Дымчатое солнце

А уж потом… это был такой гром, такая вспышка, что предшествующие серые события затерлись и задвинулись, о них даже не осталось внятных воспоминаний. Единственный способ не сойти с ума был не думать о довлеющем, нависшем. Как не смотреть на низкий потолок, внушающий страх, отвернуться и зажмурить глаза.

Когда Владимир отбыл на фронт, он справедливо полагал, что перед началом боев его научат держать оружие, уклоняться от врага. Чему-то специфическому, военному. Но в армии в разгромном начале войны творился невообразимый хаос, люди гибли просто так, от прострации руководства, неорганизованности, нехватки всего, чего только могло не хватать. Так что Владимиру был дан приказ тут же выступать.

– Но как я могу идти в бой без оружия? – недоуменно спросил он у командира.

– Ничего. Беги за теми, кто впереди, подберешь оружие упавших.

Владимир досконально изучил и грязь людей на фронте, непрерывный мат, постоянные разговоры об утолении природных инстинктов, мелочные склоки из-за полотенец и табака. Но это нисколько не отвращало от этих грязных небритых мужиков с гнилыми зубами, теряемыми из-за авитаминоза. Сплачивало простотой и понятностью того, что выражали эти мужчины и мальчишки каждый со своей историей и тайной болью. И он вместе с ними смеялся над пошлыми анекдотами.

Хоть в дело победы свою лепту в большей или меньшей степени внесли все республики СССР, Гнеушев, как и остальное население, не знал о некоторых неэтичных деталях, способных если не подорвать, то, по крайней мере, ослабить истовую веру в дружественность республик. Например, о постановлении от 13 октября 1943 года. И без этого Гнеушева временами брала жуткая обида за свой народ, «великодушный и любимый».

7

Женщина на войне… Сразу представляется нечто поэтичное, возвышенное. Несгибаемая нимфа, выхаживающая раненых. Многие комсомолки, истово любящие Советский Союз, польстились агитационными плакатами с волевыми лицами, будоражащими маршами. Когда Владлена отбывала на фронт после обучения, ее никто не провожал, так как занесло ее далеко от дома, и было даже слегка грустно несмотря на то, что она превыше всего ставила самостоятельность. Как ей опротивело житье дома… По перрону за поездом, набитым молодыми большей частью незамужними девчонками, бежали их матери, преждевременно постаревшие невысокие женщины, замученные тяжелым трудом. С белесыми прореженными временем ресницами. Бежали медленно и как-то неуверенно, поддерживая дешевенькие платочки на плечах. А во взглядах Влада читала неимоверную скорбь, печаль, как у собаки, которую пнули. Но для дочерей важнее было, что готовит им равномерно стучащий поезд.

Владлена не могла до конца объяснить даже себе, почему подписалась на это. Она, привыкшая к регулярной еде и чистой постели. Сидела в ней, видно, стихия, которую не смогла побороть даже жизнь в неге. Она каким-то невероятным образом чувствовала, что должна, что не сможет существовать в тылу. Может, было это лишь воображение. Не всегда чувства, побуждающие на отчаянные поступки, верны и истинны. Как бы Влада не отстаивала свою независимость, она была, как и все остальные, лишь дочерью времени и своей страны. Любой индивидуализм разбивается о такие мощные и неоспоримые факты. Перепрыгнуть через это порой не по силам. Запоздалого патриотизма Владлена Скловская никак не ждала. Но жизнь преподносит сюрпризы даже тем, кто считает, будто знает себя.

– Разве можно наперед предугадать свою реакцию на события, разворачивающиеся лишь в воображении? – сказал ей удрученный отец на прощание. – Вот и ты попалась.

Первое время на полях сражений Влада не замечала тикающего времени, настолько вырванность прежней жизни и оглушение новой, другой, были ошеломляющи. Но постепенно все стало привычно, и бытовые вопросы начали тяготить. Было вполне ожидаемо, что на фронте дела туго обстоят с водой, теплом и безопасностью. Для Влады, выросшей в достойных условиях и не ощущающей нужды ни в чем, ожидающей от остальных поведения, присущего людям ее среды, тяжелее всего была открытость, какая-то вседозволенность в вопросах интимного. Ни в палатках, ни в землянках она не могла остаться одна, вечно за ней следили чьи-то глаза. Процесс купания поначалу был мучителен, но постепенно Владлена привыкала и к демонстрации своей наготы, и к тому, что все самое необходимое, первостепенное находилось в вечном дефиците, поэтому смывать с себя пот и грязь невозможно было по каждому требованию. И все же как неопытной девушке особи одного с нею пола были намного приятнее, чем вояки, которых приходилось тащить на себе, а потом помогать оперировать, вынужденной беспомощно наблюдать, как те орут от боли и корчатся. Скоро Влада уже спокойно смотрела на обнаженное мужское тело.

