Дымчатое солнце

– Что же, вы так любезны, что я вам по доброте душевной сообщу – войне конец!

Владимир прислушался к себе – что почувствовал, когда день, которого он истово ждал несколько лет, настал. Толкнуло в груди, чуть дрогнуло и обдало холодком, а вспышки прошедших сражений пронеслись, как одна, перед зрительной памятью, восстали ровным строем убитые миллионы…

– Идемте же! – позвала девушка. – Там все ликуют.

И, видя, что он медлит, Дарья не без юмора обронила:

– Ах, прошу, не замыкайтесь в себе именно в этом момент! У вас еще много будет таких возможностей, а осознать мгновение шанс больше не выпадет.

Владимир вынужден был признать правоту женщины, которая так и не удосужилась назвать себя. Он неспешно пошел рядом с ней, уже отсюда слыша гул и смех, искривленную музыку, несущуюся из патефонов, громкие поздравления. И вдруг день показался ему приятным, рядом идущая Дафна добросердечной, а все люди в здании, к которому они приближались, достойными и милыми. Захотелось всем им пожелать счастья.

Небо стояло словно обожженное персиком солнца, которое шариком катилось за их движением. Гнеушев шагал и исподволь косился на заманчивое выражение лица Дарьи, слегка будто мечтательное и усталое, но при этом цепко следящее за каждым движением мимики другого. Распахнувшаяся улыбка скользнула по ее лицу, подернула эротичную родинку на щеке и подпитала его сердце.

12

Дарья долго и внимательно, почти сурово от волнения и неверия, что вообще притащилась, посмотрела на него, открывшего дверь и заспанными глазами глядящего, не понимающего, кто пришел, зачем и во сколько. И осталась до утра. Выздоровев, Владимир согласился послужить сторожем в небольшом больничном крыле, которое почти не посещалось персоналом.

– Это был внезапный порыв! – заверяла она поутру, почти плача, и завитки ее обрубленных волос трогательно касались открытых притягательных этой открытостью плеч, а руки прятались на коленях, пока Дарья сидела на не застеленной постели и делала свои глаза жалостливо-масляными, чтобы Владимир перестал бушевать. – Ты такой красивый, и герой войны. Я почувствовала, как ты смотрел на меня в саду в первый раз… У меня мурашки шли по коже! Ну, Володенька, милый, кто же виноват, что ты такой приятный, каким должен быть мужчина, насупленный, и при этом есть в тебе и мягкость, и благородство.

– Странно, но большинство женщин, на которых я смотрю так же, даже не понимает направленности моих мыслей!

Дарья улыбнулась и пожала плечами, отворив свои глаза еще ярче и проникновеннее.

– Видимо, не такие уж они женщины.

Она приблизилась к нему, стоящему у края постели, ковыляя на коленях, и начала отточенными движениями целовать взятое в плен своих ладоней хмурое лицо.

– Нехорошо все это! – отмахнулся Гнеушев и вновь отошел к окну.

– Да почему? – протянула она искристо-капризным тоном и села так, чтобы придать своей осанке дворянскую выправку.

– Ты замужем ведь. А твой муж едва не стал мне другом.

– Он такой скучный… Я расскажу тебе кое-что о нем, но позже.

– Он ведь тоже насупленный.

Дарья опустила голову и рассмеялась.

– В нем уже ничего кроме этого не осталось. А если и осталось, он от меня это прячет… Совсем помешался на своей работе.

– Забавно. Мне всегда казалось, что именно такие мужчины и пользуются особенной популярностью среди женского пола.

– Это только так кажется. Не надо всех под одну гребенку забирать. И потом, стоит пожить с кумиром, и его очарование может выветриться с большой долей вероятности.

