Помоги проекту - поделись книгой:
Между нами, как и раньше, было столько заботы и родственной нежности, что взрослые, поначалу обеспокоенные тем, как эта дружба перенесет испытание переходным возрастом, так и не получили ни единого повода заподозрить нас в чем-то двусмысленном или запретно-постыдном. Так что в скором времени чета Казариных, успевшая оправиться от потрясений первого пост-советского года, и воспитатели детского дома, поначалу заметно усилившие надзор, ослабили свое внимание. Наше окружение окончательно утвердилось в восприятии "этой парочки" исключительно как брата и сестры.
Удивительно, но самый сложный и противоречивый период до пятнадцати лет, когда каждый день подростка ожидает новое открытие, иногда приятное, а иногда и не очень, мы прошли вдвоем, спокойно и безболезненно. Каждый из нас достаточно рано созрел как личность, поэтому душевные метания, страдания от невозможности найти свое место в жизни и вытекающие из этого безумства успешно прошли мимо.
У Марка был его спорт. По сути, он делил свою жизнь между двумя занятиями — плаванием и общением со мной. Его несомненные успехи и награды, которые он привозил с соревнований сначала областного, а потом уже и республиканского уровня, постепенно подвели его к моменту принятия важного решения. На кону стоял вопрос, от которого зависела вся его дальнейшая жизнь — заниматься ли спортом профессионально, добиваться ли членства в сборной страны и — чем черт не шутит — настраиваться ли на борьбу за олимпийское золото?
И тут Марк удивил всех, удивил неприятно, до отчаяния. С легкостью и редким для подростка равнодушием к славе, он обрубил эти блестящие спортивные перспективы одним категоричным решением: членство в сборной его не волнует, все желанные разряды он уже получил, от поездки в Киев для обучения в спортивном интернате он отказывается. А плавание ему интересно всего лишь в качестве хобби, потому что профессия у него будет вообще со спортом не связанная.
Тренер воспринял такой шаг как предательство, отец пытался соблазнить блестящим будущим, деньгами, славой, успехом у женщин, именем, запечатленным в веках, но Марк оставался глух и нем к их стенаниям. И только мне он дал ответ на этот, терзавший многих вопрос.
— Ну как же так? Ведь никто же не сомневался, что ты вырастешь и станешь чемпионом мира! Вон папочка даже полку для твоего самого главного кубка давно приготовил. И вообще, Марк, если без шуток… Вода — это же твоя стихия, так какая муха тебя укусила? — недоумевала я вместе со всеми.
— Я не хочу все менять. Я не хочу рисковать тем, что есть, ради неопределенного будущего. Кто-то мне хоть что-то гарантировал? Нет. Все зависит от воли случая и еще от сотни непредсказуемых факторов. Я не хочу ставить под удар свое настоящее. И, кроме того, Киев — это слишком далеко от тебя.
— Но я же никуда не денусь! И я могла бы приезжать к тебе, — растерянно лепетала я, пораженная тем, насколько мало места, в сравнении со мной, занимает в сердце Марка его любимейшее занятие.
— Нет. Я сказал нет. Не спорь. Я так решил, и точка.
И я соглашалась, потому что понимала — спорить с Марком бесполезно. За все время нашего общения он ни разу не изменил принятого однажды решения. Подобная твердость характера одновременно восхищала и пугала меня. Потому что я в подобной ситуации не смогла бы так быстро принять решение и четко расставить приоритеты. Мое любимое занятие было важно для меня, как сама жизнь, и я просто не представляла, как можно добровольно отказаться от своего предназначения.
Оказавшись не у дел со своими конкурсами и выступлениями в переломно-кризисные годы, когда взрослые пытались выжить и приспособиться к новым условиям, и устраивать торжественные литературные чтения было некогда, я нашла для себя новое увлечение, неожиданно заменившее все былые успехи вместе взятые.
