Дымчатое солнце

И вот они стояли лицом к лицу. Изнеможенные непрекращающейся борьбой, холодом, голодом, отказом и удалением ото всего, что было свято и дорого на непрекращающейся пытке, которая звалась спасением Родины. Такие же бессмысленные и пугающие правдоподобностью, как некоторые сны, видения багажом с войны неусыпно следовали за обоими.

…непривычно Владе было лежать на каком-то грязном тряпье, отдаленно похожем на матрас, застеленной сверху шубой, и осознавать то, что произошло за последнее время.

С начала непрекращающихся боев, словно по инерции разраставшихся, минуло всего два года, а столько пронеслось… Так вот что чувствовали люди на войне и что она по непонятной убежденности и потребности в новом обязана была испытать! Не только тяготеющее ощущение бессмыслицы всего происходящего. Не только паразитирующей глубины страх смерти, но и спутанное удаляющееся сознание, что время идет слишком медленно и в то же время очень насыщенно, стареешь не по годам. Первое время на войне из носа и ушей у Влады постоянно шла кровь, желудок расстраивался, а горло пересыхало до рвоты. Она боялась, что, если доживет до окончания этого тучного пожара, не сможет несмотря на неистовые требования сознания, стучащие в голове ежедневно, вернуться к довоенной жизни, к тому размеренному устроенному быту, какой гарантировал ей отец. А она критиковала его… Теперь за то, чтобы увидеть его, Владлена Викторовна отдала бы многое. Блага, которые он даровал всей семье, исчезнув, вдруг смягчили образ Скловского в глазах дочери.

И вот теперь она полковая подруга этого заматеревшего человека со шрамами, тухнущим поминутно взглядом, резким голосом и кашлем… Человека ей вовсе будто незнакомого. Поразительно, как быстро все произошло. Сколько было женщин, которые не устояли. Это такая хрупкая материя – лишний взгляд, искра, свеча… Его нежданная стать парализовывала ее, она готова была склониться. Влада и подумать не могла, что сподобится на такое, что способна отдаться мужчине, к которому мало что чувствовала, которого в былые времена не ставила вровень с собой. Влада приподнялась на острых локтях, выпятив тем самым лопатки, и мельком взглянула на Владимира, который неподвижно сидел в углу и сутулился. Он не смотрел на нее, на ее бездумно спутанные, как ранневесенняя трава, волосы. И от этого открытия она почувствовала легкий укол разочарования. Она сделала то, чего он добивался так долго, почему он не ликует? Добивался настырно, иногда даже забыв, зачем идет к намеченной цели. Скловский считал Владимира влюбленным слабаком, но Влада видела, что дело в упрямстве, втайне уважая Гнеушева за это. Ее битва с ним тоже в какой-то степени шла за честь, за гордость и способность выстоять.

Какая-то сухость жестов, мимики наблюдалась теперь во Владимире, и если бы не общие черты с тем жизнерадостным мальчиком с кривыми белыми зубами и обезоруживающей мимикой, она едва ли узнала бы этого потухшего, сухопарого мужчину, когда вломилась в дом, где он переживал короткий отпуск. Общую картину перемены прекрасно дополнила бы хромота, отчетливый острый шрам на лице или отсутствие глаза, но таких гротескных эпитетов не наблюдалось. Владе на мгновенье стало страшно. А уж страх, как и слезы, были редчайшими гостями в ее внутреннем озере. Прежняя сила отзывалась во Владимире теперь жилистостью, необходимый каждому жир будто вовсе растворился и выпарился через закаленную холодом кожу.

Владимир приобрел привычку проводить ладонью по коротко стриженным волосам, восстающим ершиком. Кожа его шелушилась от морозов, трескалась от зноя. А вот кормили их неплохо, давали даже сахар, который редко попадал в рацион Гнеушева перед войной. Часто он, как и другие бойцы, делился куском хлеба с жителями разрушенных деревень. Владимир ясно видел, как в переломные моменты уменьшается значение себя, своего уюта, сытости, как даже прожженным ценникам, ненавидящим все и вся за собственные страдания, становится неловко от собственной черствости. И он то ли от истинного сострадания, то ли потому, что не хотел оставаться в меньшинстве, совал в замызганную ручонку какого-нибудь тощего мальчишки кусок хлеба из ржаной и ячменной муки.

Жизнь его перевернулась совершенно, но, как ни странно, невзирая на страх, продолжались моменты, когда он отвлекался на что-то видимо несущественное – тряску от переезда в кузове ГАЗа с глотанием пыли выжженных дорог, состоящих как будто из одного песка; круги перед глазами от слепящего солнца; милое личико какой-нибудь зенитчицы. Сначала было тяжело, ломало мышцы от неожиданно сильной физической нагрузки, постоянно тошнило от вида разорванных тел и раскуроченных пулями голов. Но теперь, и порой он даже чувствовал себя оторванным от этого, он гораздо спокойнее относился к смертям, преследующих его ежедневно. Теперь это было как-то странно книжно, словно не в настоящей жизни, не с настоящими душами. Остался лишь ощутимый страх собственного исчезновения, да и то не такой частый, как в первое время, когда спала эйфория собственного героизма, а за ней и иллюзия непобедимости советской армии. Прекрасный шаблон, что был в голове Гнеушева до того, как его выбросили на фронтовые поля, рассыпался так скоро и болезненно, что оправлялся от этого Владимир месяцы, хоть и упуская много за разящей интенсивностью действительности. Не то чтобы он испытывал явную потребность войны, как некоторые мужчины. Идея погибнуть за чьи-то политические амбиции казалась абсурдом с самого начала, но при этом он прекрасно понимал, что настало тяжкое время, которое не располагало для жалости к себе и рассуждений, кто виноват и зачем ему это. Роскоши разглагольствования поддаются лишь в безопасности. А Владимир явно видел, на что направлено почти поголовное единство его народа и понимал, что это не пропаганда, не идиотизм, а единый порыв героизма и великодушия, искренний и смелый. И присоединился к нему без всяких вопросов. Он мог бы задавать вопросы, но чувствовал бы себя полнейшим мерзавцем делать это в то время, когда другие борцы отстаивают своей кровью каждый кусок родной земли.