Владимир невольно перенесся к воспоминаниям о Владе. Казалось, коснулся Солнца и не столько опалился, сколько разочаровался, что Солнце на проверку могло быть и лучше. Удивительно, насколько разочаровывающи бывают самые умные и блестящие. На это попадалось столько героев русской литературы…

– Меня удивил твой острый язык, особенно после первой встречи, когда ты хихикала, – сказал Владимир, подобрев.

– Ты достаточно меня поощрил несмотря на свой угрюмый вид, – засмеялась Даша перемене его настроения к лучшему. – Вот я и пришла. К чему сложности? Не лучше ли брать, что вздумается? Жизнь коротка.

Ему неожиданно понравилась эта жизнелюбивая установка. Она была свежа и отличалась от всего, что Владимир слышал о жизни, государстве. Она освобождала от вечного гнета, от заученности работать и жить по шаблонам, опасаясь прогневить вездесущих бабулек – уличных жандармов. Владимир не мог не попасть под влияние, да и не слишком пытался избежать очарованности. Любая приятная эмоция была так дорога. И Гнеушев воодушевился, поняв, что может наслаждаться, прочувствовав миг; жить не хуже, чем раньше.

И Владимир позволил себе увлечься. При всех краеугольных камнях первого, несмотря на былые увлечения, романа Владимир получал от него удовольствие в той мере, на которую был способен в данной ситуации со своим не к лучшему перешедшим характером. Конечно, Даша была ему по-своему дорога, он не хотел, чтобы с ней случилось что-то плохое, но ни о какой ослепленности, буйстве речи уже не шло. Владимиру противно было вновь поддаться грезам и дутым мечтам, наделив избранницу всеми возможными достоинствами. Разочаровавшись, он искал подвох. И проводил время с любовницей, не слишком проникаясь.

Но, как Владимир ни старался мыслить цинично и здраво, Даша была так искрометна, лирична, весела и вдумчива когда надо, так умела создавать его настроение и пробуждать нежность, что он время от времени всерьез подумывал, чтобы начать новую жизнь с подходящей женой, наладить все, пожинать плоды спокойного обдуманного существования по велению настроя и забыть прошлое, научится жить вне его цепких когтей. Не мог он просто пользоваться другим человеком, даже если тот был не против. Дарья с каждым днем все глубже и вдумчивее погружала в свой притягательно-недоступный женский мир неизменной правильности сочетаний. Скоро ее ускользающее кокетство и изящество пересилили отвращение и неизменное истолкование его Гнеушевым как глупости.

– Уходи от него, – сказал Владимир во время этого исступленного времени открывания и познания, когда житейские проблемы и повторения еще не омрачают безоблачную нежность и восхищение новизны.

Даша напряглась. А все начиналось как невинная игра, теперь придется снова думать как скучным взрослым…

– Было бы жестоко так с поступить с Максом.

– Неужели ты не хочешь перебраться ко мне в Москву? Судя по твоим рассказам, он не лучший муж на свете.

– Не лучший, но жаль ведь. Много мы прошли вместе, он обо мне заботился.

– Теперь я буду.

Дарья непонятно посмотрела на него с какой-то внутренней тоской и опасением, не ответив.

– Я не смогу так долго, Даша. Не люблю людей, которые всюду кричат о долге и чести, они навевают на меня тоску, но так тоже не дело.

– Я подумаю, обещаю. Дай мне время.

Дарья в полной мере представляла собой хорошенькую, почти классическую кокетку, обольщающую не из-за тайных соображений, а чтобы доставить радость себе и другим. Обаятельная, улыбчивая, неуловимо хитрая. Темно-каштановые ее волосы и выпуклые темно-серые глаза составляли необычное сочетание. То ли притворялась простушкой со вкусом, глупенькой и сыплющей банальностями и избитыми выражениями, среди которых на удивление мелькали очень точные замечания, то ли на деле была ей. Этого Владимир никак не мог понять, да и бросил эти попытки – не то было важно теперь, а его отношение к этой девушке. Когда Дарья смотрела на него, ему порой становилось не по себе от потайной иронии ее взгляда. Будто она видела его насквозь… или же хотела произвести такое впечатление.