Война – вечное передвижение, наступления и убегания. Владлена часто думала, что мужчин, верно, всех перебили, если воевать все больше идут девушки. Правда, она всегда считала, что девушки ничем не хуже. И ей выпал неплохой шанс доказать это. Подобные ей девчонки, каждая по своим причинам, большей частью из преданности стране, рвались на фронт добровольно. Необыкновенные девушки, Влада чувствовала это, даже если ей приходилось слушать их исковерканный деревенский говор.

Когда фронт стал вторым, пусть и вынужденным, домом, произошла череда сиюминутных событий, которые среди всего смывающегося, страшного, что хотелось поскорее стряхнуть с себя, отложились в темных ранящих лабиринтах памяти не как отдельное воспоминание, а как день, череда ощущений. Батальон здоровых живых мужчин поднялся в атаку, а их начали косить из пулемета. Все лежали, раненные и убитые вперемешку, в неразберихе перевернутости. Умирали за жизнь, еще не зная, что это такое. Обо всем еще только читали в книгах. Немцы били, не прекращая огня, додавливая. Неожиданно из траншеи выскочила сначала одна медсестра, потом вторая, третья… Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К концу побоища многие легли рядом с застывшими солдатами, но спасли несколько человек каждая. Некоторые, весящие вдвое меньше рослых мужчин, одновременно тащили за собой поочередно сразу двух солдат. Формы на медсестрах всегда в крови, брюки разорваны или истерты до дыр на коленях. Порой девушкам не верилось, что когда-нибудь можно будет встать и идти по земле, а не ползти. Это была мечта.

Во время этого кавардака Влада подползла к одному солдату и заметила, что его рука совсем перебита, болтается на жилах. Солдат стонал, черный от земли и крови, искаженного лица не разобрать. Ему нужно было отрезать конечность, а у Влады из сумки, теребящейся на боку, выпали ножницы, пока она пробиралась через усеянное рытвинами поле, тыкаясь подбородком в мертвечину. Пришлось зубами перегрызать мякоть и делать перевязку, чувствуя во рту вкус сырого человеческого мяса. Затем она, слыша повсюду грохот орудий и визги раненных только что вперемешку со стонами истекающих кровью давно, потянулась за личным оружием пострадавшего. Иначе пришлось бы отвечать перед командованием, почему потеряла драгоценную винтовку.

Потери среди медиков переднего края занимали второе место после потерь в стрелковых батальонах. В начале войны наградами не разбрасывались. В сорок первом был издан приказ номер двести восемьдесят один о представлении к награждению за спасение жизни солдат: за пятнадцать тяжелораненых, вынесенных с поля боя вместе с личным оружием – медаль "За боевые заслуги", за спасение двадцати пяти человек – орден Красной Звезды, за спасение сорока – орден Красного Знамени, за спасение восьмидесяти – орден Ленина.

Когда соседки Влады по землянке укладывались спать, измученные до одурения, Алена, девушка, с которой у Влады, в отличие от других, было что-то общее, вытянула исцарапанные ноги под казенным одеялом и, смотря в потолок, совсем как умершие бойцы, сказала:

– Сегодня Наташа погибла…

Влада устала реагировать на такие заявления.

– Она загородила его от осколков… Она, видно, крепко его любила.

Влада вновь промолчала, затем, почти томно закрыв глаза и подрыгивая коричневыми ресницами, поджала губы в немой скорби.

– А ты бы так смогла? – задала вопрос Алена.

Влада не ответила. Алена подумала, что соседка спит, и оставила ее в покое.

Во Владе пульсировало желание жизни вопреки всему. И чем злее становилось вокруг, тем неумолимее был закон выиграть. Назло. Вопреки. Если бьют, значит, жизнь того стоит, иначе зачем все?