– Тебе не холодно? – спросила Влада.

– Как будто тебе есть до этого дело, – последовал неожиданный ответ в блокаде сигаретного дыма.

Влада замолчала, не зная, что думать, чувствуя не поспевающий за событиями толчок обиды и мерзостное бессилие. Она отвела глаза, подняв брови. Снег снаружи ковырял землю. Снежинки, как ошалевшие жуки, летали за окном вразброд.

Владимир хмыкнул, закрыл глаза и вспомнил, что произошло каких-то полчаса назад под тусклое свечение керосинки. От ее света оставались косые искры в глазах, словно от ласкающего мерцания свечи. Когда Гнеушев думал о Владе в подобном роде, к естественному физическому влечению неизменно примешивалось обожествление избранницы и уверенность, что все, что связано с ней, волшебно, важно. И предположить он не мог, что после всего будет опустошенно сидеть на полу и с цинизмом старого вояки причмокивать только, подбодренный воспоминаниями о снизошедшем. Постепенно в душе его поднималось, отогреваясь будто, ликование, что эта Влада, венец его дум, неприступная, непонятная, выскальзывающая, лежит на его импровизированных простынях без ничего на ней кроме тулупа. Владимир вспоминал историю их непростых отношений и недоумевал, почему она все же приплелась к нему. Конечно, проще было спросить ее, но с некоторых пор он не доверял ей и вообще привык домысливать все сам, спесиво полагая, что не способен на ошибку. Гнеушеву почему-то оказалось невдомек, что среди творящегося хаоса он, как отголосок прошлого, как существо, более все-таки близкое и реальное, чем те, кто от боли орал в госпиталях, истекал гноем и грязью, стал ей родным. И за него она цеплялась, как человек, долго не видящий родину, бросается обнимать березы.

Владимир вспомнил, как в первую секунду встречи Влада поразила его исхудалостью, непривычным у военнообязанных женщин отсутствием юбки, носимой зимой и летом, что всегда удивляло. В душе его даже шевельнулись отголоски былого, на миг показалось, что они действительно влюбленные, которые сквозь войну проносят свое острое прекрасное чувство, а воссоединение их по силе несравнимо ни с чем. Даже он на какой-то миг поддался ослепленности всеохватывающего обострения главных общечеловеческих ценностей, столь лелеемых во времена небывалых катаклизмов. Но, стоило Владлене заговорить, он вспомнил все. Ее непреклонность, исковерканное ковыряние, кому предъявлять сочувствие, а кому нет. Чаще всего оказывалось, что таким образом она вообще свободна от оказывания услуг и проявления душевности к кому-либо.

– Я не считаю твой избирательный подход разделения людей на тех, кого жалеть или нет, проявлением глубокой морали, такая у святых была, – сказал он как бы мысля вслух, и Влада не поняла, что эти слова относятся к ней. Часто она соглашалась с противоположным высказываемому собой же мнению, если контекст определялся иной. Может, она сама не осознавала, какое впечатление производит на Владимира лишь тем, что пытается быть стойкой. – Да святые никогда не отзывались бы так о людях и не вели себя так с ними. Парадокс в том, что человек, судящий кого-то, автоматически не может быть святым, поэтому их список стоит существенно обрезать, если не вычеркнуть вовсе. И сам я пьяниц не люблю, конечно, и бороться надо, и не сдаваться, но все же человек – живое существо, и, как бы ты ни хорохорился, испытаешь жалость к заблудшему.

Влада промолчала.

– Люблю нашего командира, – заговорила она через некоторое время, словно делая робкую попытку наладить связь. – Человек слова, чести, не подведет.

– Небось сухой, как чурбан, ни эмоции.

Медленно он прокручивал в голове воспоминания и озарения, связанные с Владой, и силился понять, когда именно произошел коренной перелом в отношении к ней и как он от столь страстной любви, почти ничем не подкрепляемой, вдруг перешел к этому напыщенному цинизму, который сам ненавидел. Впрочем, теперь он мог вести себя как хотел.

– Почему? – удивилась Влада.

– Ты таких людей любишь, особенно женщин. У них сила переходит в непримиримость и уже сухость. Они не умеют гнуться. И это отвратительно, это страшно. От таких людей можно ожидать, что ради принципов, ради чести они без слез положат в могилу сотни, не задумываясь, что неправы. Принципов как огня стоит бояться. В этом случае, вернее, глупых закостенелых принципов. Человек гибким должен быть, потому как в нашем мире не найти ничего однозначного.