13

В семейной жизни с Максимом Дарья терпела его эксцентричные выходки, перепады настроения, жесткость и тоталитаризм. И была удобна. С другой он, возможно, притих бы, опасался бушевать и вынужден был считаться, менять тактику. Если бы, конечно, снизошел до женщины, которая не во всем соответствовала его внутреннему настрою. Впрочем, найти человека, который идеально бы вписался в пустой участок воображаемого существа, особенно обладая завышенными требованиями, почти недосягаемое желание. Но и Максим привык к жене, прикипел.

Когда Владимир присмотрелся к их союзу взором сурового наблюдателя, то без труда заметил, что эти двое являют собой классический дуэт своенравного мужчины с непростым характером и тихой сглаживающей углы женщины. Дарья подходила и ему, потому что Владимир расшатался на фронте и привык серчать. Поэтому он чувствовал с Максимом какое-то сходство, но лишний раз пытался избежать его взгляда.

– Терпеть любовь, не пламенея взамен, так утомительно! Те, кто говорят, что лучше быть любимым, чем любить, имеют слабое сердце, – как-то сказала Даша.

«И тем не менее из долга или страха остается с ним?» – задавался вопросом Гнеушев.

Владимир видел желанную женщину и брал. Какой мужчина на его месте не поступил бы так же? Раньше он непременно подумал бы об этической и моральной стороне. Но теперь это было глупо, если не жалко. После всего поддаваться кем-то навязанным застревающим в мозгу нормам, которые никому не сделают счастья… Которые нужно отринуть лишь потому, что кто-то выкрикивает, будто они непреложны. Отречься от радости из-за того, что муж не может стать для жены всем? Какой бред! Рассусоливания о чести и долге казались неимоверно лицемерными. Нет, Владимир не стал творить и сеять грязь на каждом шагу, для этого его внутреннее поле было достаточно критичным. Его лишь возмущало, что никто не живет по навязываемым собой же правилами, подстраивая их под себя в зависимости от ситуации. Слишком много ограничений и страхов было в его жизни, и ничего они не принесли кроме затянувшейся свербящей привязанности к Владе.

Какая-то юная, беззащитная была эта Даша, когда он на короткое время убегал из госпиталя в ее комнату. Владимир по сравнению с ней чувствовал себя прожженным волком и поражался собственной щетине. То, что Дарья замужем, со временем стало иметь лишь практический смысл – нужно было убедить ее остаться с ним, а так же уворачиваться от зорких глаз Максима. Лишь поначалу эта связь воспринималась как развлечение. Гнеушев был достаточно серьезен, чтобы поневоле думать о будущем, не в силах пускать все на самотек. Трогательным, но незначительным казалось то, что она не так давно связана с Максимом. О том, как они связали себя браком, он даже не спрашивал. Ничто теперь не казалось слишком важным, ради чего стоит вертеться. Гнеушев хотел лишь приходить в ее чистое прибежище и видеть ее тело. Какое-то стыдливо худенькое, ищущее после разбросанные чулки и смятую юбку. Но тем не менее серьезные думы против установки неслись в разум.

– Ты как будто со страниц романа старого сошла! – воскликнул он в минуту нежности одним вечером, когда они шептались в саду, оглядываясь и смеясь, как бы не обнаружил их Максим.

– Мои предки были чистыми дворянами, – произнесла Даша как бы оскорбленно. Как ее происхождение может вызывать сомнения?

Владимир с интересом поднял голову.

– Вот почему ты такая воздушная. И осанка просто королевская. Но ведь это не модно теперь…

Дарья, довольная, продолжала:

– Отец мой был поменявшим окраску аристократом Александром Жаловым. Он был женат в то время, когда они с матерью полюбили друг друга. Правда, знакомы они были давно. Но по иронии судьбы в день знакомства мама была влюблена в того самого человека, который стал любовником жены отца!