Ночью было не так страшно, как днем. Дымка нереальности и отчасти даже сказочность сна притупляли суровые будни. Но, отходя в идиллический мир грез и покоя, который на войне переворачивался в еще один кошмар наяву, Влада чаще всего видела сцены смертей ребят, которых не сумела спасти, кровавую кашу и грязное месиво. Пока солдат еще слышал, дышал, не отдавался в безбрежную власть небытия, не склонял, словно лишь устав, головы, нужно было говорить с ним, успокаивать, заверять и просить сделать над собой усилие, понимая бесполезность произнесенного. Нельзя, столько впереди, это невозможно, бессмысленно… Он уже мертвый, глаза раскрыты и со страхом и отторжением глядят наверх, а Влада все что-то шепчет, обнимает.

8

Огромной напастью были вши. Они сидели на каждом миллиметре одежды. Постоянно чесались все места, где росли волосы. Владу тошнило при взгляде на пузатых мерзких жучков, наполненных ее кровью. Она давила их ногтями, и они взрывали с хлопком, похожим на взрыв. Избавиться от них было невозможно, помогало лишь мытье скипидаром или похожей пакостью, но где его было напастись? Фронтовые медсестры могли быть счастливы, когда им перепадал обычный котелок воды вымыть голову. Совсем чудно было, если удавалось нарвать крапивы и ополоснуть густым ароматным отваром обкромсанные локоны.

Женские дни всегда были неудобны и в мирное время, а теперь стали просто кошмаром. Дома приходилось сшивать самодельные шедевры из ваты и марли, потому что ничего нужного не продавалось. А на войне не было даже женского белья, медсестры ходили в мужских трусах и майках. Приходилось выпрашивать дополнительно, его редко давали. Даже ваты и бинтов не хватало для раненных, не до того было руководству. Хорошо, если старшина все понимал, не забирал из вещмешка лишнее белье. Девушки отрывали рукава от нижних рубашек, а их было только две. Иногда воровали белье у повесивших его на кусты солдат. Если долго шли, девушки искали мягкой травы, рвали ее и смывали ей ноги, окрашивая их в зеленый цвет. На жаре испачканные брюки засыхали, становились стеклянными и резали кожу. Слышался отчетливый запах крови от порезов. Тело мучилось от боли и испарины, голову кололо от перегрева, будто ее натирали наждаком. Ноги от сапог спаривались, разнашивались до гигантского размера.

И свозь все эти перипетии, страх и унижение к женщинам на войне долго было высокомерное, снисходительно-презрительное отношение. "Навоюют эти бабы…" Им втройне приходилось стараться, доказывать, что они не зря здесь, что они ничем не хуже мужчин.

Многие женщины были пэпэже, «походно-полевыми женами». Более щепетильные всерьез боялись за свою честь и не могли даже спокойно спать. Некоторые женщины с лозунгом: «Лучше с одним жить, чем всех бояться», добровольно переходили в чью-то собственность. А были и такие, которые без моральных неудобств существовали в общей землянке с мужчинами. Когда враг палил, рядовые звали: "Сестричка! Сестренка!", а после боя стерегли – авось что перепадет… Владе порой действительно было страшно вылезать ночью из землянки. Крепкий русский мат она воспринимала уже как нечто должное – привыкла. Но к этому не могла…

Влада все думала – а что дальше? Если суждено выжить. Драгоценная родина неприветливо отворяла им свои далекие земли. Мужчины по большей части молчали, а женщины из-за ограды подгнивших заборов кричали: «Знаем, чем вы там занимаетесь, сучки военные!» И тут у Влады, прежде такой напористой, заканчивались слова от потока людской желчи даже в обстоятельствах, казалось бы, сливающих людей в единую махину. Не все в полной мере осознали, не из всех пограничное состояние выколотило необдуманные установки. Большей частью ее соратницы были честными девчонками. Чистыми, с несгибаемой идеей. Готовыми пожертвовать собой. Кончится война, и они окажутся страшно незащищенными. Владе казалось, что она одна задумывается об этом. На гражданке мужчины не спешили так же охотно бежать на спасение, как на поле брани, молниеносно припоминая свои прежние замашки хозяев жизни. Боец, вернувшийся с полей сражений, какой бы ни был, превращался в героя, выгодного жениха. Ему, измученному, хотелось чего-то яркого, красивого, шикарного. Чтобы забыть о пережитом, почивать на лаврах… Поэтому фронтовые привязанности часто распадались. Девушка, которую годами видел в одном тулупе и стоптанных сапогах, больше не претендовала на роль избранницы.

Во время призыва им в голову приходила лишь внешняя чистая сторона войны – героическая смерть, страдания, страх и его преодоление. Влада же узрела ее нелицеприятную измазанную о потаенные стороны человеческой души подноготную, все чаще задумываясь, стоит ли рисковать своей шкурой за людей с несколькими личинами.