Я стала писать. Как-то попробовав набросать на бумаге пришедшую на ум очередную историю, чтобы на утро рассказать ее Марку, я опомнилась только спустя пару часов, выжатая как лимон, но безмерно счастливая. Такого со мной еще не было. Впервые ощутив пресловутый прилив вдохновения, я подсела на него сразу же, моментально, как на наркотик. Это было волшебство — не иначе. Стоило только сесть за стол, и я мгновенно пропадала из реальности, погружаясь в миры, которые придумывала сама, по своему желанию и в зависимости от размаха фантазии. Я была одновременно божеством, создателем новой реальности, и главным действующим лицом со сверхъестественными способностями и талантами. Я населяла свои планеты интереснейшими существами, закручивая в тугой узел цепочку приключений, героических битв, побед и поражений. А истории любви! Моя вселенная была переполнена мимолетными судьбоносными встречами и драматическими расставаниями навек. Это была моя жизнь, и неизвестно, какая из реальностей была главной — та в которой я жила по земным законам или мой мир, созданный под воздействием вдохновения.
Что такое вдохновение? Когда оно приходит и каким законам подчиняется? Я так и не смогла найти ответ на этот вопрос. Иногда, совершенно неожиданно, совпадало несколько важнейших факторов: настроение, мимолетный запах, случайно услышанный отзвук памятной мелодии, и в голове происходило рождение замысла. Это было похоже на вспышку. На озарение. На потрясение, на маленькую смерть и мгновенное возрождение уже в качестве нового существа — творца новой истории, с ее началом и концом.
Только что я была бесполезной и пустой, а теперь внутри меня скрывалась драгоценная песчинка-идея. И я обязана была вырастить ее до размеров жемчужины, выпестовать, довести до идеально-перламутровой формы, и выпустить в мир, рассказав, показав хоть кому-нибудь. Долго держать ее в себе не было ни сил, ни желания. Ведь я — всего лишь ракушка, сосуд, хранитель, а мир требовал обратно свою идею, доверив ее мне только на определенный срок, на хранение. И я не имела права забыть о ней или просто выбросить ее.
Поэтому меня пугала та легкость, с которой Марк отказался от своей мечты. Мысль о том, что когда-нибудь он потребует того же и от меня, не давала мне покоя, но я изо всех сил гнала ее прочь, убеждая себя, что это лишь мои очередные фантазии и выдумки на пустом месте. Ведь моя новая страсть и мои творческие устремления Марку очень даже нравились, он не имел ничего против, даже наоборот — всегда поддерживал советами. Вдобавок к тому, что Марк был великолепным, внимательным слушателем, мне очень помогали его здравый смысл и наблюдательность. Он иногда корректировал мои чересчур смелые полеты фантазии, указывая на неточности и помогая информацией по вопросам, в которых я ничего не смыслила. И постепенно читать ему свои записи каждый вечер перед сном, стало для меня такой же привычкой, как и чистить зубы.
— Ты заменяешь мне целый книжный магазин, — шутил он. — Зато каждый день у меня новая сказка на ночь.
— Это не сказки! Это очень даже правдивые истории! Откуда ты знаешь — может, все это было, или только случится, просто никто еще об этом не знает!
— Ну, — задумывался Марк. — Такое вполне возможно, почему нет? — и я была ему благодарна за серьезное отношение к моим фантазиям.
К тому времени я опять поселилась у Казариных, как мы все подозревали, окончательно и навсегда. Несколько самых беспокойных постсоветских лет миновали и, несмотря на то, что до стабильности было еще далеко, Виктор Игоревич ухитрился вновь поймать свою птицу счастья.
Изначально крах системы, в которой он занимал такое важное место, привел Казарина-старшего в отчаяние. Никогда не знавший бедности и ограничений, он пребывал на грани нервного срыва, когда у него отобрали сначала ведомственную дачу, а потом встал вопрос о возврате государству его обустроенной квартиры. И лишь необходимость заботиться о красавице-жене, которая горстями пила успокоительное, не давала ему раскиснуть.