– Вот это аристократические перипетии! – воскликнул Владимир. – Это у нас все предельно просто – работай, учись, создай семью, люби Родину.

– Ну, этому их тоже учили, – улыбнулась Даша. – Но у них было время, освобожденное от безмерной нескончаемой работы. Одно из воспоминаний моей матери – как она каталась на шлейфе своей матери, когда они еще были богаты. Потом род обеднел, и мама к осознанному возрасту не имела приданого. Лишь внешность и связи с кружком передовых людей. Куда ни копни – не только у приятных женщин, но и у мерзких старух есть история, прошлое, моменты. Если повезет услышать их исповедь, не такими они покажутся отвратительными… И даже оправдаешь их в чем-то за трудности пути. Этот умерший мир царского режима кажется уже далеким, навсегда утерянным. И в то же время люди, его вершившие, жившие им, еще здесь… И как они воспринимают колоссальные перемены? Как вообще можно приспособиться к этому?

«Так вот почему в глазах сквозит понимание, говоришь, как пишешь», – благодушно и вяло думал Владимир, глядя на ее золотые, словно припудренные волшебной пылью ресницы. Хотя он не очень верил в законы крови, не мог не признать, что эффект они все же оказывают. Но образ мышления куда более важен даже для гордо поднятой головы. Владимир был заворожен кратким поверхностным изложением мытарств ее родных. Представить, что пережили они в реальности, а не слушать это в упрощенном виде, вдруг стало ему интересно и важно.

– И когда жена отца, не помню, как ее звали, хотя мне говорили… Когда она потребовала развод, отец соединился с мамой. Родилась моя сестра Настя. После революции они смогли пожениться. Мама много пережила в то время, жена отца ухаживала за ней и младенцем. Это была странная история. Мама с братом погибли в войну сразу после моего замужества… Я тогда убегала от немцев зимой в одной рубашке, все родные трудились… Провалилась под лед. И, как ты догадался, именно Макс меня выхаживал. Повезло получить медицинскую помощь в военное время. Он добрый. Странный, хочет всех спасти. Страдания приводят его в отчаяние и бешенство, он готов покарать всех виноватых. Только ни за что не признается в этом.

– Какая романтичная история, – холодно отозвался Владимир.

Завороженная воспоминаниями, Дарья не отметила его настроения.

– И остались от нашей семьи сестра и отец, – скорбно подытожила Дарья. – Пора нам возвращаться в Россию…

Тут она осеклась, а Владимир почувствовал неприязнь.

– Тебе надо было сразу уходить, а теперь ты вязнешь в трясине, – жестко произнес он.

– Я боюсь последствий, – привычно понурила голову Дарья.

– Они будут при любом раскладе.

– Но не угадаешь.

– Оттягивая развязку, потом очень сложно решиться. А рано или поздно все раскроется, так почему не обрубить и не мучить себя и нас?!

– Знаю. Дай мне еще немного времени, я почти готова.

14

Муж Дарьи пользовался таким авторитетом, что молодой семье отвели комнату со всеми коммуникациями, где часто собиралась слегка измененная компания. В то неустойчивое конечное время окружал их сахар вперемешку с папиросами на столе. Босые ступни по деревянному холодному полу струились в перемешке танцев. Зеленые крашеные стены кухни восставали за перегородкой вместе с вдолбленной в стену протекающей раковиной с отколупленными краями. По моде маленькие куски ткани на стенах перерастали в пестро застеленную постель, а на ней возвышались квадратные неудобные подушки из пуха, вечно пахнущие пылью, выстирать которую было непосильной задачей. Весна продувала все углы, радостными солнечными лучами впивалась, врывалась в стекла, когтями цеплялась за рамы и подоконники. Закатные лучи разлетались, размывались по полу, рождая негу весенней свежести, спокойствия, открытия и свободы. Музыка откалывалась от общего шума и вкрадывалась в уши.