9

Что в их душах творилось… Сильнейшее волевое поколение, получившее мощное разностороннее воспитание лучших людей, ложилось на аренах Великой Отечественной. Несмотря на некоторые умалчивания и ограничения советское школьное образование было качественным. «Таких людей, как мы, – думал Владимир без идеализма, просто отдавая должное виденному им подвигу, – никогда, видно, не будет. Никогда! Таких наивных и таких искренних. С такой верой!» Когда командир его полка получил знамя и дал команду: "Полк, под знамя! На колени!", все почувствовали счастье. Стояли и роняли слезы. Несмотря даже на свою новорожденную корку Владимир с ними заодно плакал и не стыдился этого внезапного кристального порыва, веры в лучшее.

Когда становилось совсем невмоготу, он обычно говорил себе: «Ничего, скоро все кончится, все будет лучше и легче». Он понимал, что, пройдя такую титаническую школу жизни, повидав столько маленьких и огромных людей, он вместо того чтобы начать ненавидеть человечество за бесчинства, которые оно творило, развязав бойню, напротив утвердился в восхищении подвигом людей, которых знал, с которыми сражался бок о бок. В такие моменты он был почти благодарен Владе за то, что она заманила его на фронт. Наблюдая, как кто-то периодически накрывал собой вражеский пулемет, чтобы спасти многих посредством одного, и его шкуру в том числе, Владимир сначала стушевывался, считал себя недостойным такого заступничества. А потом воля к жизни, великий инстинкт, благоразумно заложенный в человеке природой, мысленно прославлял тех, кто совершил жертву во имя жизни.

Многое Гнеушев передумал, сотни раз ему было невмоготу. Но он не позволял себе ни раскисать, ни думать об избавлении. Это означало бы, что все прочие жертвы, которые сохранили и его жизнь, напрасны. Этого невозможно было допустить, это было чистейшим предательством. Все, что было отвратительного, омерзительного на фронте, что делал враг и даже друг – изнасилованные женщины, распятые дети, порубленные старики, предательства и дезертирство, все равно не могло затмить свет связистки, которая выбежала вперед их отряда, вступившего в неравную схватку с фашистскими автоматчиками. Прежде чем быть до одного поваленными, обессилившие русские увидели, как тоненькая девушка с короткой стрижкой взорвала себя вместе с бюргерами. Быть может, во Владимира изначально была вложена установка, которая предполагала не остывающую веру в людей. Способность, рознящая его с Владой, которая любила единицы и считала остальных недостойным массивом, пока кто-то не доказывал обратное. Впрочем, из-за ее высокомерности доказывать ей что-то отнюдь не хотелось. Владимир же твердо верил, что больших людей много, просто знает он не всех, а отчаиваться и винить человечество во всех грехах – неблагодарно, ограниченно, глупо. Тот, кто обладал опытом и многое повидал, просто не мог сойти до такой мелочности. Так говорили те, кто на примере нескольких негодяев, из среды которых не мог и не хотел вырваться, поливал грязью то, чего не знал. Когда человек обобщает, чаще всего он имеет ввиду исключительно свой опыт. Так зачем ему вторить и верить? Сквозь эту невыносимую порой жизнь, испещренную подвигами и подлостями, ярко вставали самые дорогие сердцу видения, места, но не люди. Это было труднее и горше всего – не успел он зацепиться в чьей-то душе кроме материнской… Жажда, чудо жизни, что тянуло и не позволяло раскисать, заставляли цепляться.

Бои шли уже на подступах к Германии. Бойцы плелись шеренгами и спали. Отключались от усталости, а ноги продолжали отстукивать по инерции. Когда советские солдаты входили в освобожденные города, их поражала особость архитектурных сооружений, иная атмосфера. Бои со смертельным исходом и забившейся под ногти землей продолжали свой смертоносный путь, но дух уже сквозил свободой – все знали, что еще несколько дней – и годам небывалого страха, что фашизм восторжествует, конец. Это казалось диким, но уже не невозможным.

А на Владимира находило порой, что он больше не может. Что-то давно тлело, зрело и вот стало поперек горла. Он не в силах оказывался терпеть окружающее, не понимал, для чего борется и продолжает рисковать. Чуть меньше четырех лет подвергал свою жизнь опасности, убивал людей, и это, как он понимал теперь, было не так-то просто отогнать. Когда Владимир представлял, что это останется с ним на всю жизнь, он не понимал, для чего ее вообще, такую исковерканную, продолжать, но это были единичные внезапные порывы, хоть он и боялся однажды поддаться. Нужно было закончить это раз и навсегда с чистой совестью.

