательную сторону нового положения и нерешительно цедит:

— В таком случае Елена…

— Что Елена? — Подняв брови, жена смотрит на него, ожидая ответа.

— Елена с первого же семестра с ними заодно, ее таскали по тюрьмам… Так что нашей дочери теперь быть среди сильных… — Волнение сжимает ему горло, зрачки вспыхивают. — И в самом деле — аресты, побои, судебный приговор!..

Аптекарь смеется — неудержимо и до того мучительно, что жена выдергивает руку из его руки.

— Что с тобой?

— Хорошо, что Елена… Очень хорошо, что Елена…

— Самое главное, что она жива и здорова! — обрывает его аптекарша. — И что она продолжит свое образование! Во всяком случае, я больше не позволю ей тратить свою молодость на политику!

— Станет она нас спрашивать…

Погасив ночник, они укладываются спать. Тьма сгустилась, оконные стекла за занавесками черны и непроницаемы, словно за ними не существует города, словно дом закрыт в какой-то огромной коробке. Однако сон и теперь не приходит, и теперь они лишь делают вид, что спят.

Чудно́ как-то получается — стоило только взяться за руки… Она дивится случившемуся, дивится сама себе — зачем она это сделала, отчего ей стало жаль его? И с изумлением устанавливает, что ненависть, эта застарелая, трудно объяснимая ненависть способна исчезнуть, растаять. Чего она может ждать от опустошенного, сломленного болезнями мужа, разве она не уяснила еще в самом начале их совместной жизни, что не принесет он ей ни физического, ни духовного удовлетворения? Никуда не денешься, бесцветно прошла ее молодость, и, хотя огонь еще греет ее кровь, еще тревожат беспокойные сны, ей от этого не легче. Порой ее раздражают, вызывают у нее отвращение совершенно ничтожные мелочи: едва заметное пятно на щеке, пучок щетины, торчащий из ушной раковины. Но вот возвращается Елена — и снова жизнь аптекарши приобретает какой-то смысл. Да, конечно, рано или поздно в жизни наступает период, когда муж охладевает к жене, но и жена ведь способна обойтись без мужа: надо только найти приложение своим силам, надо упорно преследовать свою цель…

Аптекарь испытывает почти то же самое — ненависть вылилась из него, ненависть исчезла. Однако это не волнует его, мысли сосредоточены теперь совсем на другом: внутреннее зрение, кажется, распознало наконец загадочного посетителя — он обрисовался внезапно и отчетливо, как при вспышке молнии. Как же это он раньше не сообразил? Острый профиль, чуб, движения — по всему этому нетрудно узнать Христо, его бывшего сотрудника. Двадцать с лишним лет прошло с тех пор, надо полагать, он давно истлел в глубокой яме близ Черного моста, его, наверно, уже и не помнит никто — ни близкие, ни друзья, ни знакомые.

— Христо… — произносит аптекарь.

— Что? — вздыхает жена, устало ворочаясь под одеялом. — Ты что-то сказал?

— Нет, нет, — успокаивает он ее. — Что я мог сказать?..

И Манчев чутко прислушивается к звукам снаружи: где-то недалеко, видно в соседнем дворе, лает собака, в этом лае и ярость и страх. «Быть нашей дочери среди сильных!..» — снова решает аптекарь, но это не может избавить его от тяжелых чувств, что переполняют душу.

Господи, какую же тоску нагоняет осенней безлунной ночью — да еще в провинции — протяжный вой собаки!..

5

Николай просто не узнает матери: она не расспрашивает, что это за девушка, сколько она у них пробудет, не накличет ли на них беду. Чуть наискосок, напротив их дома, находится полицейский участок, но мать словно забыла об этом, а совсем недавно это соседство сказывалось на всем ее поведении. Сейчас в доме горит яркий свет — и в гостиной, и на кухне, и в ее комнате. Уже несколько суток, после капитуляции Румынии, самолеты по ночам не летают — оставили наконец в покое нефтяные месторождения Плоешти. Шторы, правда, плотно задернуты, но черную бумагу сняли, только вдоль фрамуг шуршат полосы, оставленные на всякий случай, да и то лишь потому, что со стула их не достать, для этого нужна лестница.

А в кухне прямо-таки ритуальное действо: на раскаленной печке в двух котелках греется вода, в руках матери мелькают пестрые полотенца — старомодные, с вышитыми на них благословениями; появилась откуда-то и лохань внушительных размеров, на ее белой эмали стилизованные цветы и целующиеся голубки. Елена моется, а мать, серьезная и важная, поливает ее водой из огромного кувшина. Когда мать проходит по гостиной, где сидит Николай, ее глаза лучатся таким счастьем, будто он привел в дом не подпольщицу, а свою невесту. Это его озадачивает — в самом деле, что случилось, как объяснить такую перемену в матери?

Бросив взгляд в приоткрытую дверь кухни, он отшатывается: Елена стоит в коротенькой комбинации, ее высокая тощая фигура так вытянута, будто девушка приподнялась на цыпочки, а белая шейка, нежная и тонкая, как у мальчишки, вызывает умиление. Поймав его взгляд, Елена усмехается — скорее виновато, чем стыдливо, но сам он густо краснеет.

Минут десять спустя мать снова пересекает гостиную с ворохом белья, извлеченного из шкафов и чемоданов с нафталином, и Николай восклицает с недоумением, но ласково:

— Что вы там колдуете?