– И что в этом плохого? Ты как с цепи сорвался…

Он осознавал, что действительно намеренно очерняет все, что прошло. Но ему было плевать, он откровенно смеялся над Владой. Впервые в жизни. Раньше надо было быть бережным к этой непохожей ни на кого девушке. Вот чем оказалась ее непохожесть – ввернутой, какой-то темной моралью, которую она выработала путем брожения мыслей в своей оригинальной умеющей рассуждать и все самой анализировать головке.

– Да со стороны ничего… Только вот ты и свою жизнь так обедняешь. Сейчас это мало заметно, но к концу ты будешь отвратительной сморщенной старухой, которая будет гнуть всех к земле своей непримиримостью. Ты всегда мне говорила, что у нас два разных мнения, что ты не пытаешься переубеждать меня. А я – что мы обогащаемся диалогами в таком роде, что мы не спорим. А сама окружала себя лишь людьми, которые были с тобой согласны или по крайней мере не перечили. Тебе было утомительно преломлять несогласие других, или ты просто боялась поколебать свое видение? А, может, не хотелось возиться? А меня ты сторонилась… Не поэтому ли? Тебе просто было страшно, что твой мирок рухнет от моих доводов, что мозолило где-то внутри.

– Это с чего мне было страшно? – тон Владлены окрасился издевкой. – Я не раз говорила тебе, что внутренние потайные стороны человека и его самого могут с ума свести, если откроются. Не то что окружающих, думающих, что это лишь лицемерие, а не глубина. Человек – бездна, где уж тут угнаться? И вообще к чему это все… Сморщенным стариком и ты можешь стать.

– К чему? Просто объясняю, чтобы ты потом не думала ничего. Ах да, ты и так не думаешь о других, я запамятовал. И не надо оправдывать двуличие красивыми фразами, ты успокаиваешь себя. Есть глубина и бездна, мне ли с этим спорить? Но не путай это с бесчестностью и желанием все вывернуть в свою сторону и себя же этими двоякими установками оправдать.

Он откровенно издевался, упиваясь этим. Влада ощетинивалась.

– Не понимаю, что с тобой, – сказала она уже грубо и невольно вывела на свет именно то, о чем толковал ее противник. Говори с ней так кто угодно, кроме родных, Влада не стерпела бы. Но произошедшее в некоторой мере связало их.

Он безрадостно усмехнулся.

– Я, конечно, понимаю, что побочный эффект мышления – сволочизм или по крайней мере самомнение, подавляющее чужое мировоззрение. Но чтобы такое изящное, незаметное, как у тебя… Это стоит восхищения. А я, дурак, не сразу заметил. Неплохо ты шифруешься. Да тебе в разведчики.

– Это просто твое мнение.

– Мнение просто так у меня не возникает, оно подкреплено фактами.

– Ты сам говорил, что люди постоянно ошибаются.

– Я уже ошибся. Теперь все ясно.

– Ты не в себе, – попыталась Влада сделать последнюю попытку, хотя должна была давно уже гордо уйти, не осаждая себя пояснениями. Если о ней сформировано неверное мнение, с этим человеком ей делать нечего. Она не подумала, из каких фактов и догадок оно сформировано.

Владимир вспомнил, как улыбчива и разговорчива она была с ним, пока у них не началось вытеснение мнений и притирание, приведшее к катастрофе, как любезна, тактична и честна. Эхо его горьких откровений скатывалось со стен.

«Человек может быть сумасшедшим, злым из-за неправильной работы мозга с рождения, – вдруг вспомнил он их давний спор о природе безумия. – А она утверждала… Как можно, пройдя сквозь такое, продолжать во всем винить человека? Только его одного, без оговорок, без элементарных упущений, ведь они повсюду, и признать их не является слабостью. Да это ведь христианское мировоззрение – во всем винить человека, во всех бедах, в судьбе, в бедности, в чем угодно. Только вот христианское всепрощение ей явно неведомо». Владимир не желал упускать уже отрепетированное мнение о ней допущением, что война изменила Владлену.

– В твоих словах есть доля правды, – хотел сказать он ей всегда и сказал наконец. – Но вторая половина отвратительна.

«Несчастные загнанные жизнью люди, а она винит их же в их болезнях. Как просто – получил травму на производстве – зачем шел? Что за мораль? Антиреволюционная, да не в том дело. Брать несчастных необразованных людей и обвинять в том, что власть пользуется ими. Да кто она после этого? Это так просто – не делай… А человеку, потерявшему деньги, легко сказать – не теряй, сам виноват… А больному – плохо жил, раз заболел», – рассуждал он недавно в трясущемся продуваемом со всех сторон вагоне. Сон никак не лип к нему, и только едва уловимое раздражение непонятно на что раскрашивало темень закрытых век, да смех и храп полусотни бойцов будоражили отвлеченные думы. «А ты все наоборот усложняешь!» – вступилось за былую увлеченность подсознание. Не так-то легко было расставаться с сильной любовью. Кажется, только тогда Владимир впервые охарактеризовал свои чувства к Владе именно так. Как будто часть жизни отрывалась и скрывалась в небытие прошлого. На войне все обладало большей силой воображения и ценности.