Но очень быстро первоначальный шок сменился тихой радостью, а потом и активной готовностью предстоящие перемены принять и использовать себе во благо. Виктор Игоревич был все еще не стар, обаятелен и наделен нюхом на успех. После появления на картах независимого украинского государства он вдруг понял, что секрет его будущего счастья заключается в том, что нужно срочно становиться патриотом, борцом за государственность и рьяным поклонником всего национального. Речи можно было толкать в том же стиле, что и раньше, только вместо "загнивающий Запад" употреблять "душители самостийности", ну и еще во время сменить коммунистический партбилет на членство уже в другой, ультра-правой партии.
Глядя на этого замечательно открытого человека с искренней улыбкой и по-мальчишески озорными глазами, никто и не сомневался, что только сейчас он обрел свое истинное счастье, освободившись от оков диктатуры и плановой экономики. И вообще, все советское время он тайно страдал. Страдал за родное государство, за придушенный родной язык, лелея в душе идею о том, как темницы когда-нибудь рухнут, и свобода встретит своих сынов, как ей и положено — у входа.
Всем своим видом новоявленный патриот демонстрировал преданность новым, демократическим идеалам, даже прежние строгие костюмы сменил на более свободные джинсы и пиджак. И судьба опять повернулась лицом к своему любимчику. Через пару лет Виктор Игоревич только посмеивался над своими страхами после развала СССР. Новое время ему нравилось гораздо больше.
Раньше, несмотря на полный достаток, у него были рамки и ограничения. Квартира — не бедная, но не роскошная, чтобы слишком не выпячивать свое богатство. Одежда для жены и ребенка — импортная, но не кричаще дорогая, чтобы не вызывать лишних расспросов и подозрений. Отдых — каждый год, в свое удовольствие, но только в Крыму или в лучшем случае на Кавказе. Машина — конечно же «Волга», но не «Мерседес» или шикарный «Лимузин». Теперь же на пути полета к вершинам процветания не стояло никаких преград. Умело вписавшись в новую вертикаль власти в стране, которая больше не судила за предпринимательство, Виктор Игоревич смог не просто вернуть прежний достаток, но и стремительно обогатиться так, как раньше не смел и мечтать.
И вот, когда стабильность и благополучие снова воцарились в доме Казариных, глава семьи, в легком смущении и с очаровательным румянцем стыда, посетил меня в моем прежнем жилище. В самых цветастых выражениях он позвал свою "дочь" обратно в "отчий" дом. Новоявленный бизнесмен так отчаянно мял в руках перчатки, ссылаясь на временные трудности и клятвенно обещая, что больше никакие катаклизмы не омрачат наших светлых отношений, что Петр Степанович, изрядно осерчавший после моего внезапного возвращения, снова растаял душой.
Виктор Игоревич проявлял редкостное рвение по возвращению ему былой репутации чадолюбца и мецената — ведь новой Украине сила масс-медиа заметно возросла, и устраивать пиар акции по поводу собственных добрых поступков можно было с невиданным доселе размахом. Теперь он возжелал официально меня удочерить. Однако юридическая неразбериха первых лет независимости не дала ему сделать это так быстро, как он собирался, и дело закончилось переоформлением официального опекунства согласно нового, довольно непонятного и часто противоречивого законодательства. Но мне было плевать на бутафорский характер намерений моего «родителя». Я так рвалась опять очутиться с Марком под одной крышей, что сыграть наивную глупышку, клюнувшую на его искренность, не составило никакого труда.
Вернувшись к Казариным после двухлетнего перерыва, я застала их в новом, еще более престижном районе и в новой квартире. В сравнении с прежним, небедным жилищем, она была устрашающе роскошна. Здесь насчитывалось шесть комнат, две шикарные ванные, вместо балкона — огромная веранда с летним садом, и зеркальные потолки практически везде, даже в туалетах.