И вот, опираясь на деревянную отделку, своеобразные панели, как во дворцах европейских монархов, только до безобразия упрощенные, Владимир увидел из окопа пробирающегося в лесу человека. Был он на вид не слишком презентабелен – ощутимо голоден, оборван. А черты лица и форма не делали его похожим на соотечественника. Вооруженный Владимир бесшумно пошел за ним. Скоро человек понял, что за ним следят, и обреченно обернулся. Владимира передернуло от его взгляда. Уж сколько он видел умирающих и напуганных скорым концом глаз, а эти особенно поразили. Человек казался не совсем в себе.

Мелькнула мысль: «Это же человек, хоть он враг, но человек». Странно, столько фашистов Владимир положил, а все не отпускало… Однажды он поднял своих ребят в бой, бежал и кричал что-то, и так ему было отрадно, так колотилось сердце в агонии чего-то жгучего и прекрасного, чего-то запретного и опасного, но необходимого и воодушевляющего. А вот теперь уже не было этого чувства… Накатили с новой мощью сомнения и сожаления, желание вырваться из этой непрекращающейся коверкающей трясины. И у него начали дрожать руки, по всему телу пошла дрожь, озноб. Какой-то страх придавил, начал душить, перед глазами словно разверзалась неведомая пропасть. Вдруг Гнеушев подумал, что у человека только одно сердце. И не может оно быть одновременно для ненависти и для любви. Придется выбирать. К нему и спустя время наведывалось это ощущение. После фанерных мишеней стрелять в живую личность, какая бы она ни была, трудно. Владимир ведь не знал, грешен враг или не так уж и плох. Пойманный был близко. Живой человек со своими целями, мечтами, недостатками, любовью, индивидуальностью… И внутри Владимира что-то противилось, словно в первый раз. А ведь он уже прошел через это, дрессируя себя воспринимать убийство спокойно.

– Nicht schießen! Nicht schießen! – прошептал иностранец нестойким волнующимся голосом.

– Да не собираюсь я в тебя стрелять, идиот поганый! – с неожиданной злобой выкрикнул Владимир, чем привел своего невольного собеседника в еще большую прострацию. – Что, ты думаешь, для меня это такое удовольствие?! Да меня каждый твой мертвый по моей милости земляк преследует.

– Bitte, bitte… – шептал человек по-прежнему, тряся ладонями перед своим лицом и словно загораживаясь ими.

– Да ты еще заплачь! Ты вот мне скажи, какого черта мы с тобой считаемся врагами, когда даже не знаем друг друга?! И на кой черт вы поперлись на нашу землю, а?! Что же, мы любить вас за это должны?

Неожиданно человек, видимо, собрался с последними каплями решимости и бросился наутек, решив, что смерть в побеге престижнее плена. Владимир спокойно смотрел, как тот скрывается за ветвями.

– Гнеушев! – услышал он вдруг окрик командира и понял, что упустил немца, хотя был вооружен.

Не дожидаясь трибунала, он со всей силы треснул себя прикладом ружья по левому запястью и свалился от подкосившей боли. Пусть докажут теперь!

Оказавшись в госпитале, Владимир жалел, что не попал в Берлин на торжества. Накатило на него наваждение какое-то… Авось, обошлось бы. Не ощутил, не увидел он то, к чему стремился почти четыре года. Там ликовали освобожденные европейские народы, которые через несколько лет напрочь позабудут, что сделали для них советские солдаты. Плакали от счастья, что скоро вернутся домой, Иваны и Василии. Владимир по-прежнему испытывал странную смесь гордости за свой народ и его титанический подвиг, но смотрел на них как на сумасшедших рабов.

– Думаете, платите жизнью за родных, а на самом деле за верха.

– Да плевать нам на твои верха, ясно?! За родных так и есть!

Все сплеталось в понимании спорящих. Такие разговоры были нередки на памяти Владимира, но он предпочитал не участвовать в них. Материи, его окружавшие, были слишком сложны для анализа. Опошлить их приверженностью к какой-то стороне казалось ему неблагодарной ахинеей.