Скловская не спешила увлекаться его увлечениями несмотря на то, что он делал обратное и тем самым развивался. Он думал, думал о ней, вспоминал все, что было, пока она молча лежала на том же месте, зарубив взгляд на потолке, и не мог остановить этой лавины. Проведенные на фронте в гуще сражений годы дали знать о себе – от протрезвел. Никому ничего плохого Влада не сделала за всю жизнь. И хорошего тоже. Никогда не творила зла, но Владимир не мог сказать, что от нее веет теплом и светом. Только от лица, но здесь ему подножку устроила красота, а, вернее, всеобщее ей помешательство. И неприятно теребящим открытием было то, что духовно развитый и во всех отношениях благополучный человек может быть не самоотвержен. Во Владе никогда, на самом-то деле, не было того, что он видел во фронтовых медсестрах, пару раз вытаскивающих его с того света. Но тут Владимир осекся – он же не наблюдал за ней в бою, не говорил с ней после, она могла меняться там или остаться измененной после. Но его это мало волновало, казалось противным вновь начинать эту вечную дискуссию двух разных людей и казниться тем, что отторгаешь чужую душу. Не все души ему теперь хотелось понимать. Не было черт верных и неверных. Были только не свои люди, с которыми собственные качества уродовались и трансформировались.

Бесконечные его глаза беспристрастно ощупывали ее. Что побудило ее идти на войну, что она думала и чувствовала? Что он понял на поле брани? Этого было так много, и все это было так паточно-тяжело, тягуче, что Владимир не мог выжать из этого ни одной влажной мысли. А дальше что? Апатия и слабая надежда вернуть жизнь, какая она была, даже ничего не улучшая пока. Улучшением было просто вернуться назад, в пыль и ил юности.

Нежный затканный свет опускался на занесенную морозом землю. Размазанное солнце вяло досверкивало свой короткий путь. Удаленный дом умирал своей одинокой жизнью.

– Получается, только со мной ты была настоящей, – протянул он.

– Откуда такая узколобость? Человек со всеми разный в зависимости от степени доверия, преданности…

– Но мне ты отчего-то не боишься говорить то, что думаешь на самом деле! Потому что мое мнение тебя не особенно волнует? С другими ты не столь резкая, потому что притворяешься. Или это вылезает при более близком общении… Как это свойственно большинству людей! Относиться к малознакомым бережнее, чем к друзьям.

– Не бережнее, а безразличнее.

– Да уж, в безразличии тебе действительно не откажешь.

– Простые выводы деревенского мальчишки.

– Нет простых вещей. Есть простые причины.

Владимир понимал – не все, что сформировано вековой мудростью, неверно и постыдно, как их учили, безуспешно силясь создать новую мораль. Зачастую жизнь подтверждала то, что внушали ему с детства, истины, казавшиеся заезженными и требующими реставрации, оборачивались нежданным ослеплением.

Поразительно, сколько он помнил их перепалок, а начал анализировать их только когда отошел от ее влияния. Порой Влада производила впечатление человека, идущего не в ногу с обществом, хоть и не заставляла усомниться в своей политической ориентированности, а теперь выходит, она с ними, с их моралью, любит, чтобы ей было хорошо. Она как никто в самом центре общества, она его подпора, хоть и уходит чуть в бок. Уж не потому ли она пошла на фронт, что это так модно и одобряемо? Каким бы индивидуалистом не казалась… Приспособленка. Надменная, считающая, что кто-то должен ей. Человек-чистилище. Владимир не был настолько восторжен и глуп, чтобы осуждать людей за это – каждому свой путь, свои способы выживания, если они не вредят другим. Ругать лицемером того, кто меняет свое мнение в процессе познания, он не вызывался. Но было неприятно, что Владлена с жаром обличала пороки и казалась прозрачно-чистой, при этом вовсе не будучи такой.

– Ты могла бы покончить с собой? – неожиданно спросил Гнеушев с явным желанием напасть на ее ответ.

– К чему?

– Если бы жизнь стала невыносимой.

Глаза Скловской остекленели.

– Человеку не дается испытаний больше, чем он может вынести. Все остальное – слабость.

Владимир прикрыл глаза, как будто ему доставляла физическую боль такая штампованность. А ведь это не что иное, как религиозная пропаганда. Религия в коммунистке. Сколько вывертов рождает человечество!

– Тем более, это преступление эгоистов. Прежде всего против тех, кто их любит.

– И откуда у тебя, у тебя, – выражение голоса Владимира полетело вверх, – эти мысли?! Двойственна твоя мораль, но ее все одобрят, потому что судьями быть легче всего. А инвалид, не имеющий возможности даже на небо взглянуть, лишенный всей полноты жизни, а мать, у которой на войне погибли все дети?! Разве мораль в том, чтобы заставлять их мучиться и давить на них спорными кем-то когда-то придуманными истинами? К чему, для чего, если для них все навек кончено?! Каждый же сам за себя решает, а не идет по проторенной дорожке! Что человеку не посылается испытаний больше, могут говорить те, кто не испытывал настоящей боли, такой страшной боли, когда молишь о смерти, забыв свою узколобость в стерильных условиях. Ни черта такие, как ты, обличители, на знают о настоящей жизни. Даже побыв в ее жерле, вы слепы. Гуманно как раз прекратить их страдания, а не чесать своим языком! Все следует изучать лучше, тогда вовсе не останется каких-то вредящих ложных взглядов. В один прекрасный момент оказывается, что вовсе никто не прав, и становиться на чью-то сторону идиотизм, рабство. Слышал от русскоязычного немца, что большевики зло, царя русского зверски замучили. Их было семь человек в семье и пара слуг. А сколько погибло во время его никчемного правления, включая первую мировую, русско – японскую и кровавое воскресенье? Миллионы? Так чем эти семеро лучше тех миллионов? И какого черта эти капиталисты стенают об невинно убиенных?! Все врут, все ходят строем.