Марк с неприкрытым удовольствием издевался над помпезными привычками отца, чем неизменно доводил Виктора Игоревича до белого каления. Ведь останавливаться в строительстве собственной империи любимец фортуны не собирался — и что же получалось? Кому он мог завещать все тяжело награбленное, пардон, заработанное? Неблагодарному отпрыску, который совершенно не интересовался подноготной большого бизнеса и даже и не собирался вникать в то, чем Виктор Игоревич занимается? Все эти мысли очень расстраивали главу семьи. Но как дальновидный стратег он временно предпочел отложить ее решение на потом. Сейчас он сосредоточился на самой важной цели.
Одновременно с приобретением новой квартиры Казарин-старший начал строить дом. Свой собственный дом, спроектированный по специальному заказу, на принадлежащем лично ему огромном участке земли, который у него никто никогда не отберет. Свое фамильное гнездо, своя собственность. На века!
Воплощение в реальность его мечты шло рекордными темпами и в то лето, когда нам с Марком исполнилось пятнадцать, мы переехали в дом, часть из которого продолжала все еще строиться. Виктор Игоревич всегда любил помпезное роскошество, но в новом жилище развернулся во всю ширь своей царственной натуры. Все было слишком кричаще, слишком ослепительно — начиная от подобия фигур античных богов у парадного входа, заканчивая эпической лепниной, позолотой на стенах и аляповатой росписью потолков в столовой и гостиной.
— Ну и как тебе эти шедевры? — иронично поинтересовался Марк, указывая взглядом на обнаженных и жутковатых младенцев с ямочками на боках и попках, взирающих на нас из каждого угла.
— Страшные они какие-то, — не скрывая своих чувств по поводу нового интерьера, пробормотала я, передергивая плечами, — Не хотела бы я засыпать и просыпаться в такой комнате. Мне кажется, они действительно за нами… наблюдают. И тихо шепчут «За что? За что вы сделали нас такими?» — и мы, едва сдерживая смех, принимались издеваться над атмосферой эпичного царизма с новыми силами.
Именно потому, что нас не вдохновляла эта нарочитая дворцовость, я и Марк выбрали себе по комнате в отдаленном участке второго этажа, подальше от статуй, искусственных фонтанов и купидонской лепнины. Тем более, располагались они одна напротив другой по коридору — это и стало решающим аргументом за то, чтобы мы их заняли.
— М-да… Я, вообще, думала здесь свалку ненужных вещей сделать, — огорошено заявила Валентина Михайловна, глядя на новую комнату Марка. — А твоя комната, Алешенька, это же самый настоящий чердак.
Действительно, комната Марка двумя окнами выходила на задний двор, лишенный подделок под памятники старины, но зато с живописным зеленым газоном, а моя находилась под самой крышей и напоминала скорее мансарду. На скошенной стене, которая на самом деле была частью крыши, располагалось огромное окно: практически комната мечты, о которой я рассказывала Марку в детстве. Только стены были не белого, а нежно-травянистого цвета, но меня это нисколько не смущало. Облака снаружи плыли вполне себе воздушные и близкие, вызывая желание открыть окно, потянуться вверх и отщипнуть немного мягкой небесной ваты.
Виктор Игоревич и Валентина Михайловна смотрели на нас, как на сумасшедших.
— Что поделаешь, Валенька! — очень громко, чтобы мы услышали, восклицал глава семейства. — У наших детей — совковый менталитет! Они привыкли к уравниловке и серости, а успех и богатство пугают их! Уж сколько я ни боролся за свободу выбора, за равные возможности для каждого — старая система отомстила мне, завербовав собственных детей!
— Тоже мне… Аристократ липовый, — хмуро откомментировал его выступления Марк. — Алёша, мне кажется, он и вправду верит в то, что сам говорит. Я вчера слышал, как он рассказывал что-то насчет фамильного дерева и графских корней, которые ему в архиве нашли за небольшую сумму.