Он выбрался, вышел с этой войны. Непостижим был факт этого, но Владимир даже не испытывал ликования. Оно настигло потом, как-то внезапно и тошнотворно. Сплетая и выплевывая мысли, дергая сердце. Будто само собой разумелось спокойно спастись, не зная, что делать дальше. Если бы во время его сидения в окопах Владимиру открыли будущее, он обрадовался бы, поскольку только о том и грезил. А теперь…

Владимир дословно помнил описание своих свершений в наградном листе, набросанном приятным почерком с легкими недочетами в орфографии командиром их отдельной зенитно-пулеметной роты: «В боях при прорыве обороны немцев на западном берегу р. Одера и преследуя отступающего врага, т. Гнеушев проявил себя смело и инициативным командиром, показывая образцы в ведении боя. В бою за нас. пункт т. Гнеушев лично сам вел огонь по противнику из крупнокалиберного пулемета, прокрывая наступающее стрелковое подразделение, при этом уничтожил две пулеметные точки, 15 солдат и офицеров противника и 13 солдат были взяты в плен, чем самым дал возможность продвижению наших частей вперед. В результате чего населенный пункт был взят». За это он, наводчик взвода отдельной зенитно-пулеметной роты 1 Белорусского фронта, получил вторую свою награду – Орден Славы второй степени.

Дословно помнил то, что не только хотелось похоронить, но и никогда и не совершать.

10

Владимир проходил реабилитацию в госпитале. Первое время он искренне хотел, чтобы все оставили его в покое, настолько сильной была не столько физическая, сколько душевная усталость. Но скоро тепло, покой и относительное благоденствие сказались благотворно, и остатки его дружелюбной натуры пошли исследовать находящихся рядом. В общем, это были обычные рядовые, кое-кто заслужил некоторые звания. Иные были из интеллигентных семей, но в целом прощупывались жители деревень. Владимир относился к ним с сочувствием за один с ним путь, но особенного интереса не испытывал. На фронте он научился употреблять и крепкое словцо, и без негодования выслушивал скабрезные истории, расточаемые некоторыми наглецами, но в целом натура его к этому не лежала. Гнеушев мог быть душой компании, но без особенного удовольствия, не чувствуя к этому призвания. Ему было хорошо лишь с людьми, которых он считал близкими себе, но их не осталось поблизости.

Но был в том его шатком недолговечном окружении последних дней изматывающей войны, когда в весенней росе уже витало предвкушение ликования, освобождения, щедро сбагренного горечью и утратами, человек, к которому Владимир, не понимая причин, присматривался. Это был эксцентричный господин высокого роста с ярко-голубыми пронзительными глазами, служивший доктором. Имени его Гнеушев не знал, но понимал, что человек такого вида определенно играет не последнюю роль в жизни госпиталя и вполне может быть наделен качествами, которые ему, Владимиру, интересно будет изучить.

Запястье Владимира работало совсем плохо, левая рука казалась слабой, безжизненной. Первое время он даже опасался, что война затянется еще на несколько месяцев, что Германия, которую уже прижимали со всех сторон Европы, вдруг вытащит откуда-то последний козырь. И тогда его снова выкинут на фронт… Ведь в первые месяцы Великой Отечественной многие тоже полагали, что битвы скоро кончатся.

– Да вы, батенька, теперь в полную силу работать не сможете… Вы не левша, надеюсь? – спросил Владимира эксцентричный доктор, когда очередь авторитетного мнения докатилась и до него, смирно лежащего у окошка на своей узкой металлической кровати.

– Не левша, – насторожившись, вызывающе ответил Владимир.

– Вот и чудненько, – ответил доктор с незабываемым выражением иронии и чудачества. – В полную силу работать не сможете, а в остальном могу пожать вашу руку – сколько вы ни ходили бок о бок со старухой, теперь мытарства ваши лет эдак на пятьдесят окончены.

– С какой еще старухой?

– С косой.

Владимир грубо расхохотался, а доктор, скрывая польщенность его реакцией, побрел дальше.

– Как вашего врача зовут? – спросил Владимир немного погодя у юркой медсестры, посматривающей на него с явным интересом.

– Максим Матвеевич, – отвечала та, задержав взгляд на Гнеушеве и будто моля, чтобы он сказал что-нибудь еще.

«Неужели я еще вызываю в девушках какой-то отклик?» – подумал Владимир, когда девушка, не получив желаемого, скрылась в массивных дверях, ведущих в другую палату. Быть может, там она вновь будет отмывать полы и стены ради приближенно стерильных условий фронтовых госпиталей, передвигающихся вслед за армией и занимающих пустующие здания. В последнее время Владимир не мог смотреть на себя в растрескавшиеся от бесконечных переездов зеркала без рам, с отколотыми от бесконечных переездов краями. Худущий, с неизвестно откуда взявшейся смуглой кожей, небритый, ослепляющий взглядом отбившегося от стаи волка. Никакой прошлой юношеской округлости, теплоты глаз. Он сам для себя представлял жалкое зрелище.