– А я что, защищаю царя, весь оставшийся мир, который нам неизвестен и о котором люди думаю черти что из-за невозможности лицезреть заграницу?! Мне плевать на политику, другим должен заниматься человек. Это просто буря в стакане воды, – опешила Влада от смятенности, неоформленности его мыслей, которые он неотфильтрованными грудами бросал в нее. Владимир производил впечатления невменяемого, и она испугалась, но умело скрыла это, как и ярость, оставаясь беспристрастной судьей и вершительницей.

– Ах, буря! От этой бури люди гибнут, дура! Эгоистичная дура! Какого черта ты тогда поперлась на это мясное побоище?! Какого черта ты состояла в партии и отстаивала идеи коммунизма?! Если уж тебе так неприятны любое давление и политика.

– Я… – замялась Влада, распустив глаза. Сквозь ее явную убежденность в собственной правоте и насмехательстве над ним (если тебя не способны поколебать, можно убедить себя, что ты всегда прав) она все же слегка смутилась. Свое неудовольствие она привыкла сбрасывать и, находя поддержку у слушателей, убеждалась в собственной непогрешимости. А сейчас слушатель искусал ее.

– Что, власти захотелось, как им всем, этим сволочам, преследующим свои цели? Время сволочей, слишком много власти и произвола. Да и на войне то же.

– Мне? – опешила Владлена. Да, впервые в жизни, один единственный раз, Владимир видел ее смятение. Больше она не позволяла себе такой распущенности. Она всегда была словно из иного теста сплетена, чем остальные, он не видел ее промахов. Даже в тот короткий промежуток времени, что они были одним целым, он, как бы не был опьянен, не заметил в ней раскрывающейся нежности, счастья от доверия, противного порой собачьего взгляда.

– Тебе! – выплюнул он, почти шипя. – Какая ты со всех сторон хорошая, просто совершенство, не подкопаться! И кем ты на проверку оказываешься? И война-то была тебе нужна только для того, чтобы показать, что ты заботишься о людях… А тебе плевать на них. Только вот не модно это сейчас. Видно, привлекают тебя те, кто на самом деле жертвует чем-то во имя жизни. Больше всего меня задевает то, что ты строила из себя. Покажи все сразу первому встречному – никто и не посмотрел бы на тебя. Но так было бы честнее.

«Как это плевать? – взлетело во Владе негодование. – Я ведь… Тащила, жизнью рискуя… Да что он понимает обо мне?! Невозможно другого до дна просмотреть…» Влада дошла почти до того, что пожалела себя.

– Хватит, перестань! – внутри нее ширилась оглушенность, сбитость, на миг перехватило дыхание, и Влада вместо атаки начала оправдываться. – Не думала, что ты способен на такое! Что с тобой?! Как ты смеешь судить обо мне, меня не зная?!

– Что со мной?! Пытался казаться лучше, чем есть, чтобы завоевать твое расположение, избегал даже грубых слов, потому что они тебе не нравились. Да вижу теперь, что напрасно, и даже то, что мы с натугой пытались склеить, рассыпалось, потому что нужно было доверять внутренним чувствам и сразу поверить той настороженности, которая нет-нет, а проскакивала во мне несмотря на весь твой фарсовый шарм!

– То, что ты говоришь про меня и войну… – понемногу пришла в себя Влада, – неужто совсем я бесчувственная, способна рисковать жизнью только из-за расчета? Неужели ты веришь в это? Ты просто пытаешься очернить меня, чтобы легче было признать, что ничего не удалось.

– Не удалось? – повысил голос Гнеушев и выразительно поднял бровь. Лицо его, если бы не было настолько искажено яростью, выглядело почти иронично.

– «Мысль изреченная есть ложь», дорогой. И то, что ты говоришь, неправда, – Владлена подумала, что вот-вот заплачет, и мысленно отвесила себе пощечину. Почему она сидит здесь и слушает все это?!

– О нет, сударыня, правда в моих словах есть. Естественно, не вся, поскольку так просто не бывает. Это я уже пытался донести до тебя. Но у тебя же есть сформированное и неоспоримое мнение на все. Неправда ли? – он едко усмехнулся. – И, если хочешь сказать, что я мщу тебе и злоязычу, выставляю тебя хуже, чем ты есть – да, это правда. Теперь не удастся тебе ставить это мне в упрек, я же признался, – он откинулся назад и дико захохотал. Владлена ненароком подумала, что он спятил.

– Ты был другим до войны, – ответила она только.

– Все были другими до войны. На человека влияет абсолютно все. Но надо отдать тебе должное, ума у тебя всегда хватало с избытком, – швырнул Владимир, в душе признавая ее правоту. – Только вот направляла ты его не в совсем нужное русло.

Зачем он говорил все это? Пытался переубедить. Тщетно, смешно, к чему спорить? Все равно каждый останется при своем. А душу обнажать только перед родными людьми стоит. Владимир почувствовал раздражение. Ему умирающие в госпиталях товарищи в сотни раз дороже этой замаскированной дряни.