— Ну что ты, Марк, зачем так скромничать? Какой граф? Неужели по повадкам не видно — мы имеем дело с царской, я точно тебе говорю, царской кровью! Вот пусть приплатит еще денежек — и найдутся прямые доказательства родства с южной ветвью семьи Романовых, а ты заодно станешь крон-принцем. Здорово же!
И, как бы ни был сердит Марк, он начинал смеяться вместе со мной, потому что каждый из нас знал — Виктор Игоревич еще и не на такое способен. Сам же глава семьи каждый раз, проходя мимо одной из наших комнат, продолжал картинно и презрительно фыркать, громко сетуя на несправедливую судьбину.
Однако подобные идеологические разногласия были лишь началом серьезных разногласий между отцом и сыном. Отказавшись от регулярных занятий в бассейне, Марк заявил, что его будущая профессия со спортом связана никак не будет, и свое слово, как всегда, сдержал. Когда в конце девятого класса он заговорил о юриспруденции, Виктор Игоревич лишь пренебрежительно отмахнулся от этой идеи:
— Какая юриспруденция, сын! Тебя ждет большой бизнес!
На что Марк лишь поморщился, презрительно, и как мне показалось, брезгливо.
Так как уроки по негласной традиции мы делали в его комнате, а вечерние посиделки и разговоры происходили у меня, очень скоро я начала замечать на его письменном столе учебники по праву, сборники кодексов и законопроектов. Факультативными занятиями в старших классах он выбрал, опять же, правоведение и политологию.
— Ты это серьезно? — спросила я его. — Ты серьезно хочешь работать в суде? Будешь ходить в шикарном костюме и защищать знаменитостей? А еще у тебя будет дорогой и респектабельный кейс, да? Тебе пойдет!
— Какой к черту кейс, — ответил Марк в своей обычной манере. — Все адвокаты — проститутки. Я буду работать в прокуратуре.
— Как это? — не в силах скрыть удивления, я даже руками всплеснула. В то время на волне популярности были заокеанские адвокатские сериалы, в которых самый несимпатичный и противный парень был обычно прокурор и именно он каждую серию терпел сокрушительное поражение от обаяшек-защитников. — Неужели ты хочешь быть обвинителем?
— Именно, — лаконично уточнил Марк.
— А… а зачем? Ведь прокурор — он же почти палач. Он только и делает, что хочет чьей-то крови. А еще он постоянно требует, чтобы невинную жертву поджарили на электрическом стуле.
— Это только в фильмах все жертвы невинные, Алеша. А у нас не мешало бы кое-кого и поджарить.
И он начинал мне рассказывать о римском праве, об устройстве гражданского общества, о законе и порядке, и я слушала его с нескрываемым интересом. Наделенный с детства обостренным чувством справедливости, Марк с каждым днем все болезненнее воспринимал окружающий мир, живущий по законам одичалого недокапитализма. Будучи романтиком не меньше моего, но в другом, практическом ключе, он предпочитал не мечтать, как я, а действовать, чтобы хоть немного изменить окружающий мир, подогнать под свою систему идеалов.
— Виктор Игоревич тебя убьет, Марк, я серьезно. Ты же знаешь, как он мечтает передать тебе все, что имеет. И как он ненавидит всех этих законников, их проверки и расследования. Вспомни, он же их только "кровососами" называет, и никак иначе! — пыталась я отвести приближающую угрозу нешуточного скандала.
— Мне плевать. Его бы первого под суд отдать. Всё это… То, как мы живем… Алеша, ты же понимаешь, что это — нечестно? — брови Марка вновь сходились на переносице, а в глазах начинали поблескивать опасные огоньки. Очарованная его волнением и яростью, я смотрела на него с восхищением и ни капли не сомневалась — если он поставил цель, то непременно добьется задуманного.
Глава 7. Правда
На самом же деле, хоть я искренне переживала из-за решения Марка и реакции Виктора Игоревича на его планы, были и другие, тайные поводы для волнения, которые беспокоили меня гораздо сильнее. Не знаю, не помню, как это случилось, но однажды поймав себя на том, что смотрю на Марка с откровенным восхищением не только в связи с его рассказами о мечтах и планах, я так и не смогла остановиться.