– Врач ваш – большой оригинал, верно? – спросил Гнеушев на следующий день у другой, более серьезной медсестры, не ожидая от нее двусмысленной игры.

– Еще бы, – ответила она, улыбаясь. – Никогда не поймешь, что у него в голове. Но врач от бога, говорить тут нечего.

Владимир отчего-то грустно вздохнул и сощурился. Это входило у него в привычку в последнее время.

Гнеушев, испытывая к доктору Абрамову и его интеллектуальным дугам бровей некоторую симпатию за облик и умение держать себя, порой перебрасывался с ним несколькими жгучими по своей сути репликами, затрагивающими злободневные темы. Это показывало обоим собеседникам, что они имеют дело с достойными оппонентами. Когда доктор нежданно заговорил о своей жене, лицо его потеплело, радушная улыбка сменила суровость. Владимир удивленно и почти завистливо наблюдал за его метаморфозами. Какой бы ерундой или даже слабостью ни казалось закаленным воякам (впрочем, как раз они, оторванные от всего дорогого, понимали) столь явное проявление привязанности к женщине, Владимир удрученно подумал, что его дома не ждет никто. А мужчин вокруг поддерживают мысли о подругах. Быть может, сгинувших в бомбежках, погибших от голода и холода, замученных врагом. А он как бирюк, пустоцвет почти… Тошно.

– «Вы придумали то, что убивает», – сказал я ему даже невзирая на цинизм, отпечатавшийся во мне благодаря врачебной практике и особенно войне, – как-то рассказал Максим историю своего знакомства с проектировщиком оружия. – Я же, понимаешь, из сил выбиваюсь, едва не по полу валяюсь, чтобы людей спасать именно от последствий того, что они делают. Почувствуешь тут себя не в лучшем виде, это точно. Был у меня период в середине войны… ну да черт с ним. Выплыл. А он мне, хорош гусь: «Я придумал то, что защищает границы от мятежников». Подонок! Так бы и придушил трупами моих неспасенных пациентов, – закончил он с жестокостью.

Владимир был с ним согласен.

– Это ведь все происходит от желания властей. Нужны они всегда, такие люди. Отказался бы он, согласился бы другой. Это лишь вопрос числа и единичной совести. Спасти здесь можно только себя.

– Но что у них в голове? Они не понимают, что выступают палачами?

– Их доводы в том, что другой на их месте то же будет делать.

– Нет же, их доводы в том, что они защищают свою страну и еще прикрываются патриотизмом.

– Я был в самом жерле. И, думаю, они отчасти тоже подневольные. И ощущают себя подобно мне.

– Их это не оправдает. Где суть, логика того, что я спасаю покалеченных, если их скоро снова превратят в пушечное мясо? И какое удовлетворение от проделанной работы я могу ощущать, если бы с большей охотой перестрелял правителей всех стран? Было бы более логично не развязывать воин, а не лечить павших последними словами медицины, оправляя их на курорты, прикрываясь высшей целью, прославлять… Один обман. Хороша цель – нахапать побольше земли и ресурсов. И это они умудряются называть милосердием, восхваляют и показывают престиж! Одно сплошное лицемерие, порой мне так противно, что кажется, не смогу снова прийти сюда, – Максим сощурил свои выразительные глаза, но не стал трясти кулаком, как того ожидал его собеседник. Сдержался.

Владимир был полностью согласен с такой позицией, но бравые разговоры больше не воодушевляли его. То же самое он обдумывал сотни раз, а теперь ему хотелось спать и забывать.

– Если бы мы развязали войну, было бы горше. А так… Что мы можем?

– Вот именно, что ничего не можем. Это бесит меня больше всего. Да и какая разница, что не развязали? С нашим темпераментом неуемным еще развяжем. Все силы на военную сферу уходят. А живем как скоты вместо того чтобы уровень жизни вверх тянуть.

– Не нам судить о пользе страны во внешней политике.

Абрамов против воли поджал рот, словно говоря себе: «Вот это отпор».

– «Материалистом становится тот, кто не имеет воображения», – к тому же говорил он, этот конструктор, – добавил Максим.