– Ты делаешь из меня какого-то монстра. Я больше не желаю это слушать. Дело твое, как ты относишься ко мне. Катись к черту, – сказала Влада с видимым спокойствием, хотя внутри ее мысли кипели и метались. Впервые на нее отваживались нападать так явно, да еще после того, что она позволила… Эмоции, которые она пыталась собрать воедино, оказались расколоты.

– Да-да, дорогая, ты, верно, думаешь, я оказался недостойным твоей благосклонности. Ты всегда говоришь такие правильные, такие верные и стойкие, честные слова… – устало уже проговорил Гнеушев. – И я даже в чем-то по-прежнему соглашаюсь с тобой. Но в последнее время не могу отделаться от мысли, что ты невероятно бесишь меня своей крепостью, неспособностью перешагнуть через принципы, за которыми тебе удобно прятаться, осуждая всех и вся и думая, какая ты прекрасная и сильная по сравнению с этими порочными людьми. Где-то очень глубоко в душе, так глубоко, что ты сама не понимаешь, тебе нравится это чувство, как и всем людям, обличающим несовершенства других. Чувство, что ты несоизмеримо лучше. А выплескивается оно лишь в этом снисходительно-ироничном отношении к падшим, таком стойко-моральном, без всякого злорадства… Таких, как ты, действительно стоит бояться. Ты будешь стоять над умирающим, и, вместо того чтобы помочь, начнешь морализаторствовать и припоминать, что и когда он сделал не так. А на войну ты пошла и людей лечила, потому что это был твой долг, а с ним не поспоришь. Даже несмотря на всю свою развитость и правоту ты дрянь. Я больше не желаю ни слышать, ни видеть тебя. Никогда. Я бегу от тебя, как от проказы с силой, пропорциональной той, с которой прежде тянулся к тебе. Ты избалованная и изнеженная, что немыслимо в наше время, где люди должны объединяться хоть не для социализма, так оттого, что все бедны. Ты не имеешь права высказывать свои критические суждения о тех, кому в жизни повезло меньше тебя. Другие не имели ни твоих возможностей, ни даже питания. А ты с видом знатока толкуешь об этом, не позволяя себе ни минуты на жалость или даже задумчивость, мне противно слушать тебя. Ты не сильная, а ограниченная. Сила не в том, чтобы с непроницаемым видом осудить людей в их проблемах.

Влада не любила говорить много о других, поэтому просто не могла сформулировать такой же поток в ответ и ударить тем же. Весь ее устаканившийся дофронтовой мир летел к чертям, подгоняемый ртом этого взъерошенного мужчины безумного вида. «Я ведь не плохой человек, то он мелет?» Негодование ее было так велико, что она даже не бросила напоследок испепеляющее словцо, а просто ушла. Он еще пожалеет! Говорить такое… Он сгнил изнутри, как она не заметила раньше? Пропащий… А что она натворила, как ранила свою гордость! Пульс обоих бушевал.

Распутная, раскрепощенная, почти скандальная, слегка насильственная сцена предшествовала этому, и Владе стало больно. С отчаянием она схватилась за последний в войне источник блаженства. Чувства обострились, образ мыслей преломился. Она не полюбила его за это время, подпираясь прошлым, не оценила человека, который никогда не выходил на передний план, но была как-то по-особенному благодарна ему. Хотела осчастливить их последние, в этом она не сомневалась, дни. И вот чем он отплатил ей! Его ликование, ощущение победы, животная похоть, столько лет тлеющая по отношению к этой удивительной и одновременно отталкивающей девушке, пролились наружу, а она лишь смотрела будто со стороны и не хотела остановить его. Причиняя боль, граничащую с исступленным наслаждением, он словно играл ей, и примерка на себя роли жертвы была Владе непривычна и неприятна. Ведь такой была мать, а она не хотела повторения ее судьбы, попутно ополчаясь против слабых, а то и просто добрых людей.

Владимир молча смотрел, как она, слегка спеша, что придавало жестам некий налет изящной оскорбленности, собирала свои вещи и бешено – гордо не смотрела в его сторону. Присутствие духа на миг изменило ей, Владимир никогда не видел ее вне спокойного или ироничного, царственного настроения. А он мерзко усмехался, и она не могла разбить его выражения. И как-то ему стало противно, что он так скрупулезно высказывал ей свои соображения, почему ненавидит ее.

Она была развита лишь для своей среды, в сравнении с теми, кого Владимир знал всю свою жизнь. Это не могло быть лучшей рекомендацией. Сначала Владимир не предавал значение исповеди Жени перед его отбытием на фронт, только сочувствовал ей. Потом до него дошла вся трагедия этой женщины, и это стало переломным моментом. Поэтому, должно быть, он так напал на Владу сегодня. О Евгении он часто вспоминал теперь – так точно она, не быв на фронте, описала то, что ждало его.

«Мировоззрение должно расширяться как от понимания плоской Земли до величия Вселенной, так и в толковании политики, искусства, философии», – сказал как-то Виктор, не понимая, должно быть, до конца, удивительно глубокого смысла своей скорой и непримиримой фразы.

– Ты так много хочешь, требуешь от других… Что однажды проснешься и поймешь, что никого и ничего уже не осталось. Они не выдержали твоих завышенных претензий, – тихо озвучил Владимир свои мысли, когда Владлена уже взялась за ручку двери.