Теперь я все время любовалась им, сначала тайно, а потом уже и не скрываясь особо. Нет, мне всегда нравилось рассматривать его лицо, изучать выразительные, отточенные и немного надменные, как у матери, черты, наблюдать за уверенными движениями и пластикой спортсмена. Но это была скорее дружеская нежность, которую испытываешь при взгляде на свое, родное, почти что часть тебя — ведь я давно воспринимала Марка только как продолжение собственной личности и никак иначе.
Сейчас же к этому невинному собственничеству добавилось что-то новое, горячее и пугающее. Кажется, впервые в жизни я испытывала восхищение вперемешку с ревностью, которая словно закипающее масло жгла меня изнутри, заставляя просыпаться по ночам или вздрагивать от глупых, но мучительных опасений, что и Марк, повзрослев, внезапно увидит, поймет женскую красоту. Только не мою, невесомую, слегка угловатую и покрытую веснушками, а другую — откровенную, пьянящую и сочную.
Тем более, с недавнего времени, будто в насмешку над моими муками, женский пол начал щедро задаривать его знаками внимания. Прошло то время, когда в Марке видели хмурого мальчишку, который не хотел ни с кем водиться и пугал одноклассниц странным взглядом непроницаемо-черных глаз. Вчерашние насмешницы вдруг поняли, что перед ними — привлекательный, сильный, не по годам развитый, все такой же нелюдимый и необщительный парень, но это только добавляло ему романтической загадочности. Из него получался прямо-таки идеальный принц, в которого можно было влюбиться и страдать! А именно это — любовь и страдания сейчас составляли основной смысл жизни наших ровесников.
Нам было по пятнадцать с половиной, до конца школы оставалось всего полтора года и вокруг творилось настоящее безумие. Все наши ровесники словно помешались на поцелуях-свиданиях-любовных романах. Это было похоже на эпидемию — остальные темы, в которые и раньше вклинивались сплетни о мальчиках, отошли на задний план, теперь остались только мальчики. Музыка, фильмы, поездки-путешествия, не говоря уже просто об учебе и книжках, не обсуждались больше в стайках старшеклассниц. Главным во всех беседах стал момент "кто с кем ходит", причем, ходит не по улицам, не в магазин, а "ходит как парень с девушкой". Далее шли все более драматические подробности: "Кто с кем целовался, где и сколько раз", "А вы уже спали?" и " Что же теперь делать?".
Весь наш ребяческий коллектив жужжал, как разбуженный первобытными инстинктами улей. Каждый день возникали новые пикантные истории «про Машку из 10-А и Петьку из 10-Б, который до этого встречался с Ленкой из 10-В, но бросил ее, потому что Ленку видели с Сережкой из 11-А». На всех школьных вечеринках одноклассники играли в платочек, громко и публично целовались, неуклюже трогали друг друга за непозволительные места ниже и выше пояса, а на следующий день не знали, куда глаза деть при встрече. Если кто-то из начинающих рабов любви имел смелость настоять на продолжении банкета, дальше начинались отношения. В большинстве своем они состояли из частых свиданий и не менее частых звонков для выяснения этих самых отношений: "А ты где? А что ты сейчас делаешь? Где ты был все это время?" и "Почему ты целый день смотрел на Светку, я же видела, я все видела, ты точно на нее смотрел!".
Далее следовал трагичный разрыв, увенчанный болью разбитого сердца и обязательными стихами, которые полагалось написать по этому поводу:
Эти и подобные стихи, от которых мне хотелось то ли смеяться, то ли плакать, одноклассницы читали в школьных раздевалках, в спортзале на уроке физкультуры, на переменках, во время подготовки к контрольным работам и после сдачи экзаменов. С трудом сохраняя подобающее ситуации выражение скорби на лице, я изо всех сил старалась не выдать своего смущения по поводу этих публичных возвышенных мук. Для меня не было секретом, что в их глазах я и так выгляжу немного странной, не от мира сего, едва ли не девочкой без души и сердца. Я ни о ком не страдала, дискотек избегала, и общались со мной исключительно для того, чтобы получить доступ к моему так называемому брату.