– Ну, это уж он загнул. И вообще надоели эти разговоры в духе «Портрета Дориана Грея». Проектировщик оружия будет говорить про религию что ли? Некоторые смешанные людские личности обезоруживают мозаикой, из которой состоят. Порой абсолютно несочетающейся, а они умудряются уравновешивать это в себе.

– Не могу с вами не согласиться.

Однако после этих слов они не почувствовали друг к другу понятной в таких условиях симпатии.

Узрев предмет восхищения доктора на следующий день, когда ему уже позволили гулять где заблагорассудится, Владимир недоуменно опешил. Ожидая после рассказов нового знакомца наткнуться на Венеру, он имел счастье лицезреть девушку среднего роста с приятным, но слишком обычным, не выдающимся лицом. С естественным и здоровым цветом кожи, по-аристократически длиной шеей. Красивая? Едва ли для большинства. Но с милой улыбкой и искренними глазами. Что не мешало всходить манерности. Легкое разочарование не препятствовало Владимиру, отвыкшему от ухоженных женщин, с жадностью вбирать в себя подробности ее туалета и более интимные детали. И до вечера его сопровождало отличное настроение.

Правда, погодя Владимир обнаружил, что время от времени приходящая проведать мужа Дарья искрится каким-то феноменальным смехом, обаятельно сдвигает свои бровки даже в общении с женщинами и вообще ведет себя столь естественно и артистично, что впору бы ей танцевать балет, изящно разводя руки из стороны в сторону. За неимением других развлечений наблюдал Гнеушев за течением веселой и беззаботной жизни и не травмировался смертями соседей по палате, ибо было их намного меньше, чем подобных ситуаций на полях сражений. Корка на сердце уже не позволяла прочувствовать каждый уход.

11

Гнеушев прогуливался по окрестностям парка, в сердце которого расположился его госпиталь, и пытался созерцанием прекрасного возродить какие-то отголоски благодарности и ликования у себя в душе, вздыбить грудь умиротворенным запахом заоконного. Получалось скверно, словно ткань его нейронов кое-где отмерла, опалилась и не могла восстановиться. Со страхом, что все так и останется, Владимир жил теперь, находя, по крайней мере, утешение в спокойствии. И не был так уж против бесчувственности. Это сулило свои преимущества. «Выживаем как умеем», – хмыкнул он про себя.

Владимир испытывал невероятное наслаждение оттого, что теперь его не убьют. Сознание этого пришло не сразу взамен отступлению пожарищ. Его эйфория и наплевательское отношение ко всему прочему, второстепенному, порой доходили до такой степени, что он мог часами сидеть у окна и прислушиваться к мирным звукам, ходить по территории госпиталя без всякого страха и спать в своей постели с мыслью, что обязательно проснется. Но это ощущение скоро сменилось необходимостью думать о будущем устройстве.

Солнце терло окрестности, рассеивало мерцанием. Невдалеке он заметил жену Максима Матвеевича, двигающуюся, как ни странно, прямо к нему. Одета она была очень изящно и опрятно, Владимир вновь поневоле засмотрелся. Дарья чуть уступала, правда, умениям Жени. Почему-то с тоской в тот момент он вспомнил Евгению, задав закономерный вопрос, выжила ли она.

Нельзя было не признать без всяких задних мыслей, что Дарья вполне способна взбудоражить определенные инстинкты, которые обуздывать на фронте было не так-то просто. Ну да подумаешь, сколько кругом привлекательных женщин, это с голодухи его так пробрало. Теперь Владимиру всерьез показалось, что Дарья наделена самобытной, льющей красотой.

– Что же вы не спешите обратно? – сходу обратилась вчерашняя незнакомка к Владимиру, согнуто виднеющемуся под спасительной сенью крон.

– Зачем?

– Как, вы не слышали объявление? – расцвела девушка открытой дружелюбной и немного трогательной улыбкой смущения из-за его неосведомленности.

Владимир смотрел на нее, полагая, что его молчание достаточный ответ. Но, не дождавшись разъяснений, с неохотой отозвался:

– Нет.

Дарья удивленно приподняла бровки. Затем озорное выражение ее глаз победило, и она улыбнулась этому показно суровому господину в чужой одежде, не в силах слегка не насмехаться над ним. Флейта близости обезоруживала, и Владимир почувствовал подзабытое приятное возбуждение от знакомства с женщиной, которая нравилась ему физически. Каждый раз был ошеломляюще приятен. Его опалил, резанул ее неожиданно близкий запах. И в то же время навязчивость девушки и ее откровенное кокетство показались ему глупыми.