Сказав это, Владимир задумался. Как-то странно получалось – ведь у него самого были завышенные претензии. И он не мог знать, что будет с ней, с какими людьми Владу еще столкнет жизнь. Может, она будет самой преданной женой, жизнь – лотерея с миллиардами возможных исходов. Душа чужая непостижима, как и жизнь в целом…

Снежинки самозабвенно отдавались пустой замерзшей земле. Владимир смотрел, как Скловская отдаляется от дома. Он поморщился и отошел от окна, согнувшись. Непривычно белая для военного времени рубашка резала ему глаза. Люди, как бездомные звери, прятались в каких-то полузаброшенных домах. Все это отдавало безысходностью и в то же время романтикой.

5

Все пороки от неверных внутренних решений и изначально неправильного мировоззрения. Подсознательно Владимир знал, что Влада не во всем неправа, и он тоже лицемер. Исходя из своего видения, он защищал насиженное местечко, боялся, что его внутреннее поле опять поколеблют ее взгляды, снова он будет мучиться и искать корень бед в себе. И посмеивался над собой. Наружу страх выплескивался лишь раздражением. Владимир пришел к выводу, что надо искать внутри себя, может, удастся избежать чего-то нелицеприятного. Раздражение, может быть, и свидетельствует о скрытом согласии, но уж точно не в каждом случае. В себе покопаешься – найдешь то, открытием чего уже не повергнет тебя противник.

Что-то со временем ускользнувшее, от чего мучительно тянет на дне души, от чего горько и паточно одновременно, что вызывает улыбку несмотря на огорчение, охватило Владимира. С Владленой уходила эпоха его жизни, и, как бы ни было приятно, он чувствовал опустошение от освобождения.

За всей мишурой притягательной элегантной семейки с их поражающе упрятанной, упакованной надменностью Гнеушев как-то не сразу рассмотрел Женю. Быть может, потому, что она близка была ему, а добрые люди в душе чувствуют собратьев и не слишком ценят их, считая чем-то разумеющимся… Для других она была шиком, красотой, запрятанной в вуаль шпилек для волос, яркой помады, тепла и яркости, а Владимир, интуитивно видя ее насквозь, не желал сближения с ней. Он был лишь мальчишка, вытаскивающий в детстве занозы из немытых ног, и его тянуло к людям, говорящим точно, тонко, подмечающим малейшие промахи других и без злорадства, но отнюдь не добро освещающим их. Порой в душе он понимал, что что-то с ними не так, но осознать, что именно, не мог, дальше и дальше втягиваясь в эту трясину. Подумать только, сейчас Женя находилась в шкале его внутренних приоритетов на недосягаемой от Влады высоте, а когда-то была всего лишь ее несчастной мачехой.

Со всей необратимой абсолютностью понимая, пронизывая то, что связывало его с семьей Владлены, Владимир не ужаснулся. Давно он подозревал, что к чему, и только обрубленная войной мягкость и вера в людей, в вечные идеалы не позволяли ему прозреть чуть раньше. Когда Влада осуждающе косилась на кого-то и корчилась в усмешке, которая теперь была ему отвратительна, Владимир полагал, что она права, что зрит глубже, чем он. И теперь думал лишь о том, как легко поддался ее мировоззрению. Мнения его отнюдь не были недостаточно прозорливы – он лишь утопал в гранях неизмеримо более высоких, чем Влада… Но тут Владимир поежился – девушка, которую он любил столь ревностно и преданно, отнюдь не плохая, по-прежнему была выше многих в его глазах. Только вот сближаться с ней и дальше пронзать себе душу ее присутствием он не имел никакого желания. Владимир осмотрелся. В комнате стало тихо и сумрачно, а он словно выпал из времени, раскрошился, разбросался в нем.

Она удалялась от дома в полном недоумении, смятении, похожем на ветер, лохматящий ее неубранные волосы. Петляющей цепочкой терялись в неопределенности марта ее следы. А темный ветер свирепел, драл стены рядом. Заблудившиеся, заплутавшие они были в зловещем волшебстве прошедшей ночи.

Капли потрошили волосы Влады, рассеяно выбивающиеся из-под берета. Водные струи вырезали лицо скатывающейся водой. Инцидент скупого по-зимнему утомляющего утра заставлял задуматься о вечном, страждущем. Тянул сырой ветер с горизонта, рвал одежду и бередил потаенное, ценное в сердце. Опускала отступившая ночь словно в синеву древних напевов и преданий. Вдаль мутными призраками уходили мерцающие от серости горизонта прибитые деревья.