– Как меня раздражают люди, – поведал Владимир Даше, – проявляющие вселенскую доброту даже к сволочам. Это нелепо и жалко.

Дарья, больше занятая рассматриванием формы его губ, тряхнула короткими пружинами волос и с придыханием завершила поток этой не интересующей ее в данном случае информации. Как нравилось ей прижиматься поочередно обеими щеками к грубости его шинели, захватывать ткань на его внушительной спине в смешанные цепкие кулаки.

В общем-то, она не собиралась изменять мужу, а поступок, так поразивший Владимира и едва не внушивший ему отвращение на первых порах, был совершен под влиянием порыва и отчаянной решимости. Максим в приватном разговоре, который она затеяла из-за легкого интереса к Владимиру и желания подразнить благоверного, заявил, что она не во вкусе последнего, и мужчины так не поступают. Дарья была так уязвлена недооцениванием ее способностей, что решилась на немыслимое. Потом она ужаснулась содеянному, считала себя грязной неблагодарной женщиной, играя при этом роковую соблазнительницу. Но сделанного не воротишь. А за окном манила жизнь и веселье, вкус Владимира, приключение с ним и то, что он посвящал ей много больше времени, чем законный супруг. И Дарья успокаивалась, приглаживала волосы и шла на свидания. Она относилась как раз к тому опасному типу женщин, которым скучно в одиночестве за неимением увлечений.

– Больше всего мне по душе глотать, перелопачивать книги. Пить людей. Разве есть материал интереснее? Всю жизнь я расплетаю и путаю.

– Я уже чувствую, как пропитываюсь твоим запахом, как ты становишься мои вторым «я», – пробормотал Владимир, не особенно веря собственным словам, но находя в них некоторый отклик.

Ему нравились ее непроверенные остроты. Это придавало ей шарма и значимости, как и любому кандидату в циники. Иногда он просил Дашу записывать удачные пируэты и высказывать ему. Дарья, приняв многозначительный и слегка комичный вид, озвучивала их с изяществом и застенчивостью, опасаясь критики:

– Не все, что видно, верно. Нет людей лучше или хуже – все зависит от угла, с которого на них смотришь. Опыт нужен там, где нет способностей. Люди приходят и уходят.

Владимир слегка напрягся. В глубине души он не переставал верить в немужественное заверение, что лучше долго идти с одним человеком, чем бежать с несколькими. Выматывает и приедается, становится пресной и лишает вкуса такая беготня. А люди, которые так думают, опасны – рано или поздно из-за своих вдолбленных убеждений выкинут и тебя.

– Ум и мудрость имеют не так уж много общего, – подхватил Владимир, жмурясь от удовольствия.

Дарья была язвительна, лукава, таинственна, и в то же время донельзя наивна. Сейчас это ощущалось в большей степени, чем когда-либо.

Ослабленное сердце Владимира словно восстановилось и против воли жаждало новых оков. Страх потерять Макса и общая сбитость трясины, в которой увязла, не могли пересилить тягу к авантюре с Владимиром и отвратить Дарью от порока. Ее давно оскорбляли замашки Максима на ее свободу и место. После ссор осуществлять то, вот что он не верил, было особенно приятно. Она не хотела терять обоих или кого-то одного, в каждом сквозила бездна особенного, привлекательного… Она так заплутала в своих отношениях к ним!