— Послушай, а у Марка кто-то есть? — томными голосами спрашивали наши первые красавицы, после ритуального выражения дружелюбия, от которого я безуспешно пыталась отвертеться. Но нет — меня заключали в стальные тиски объятий, неискренних поцелуев в щечку, не обращая внимания на попытки высвободиться, и лишь продолжали свой допрос.
— А можно мы ему позвоним вечером? — интересовались симпатичные подруги первых красавиц, а я ошалело то кивала головой, то пожимала плечами, что означало то ли "да", то ли "нет", и это давало им возможность истолковывать мой ответ в удобном им ключе.
— Вот повезло тебе, Алешка, ты с ним в одном доме живешь. Можешь видеть его каждое утро! — восхищались лишенные всякого кокетства простушки, преисполненные мечты о непритязательном счастье: просто видеть своего героя. На большее они уже по привычке не рассчитывали, но это не облегчало моей участи.
Я чувствовала, что больше так продолжаться не может — нервы и так были напряжены до предела, а под глазами появились темные круги от недосыпания. И хотя мне не в чем было упрекнуть Марка, жгучая ревность продолжала рисовать перед глазами живописнейшие картины с участием назойливых девиц, а те, в свою очередь, не унимались, и все заваливали меня подкупающими подарочками: шоколадками, заколками, браслетиками-сережками и рамками для фото.
К счастью, ситуация скоро изменилась, как раз тогда, когда у меня заканчивались последние капли терпения и самообладания. Марк, все это время исключительно вежливо, но крайне холодно пресекавший активные попытки девушек, изначально только разжигал в них азарт. Но время шло, его холодность оставалась неизменной, и интерес к нему стал постепенно угасать. Энтузиазм самых упорных охотниц сошел на нет после громкого скандала с участием его вечного соперника Гошки, история вошла в сборник школьных страшилок, а за Марком окончательно и бесповоротно утвердилась слава "жестокого психа".
Отношения между Марком и Гошкой со времен младших классов не потеплели ни на йоту. Не проходило и года, чтобы они не сцепились где-нибудь в школьных коридорах, их не разняли учителя, причем Гошка после этого демонстрировал такое виноватое и лучащееся озорным раскаянием лицо, что никто и не сомневался — вся вина лежит на этом грубияне и откровенно неприятном типе Казарине-младшем.
Все бы, может, и закончилось благополучно — Марк с Гошкой намяли бы друг другу бока еще пару раз, выпустились из школы, да и разошлись каждый своей дорогой, если бы в одно солнечное весеннее утро Марк не услышал, как Гошка вслух комментирует мои физические достоинства и — куда уж без этого — недостатки.
Мы только вошли в классную комнату, как до наших ушей донесся голос Гошки, подробно рассказывающего своим друзьям-одноклассникам, что да как он сделал бы со мной, будь у меня побольше зад и поменьше веснушек.
Я даже не успела как следует испугаться, когда поняла, что сейчас случится что-то из ряд вон выходящее. Если бы Марк сразу же бросился на обидчика, я бы так не волновалась, в конце концов, именно на такую реакцию Гошкин спектакль и был рассчитан. Но он, не отпуская моей руки, спокойно дошел до нашего места, потом повернулся к Гошке и пару секунд пристально смотрел прямо на него, будто бы прикидывая в уме, как именно с ним следует поступить.
Гошка в свою очередь не сводил глаз с Марка и счастливо улыбался. Видимо, в тот момент он понял одну из истин взрослой жизни — ахиллесовой пятой даже самого непоколебимого человека всегда являются его родные и близкие. И если бить именно по ним, можно причинить наибольшую боль.