Шла она по сугробам, подтопленным мартом, и в поношенную обувь ее заливалась противная влага, а шаги сотнями пузырящихся искр разлетались при прикосновениях к воде. Владимир смотрел на это без всяких эмоций. Ему больше не хотелось оберегать ее, знать, где она и что думает, как бы отозвалась на этот его жест или поступок. Владимир почти с безразличием, сдобренным пресыщением, смотрел, как Влада изгибается, чтобы не упасть, как незримо поворачивается к окнам. Он не торжествовал, но и не винил себя. Поступок его был осознан им до Абсолюта, каждая мысль и проявление ее было закономерно, он не считал себя подлецом. Наверное, Владимир постиг, что просто захотел отдачи за годы, когда был в ее власти, когда мнение ее, даже противоположное его убеждениям, тщательно рассматривалось и мусолилось им в попытке выяснить, кто прав. Сейчас же он без облегчения даже, настолько все стало безразлично, понимал, что правы были оба и никто, как и всегда в каких-то метафизических вопросах, что Скловская способна любить, быть преданной и доброй, только вот не для него. Мягкость его былых суждений никак не мешала всегда быть и оставаться человеком большой гордости, которую Владлена, как ни странно, не понимала. Владимир прижался к влажному от моросяще-крапающего дождя стеклу и вспомнил вдруг, что имел ввиду Тургенев, вставляя в уста Базарова слова, которые не подтверждала действительность. «Думать и делать ой какие разные вещи», – по инерции обсасывал он, превозмогая телесное изнеможение и позволяя изнуренному, но лихорадочно крутящемуся мозгу гнуть свое, изгаляться над ним воспаленными мыслями. «Отключись уже, скотина!.. Да, все люди лицемеры, лицемеры перед собой. Они настолько не осознаются, не роются в себе, что готовы вот так же поступать, как Базаров, как Влада, как я, как все… Я-то не лицемер? Смешно… Столько лет гоняться за этой дрянью. Да и не дрянь она вовсе, живет каждый как хочет. Только вот не нужно было любить ее». Для истинно любящего она будет открытием, вдохновением, самым близким существом, будет отзываться тем же, будет нести ему добро и свет… Будет ли? А он просто не тот, да и она не та. «А есть ли эта та? Да и черт с этим».

Телесная близость остудила его пыл, Гнеушев понял, что Владлена такое же животное, как и все остальные. Подобное между двумя истинно любящими существами укрепляет союз, сочит его новыми красками и вкусами. А, поскольку его раздражение к Владе лишь нарастало в последнее время, он не испытал ничего, кроме скупого, до смешного быстрого и однобокого удовлетворения физического характера и мрачного злорадства, что эта неприступная во всех отношениях едва ли не безупречная девушка дрожала от боли и жажды неопознанного под ним. Совершив абсолютно обычный акт, он самоутвердился как мужчина, и сознание этого не могло не наполнять его расслаблением и чем-то приятным, похожим на самодовольство. Владимир не винил себя за эти чувства и не выискивал в своем поведении белых пятен. Он не желал быть безупречным и даже гордился, что не позволит больше так одурманить себя. Владимир догадывался, что не стал для нее близким настолько, чтобы она прощала его слабости. И прежняя обида даже теперь отдавалась в его налитом размышлениями сердце.

С улицы веяли невыразимые запахи юной весны, не весны даже еще, а ее преддверия, не затронутой зноем или тленом красоты. И неожиданно Владимир испытал наслаждение, невиданное, несколько лет им уже позабытое. Это было освобождение. Словно в сотни раз усиленное ликование и облегчение от выпускания из рук давно тяготеющего груза, придавливающего, не дающего думать ни о чем кроме него. Неопрятные слова вносили некий сумбур в и без того разнузданные мысли.

Какая-то несовместимость преследовала их, и при всем интересе с обеих сторон, при всей схожести взглядов и механизмов чувствования они, соприкасаясь, притираясь до крови, не могли создать нечто по-настоящему стоящее, притягиваясь и отталкиваясь всякий раз.

Раньше он щадил людей, размышлял, вправе ли он…

Владлена многое переосмыслила на войне, но Владимир не желал знать об этом. А она из гордости не стала говорить. Да и что говорить? Война меняет людей, но не лепит их заново. Какие-то качества уходят, приминаются, какие-то остаются, пухнут, но радикальные перемены маловероятны. И если он сейчас рычал и с горечью смеялся, это было в нем, только пряталось очень глубоко.

6

Занесенные грязью грузовики, выкорчевываемые из тянущей тины вагоны, под ногами каша из дождя и глины с песком. Все какое-то громоздкое, неуютное. Неподходящее. Да и жизнь такая же. Увязал Гнеушев в раздолбанном дождем болоте из дороги уже долгое время. Преследовал его запах немытых тел и нечищеных зубов.

Под открытым небом спали они даже в каких-то темных пустынных лесах, в землянках холодными ночами, беспрестанно ломило суставы, срывало спину, глаза болели от недостаточности света. Не было ощущения защищенности, сохранности и необходимого одиночества в такие ночи, чтобы хотя бы оправиться и собраться с мыслями. Различая самолеты чернильного неба, монотонно, меланхолично, с какой-то обреченностью усталости думал Гнеушев об одном – когда все это кончится… Словно пронзала, выходила с потом наружу эта мысль, и страшно становилось от реальности происходящего, оттого, что не герой фильма или книги, а он лежит здесь под снарядами, что думает все это… Луна с берегами, холодное шелестящее дуновение благоухающего неопознанными амбрами ночного ветра не освобождали от этого пронзительного ощущения бытия, обреченности на холоде ночью. Когда война проклятая кончится?..

Терпел парализующий страх, когда в окопе казалось, что самолет летит прямо на него, в его сторону, и непременно попадет в цель. В такие моменты он не мог ни двигаться, ни дышать, все существо словно съеживалось и восставало против уничтожения. Пустота, невозможность вырваться выдергивали из привычного уклада. Прежних дел, сцепливающих куски жизни в совокупность, не существовало, а с их отсутствием и необозримостью будущего наваливалась тоска. Гнеушев так рвался на фронт, а неизвестное все равно трогало за плечо из тьмы неопознанности и оставляло холодок своего дуновения.