Дарья тихо улыбалась в самую трубку, когда они не могли встретиться. Скоро Владимира выписывали, и он огромными пропитанными пылью грузовиками, продуваемыми поездами или иными немыслимыми путями должен был возвращаться домой. А, может, попутными машинами, похожими на жуков, низенькими и неудобными, где приходилось скрючиваться, где стекла были такими крошечными, что можно было увидеть только стены, но никак не то, что творилось за окнами. Гнеушева пугала перспектива скорой разлуки, неопределенности. Даша молчала. А с недавнего времени вовсе стала сторониться его, глядеть испуганно и уворачиваться от ласк. Может, она боялась отпускать его в пыль рассеивающего пути? Это всерьез дало ему почву для опасений, и Владимир стал более подозрителен и язвителен, чем хотел и чем было допустимо, чтобы склонить Дарью на свою сторону. Он не мог поверить, что придется ехать домой без нее и выть от одиночества. Да и честь требовала возмездия. Что он, животное, вот так вертеть людьми и упиваться ими лишь для собственного удовольствия?

15

Вернувшись домой после встречи с Владимиром и устав отбиваться от его уговоров открыть все мужу, Дарья нагнулась, чтобы снять туфли, и увидела курящего Макса, сидящего в кресле. Она покрывалась потом при мысли об объяснении, а успокоиться удавалось только заверениями себе самой, что правда будет открыта когда-нибудь потом. Возможно, нужно было раньше подумать об этом. Прежде чем любезничать с Гнеушевым и обещать ему светлое будущее в легкости ветрености, не задумавшись, как это осуществить на практике, а не в воображении. Надо было, пожалуй, представить, как Максим отреагирует на слова о ее маленькой шалости…

– Ты снова закурил? – спросила Дарья, вихляя на середину комнаты и принявшись гладить недавно подобранную на улице собаку, к которой очень привязалась.

Бешеный взгляд мужа на миг прорвался сквозь отстраненность легкой иронии. Максим проводил ее немигающим грозными глазами. Дарья была пропитана чужими запахами, а беспокойные волосы безвольно трепыхались при ходьбе.

– Даже не спросишь, почему?

– Почемуу? – поднимая последний слог, протянула Дарья, теребя собаку за морду и вглядываясь в глубину ее немытой пасти.

– Черт тебя подери, Даша! – вдруг заорал Максим, вскочив с кресла. – Сегодня я работал не отходя от операционного стола восемнадцать часов, я похоронил десять человек, а еще больше оставил калеками, а ты приходишь сюда такая благоухающая и, вместо того чтобы хотя бы по-человечески справиться, как я поживаю и почему меня не было так долго, теребишь эту блохастую тварь!

Дарья, оторопев, растопырила глаза и, чаще задышав, вцепилась в свалявшуюся шею собаки. Та спокойно лежала и роняла слюни на пол.

– П-прости, я не знала…

– Убери ее отсюда!

– Животное ни в чем не виновато…

– Конечно, не виновато, когда ты его притащила сюда даже без моего ведома! Ты бы, вместо того чтобы тратить время на это бесполезное существо, лучше бы пошла в госпиталь, у нас не хватает рук.

– Но она ведь тоже…

– Она не человек! Не человек, дойдет ли когда-нибудь до тебя?! – Максим в бешенстве и отчаянии, заложив руки за голову, понесся к двери, затем резко обернулся. – Когда до тебя дойдет, что они по-настоящему мучаются, что у них есть семьи, воспоминания, страхи, страдания… Почему жизнь для тебя так легка?

– Ведь не я убивала их! – закричала Дарья, почти срываясь.

– Но ты ничего не сделала, чтобы это исправить! Исправить то, что происходит! Ты… ни разу даже не спросила меня, какого мне там, в госпиталях, по локоть в крови и грязи с кожи бойцов… – Максим начал задыхаться.

– Макс, – нежно проговорила Дарья. – Ты не в себе, приляг.

– Пошла к черту! Твоя забота явно запоздала! Для тебя жизнь так легка и приятна на тепленьком местечке… Но так не у всех бывает. Ты не имеешь права заниматься этой ерундой. Я… я так тружусь, как вол… И все без толку… Они все пребывают и пребывают, продолжая умирать…

– Макс, прекрати! Я в этом не виновата!

Собака поджала хвост и забилась в угол.