— Выкупала ее, бедняжку! — не без гордости, с подчеркнутым удовлетворением отвечает она. — Из тюрьмы вышла…

— И что ты притащила?

— Одеть девочку надо… Не оставлять же такой вот, голой. — И идет дальше, однако, вернувшись, бросает шепотом: — Но хороша, как цветочек!

— Знаешь, чья она? — интригует Николай.

— Знаю, она сама мне сказала. А родителей известили?

— Мы позвонили.

— Успокой их и от меня — скажи, мол, в надежное место попала!

Мать удаляется на кухню горделивой походкой — такой он помнит ее, когда она была молодой.

Глубокая тишина залегла на дворе, Николая даже в сон клонит от этой тишины, да и чему тут удивляться: весь вечер прошел в таком напряжении. Сквозь дремоту он слышит деликатное стрекотанье сверчка, давно поселившегося в их доме в потолочных балках. «Очень хорошо, очень хорошо!..» — словно одобряет его сверчок, однако мать говорит то же, только гораздо более сердитым тоном:

— Очень хорошо!.. Спит себе да еще похрапывает…

Словно подброшенный пружиной, Николай вскакивает, виновато моргая.

— Уйди отсюда, я постелю здесь Елене. А ты ступай на кухню. Конечно, на лавке тебе будет тесновато, но что поделаешь — ты мужчина! Эта половина дома будет женской.

— Слушаюсь.

Лицо Николая расплывается в улыбке, сердце переполняет чувство благодарности — его мать чудесный человек, храбрый человек! Она держится не хуже опытного конспиратора.

— Оставь ключ в двери, что ведет к соседям, — говорит она.

— Зачем?

— Если кого принесет нечистая сила, Лена только повернет ключ — и на свободе!

— Ты хочешь сказать — если придет полиция?

Он глядит на мать: ее глаза поблескивают вызывающе, и от этого все лицо кажется одухотворенным, даже красивым, хотя с годами черты его словно размылись.

— Что с тобой стряслось? — удивленно спрашивает Николай.

Мать пожимает плечами и грустно, с упреком отвечает:

— Знаю я, как молодые теперь относятся к родителям. А ведь когда-то, до знакомства с твоим отцом, я окончила два курса педагогического института в Шумене, хотела учительницей стать.

— Ты мне рассказывала.

— Но ты об этом забыл… В ту пору я много читала, много занималась. Потом жизнь прихлопнула меня, словно лоханью сверху накрыла. А в последние годы, когда вижу, как они глумятся над людьми, когда вижу, что буквально по горящим углям ходите вы, подрастающие… Я же не слепая! И не так глупа, чтобы совсем уж ничего не соображать. Скоро все переменится. Не может вечно продолжаться такая жизнь, когда дрожишь за своих детей, без конца сдерживаешь их, спасая от виселицы…

К ним приходит Елена, закутанная в банный халат хозяйки, купленный, когда та еще ходила в невестах; волосы, закрученные кренделем на темени, мокро поблескивают, и это придает ей полудетский вид, который так поразил Николая еще на Сарыбаире. От всего ее существа веет блаженством и покоем, и непосвященному человеку невозможно было бы представить, что этот хрупкий, нежный цветок побывал в преисподней.

Слышится стук, и кто-то за дверью рычит:

— Откройте!

Все трое оцепенели, мать кидается к выключателю и гасит свет в гостиной, а Николай выхватывает пистолет — чутье подсказывает ему, что сейчас самое время пустить в ход оружие (скорее он погибнет, чем отдаст ее в руки полиции!).

— Кто там?

— Свои.

Николай плотно прижимается к стене на случай, если откроют огонь, и снова спрашивает:

— Кто именно?

— Ну, довольно! — отвечают ему уже с досадой. — Это я, Кузман…

Нервное и физическое напряжение вмиг спадает, и у Николая подкашиваются ноги.

— Входи.

Гостиная вновь залита светом. Елена и Кузман обнимаются — крепко, без слов. Мать Николая держится с достоинством — она чинно кланяется и уходит к себе. Николай лишь теперь замечает, что Кузман не один, с ним пришел Виктор — из группы Лозева. Виктор — сутуловатый, костлявый от постоянного недоедания — весь сияет, глаза его так и горят огнем; он из тех людей, которые, прочитав массу самых разных книг, тем не менее склонны к возвышенной романтике.

— Проверка исполнения? — подшучивает Николай и добавляет словами матери: — Не бойтесь, в надежное место попала!

Кузман не обращает внимания на подначку, он широким жестом приглашает всех к столу, что стоит посреди комнаты, покрытый плюшевой скатертью в клетку — как бывает только по праздникам и торжественным случаям.

— Садитесь. Надо обсудить обстановку!

Елена смеется, наклоняется — она много выше коренастого угловатого Кузмана — и целует его.

— Как всегда, с места в карьер — ты нисколечко не изменился!

— Медлить нельзя, — оправдывается Кузман, и Николаю кажется, что он смущен. — События катятся неудержимо, запросто можно оказаться в хвосте!

— Какие события? — Губы Елены складываются в капризную гримасу. — Город спит безмятежным сном.

— Но советские войска уже вступили на территорию Болгарии, да, да, они здесь, на болгарской земле…

Николай с Еленой переглядываются и одновременно встают: услышанное потрясло их до глубины души.

Кто не знает Кузмана, вряд ли примет за улыбку расходящиеся веером складки вокруг его рта, но зато Виктор уж точно улыбается, он — сама радость и ликование.