— Ой, а вы уже пришли. А мы здесь так… по-дружески болтаем, — протянул он медовым голосом.
Марк начал снимать стулья с парты.
— Отойдите от него, — только и сказал он, параллельно отодвигая меня назад, подальше к стене.
Гошкины слушатели послушно попятились, уже знакомые с особенностями характера Марка.
— Ой-ой-ой! И что же сейчас будет? Ты дашь мне в морду? Как я же боюсь, я же никогда в жи….
Не произнося больше ни слова, Марк снял второй стул с парты и, выйдя в проход между рядами, одним сильным и точным движением швырнул его четко по диагонали, в сторону Гошки.
Все находящиеся в классе охнули, как один человек, Гошка совершенно не по-мужски, протяжно завизжал, а увесистый стул с железными ножками как-то непривычно легко, словно забыв о законах земного притяжения, просвистел в паре сантиметров от Гошкиного носа. С оглушительным звоном разбив стекло, предмет школьной мебели вылетел прямиком в окно и рухнул вниз на школьный двор. По иронии судьбы в это самое время внизу директор встречал машину с важными гостями из городского отдела образования, приехавшими в наше образцовое заведение даже не с проверкой, а просто так, в гости, чтобы насладиться ее эталонностью.
Фейерверк из осколков стекол, а так же громоздкого стула, вылетевшего из окна третьего этажа и вдребезги разбившегося об асфальт, стал наиболее нетрадиционным приветствием важных чиновников за все время их работы. После такого экзерсиса они просто не смогли оценить по достоинству ни прекрасное состояние классных комнат, ни специальной, оборудованной компьютерами аудитории, ни наличие красной икры в столовой, ни громогласные стенания главы заведения "Да что же это, Господи… Да я же не знал!"
Марка надумали исключать из школы. Перед этим его, конечно же, вызвали в кабинет к директору, который пытался броситься на виновника катастрофы с криками: "Ты всё специально подстроил, и я тебя за это убью!"
Даже вмешательство в дело великого и могучего Виктора Игоревича не смогло сразу уладить ситуацию. Скандал разгорелся нешуточный, но на удивление, в этот раз отец стал на сторону сына. Марк, конечно же, не захотел объяснять, в чем дело, просто коротко бросил "Он заслужил". Пришлось вмешаться мне и тайно, но очень красноречиво, расписать героизм Марка в борьбе за мою поруганную честь.
Виктор Игоревич был возмущен. Возмущен тем, что Марк сразу же, вслед за стулом не вышвырнул в окно и Гошку, и даже собрался довершить дело, но я рационально остудила его пыл. Гошка явно не стоил всех этих жертв, а его позорный девчачий визг слышал весь класс. Так что теперь от его репутации первого хулигана остались жалкие лохмотья, а это было для него страшнее полета с третьего этажа.
— Я горжусь тобой, сын! — важно заявил Виктор Игоревич за завтраком. — Защищать своих, любыми способами — это призвание настоящего мужчины! И я рад, что ты вырос именно таким, как я! Настоящим мужиком!
По тому, как болезненно поморщился Марк, было понятно, что похвала отца скорее покоробила, нежели вдохновила его. Тем более, что очень скоро Виктору Игоревичу пришлось перейти к доказательству искренности своей поддержки не словами, а делом.
Тем дождливым весенним вечером мы лежали, обнявшись, в комнате Марка и слышали, как бегая по дому, бушует Виктор Игоревич.
— Как это ты ничего не можешь сделать! А мне плевать на твое «не могу»! Я для тебя всегда всё делал, даже через «не могу»! И не забывай, память у меня хорошая! — сердито кричал он в трубку радиотелефона, с расчетом на то, что мы обязательно услышим и оценим масштаб его великодушия.
— Зря он так. Я готов ответить за то, что сделал, — прокомментировал его действия Марк, теснее прижимая меня к себе. Вследствие скандала и легкого душевного смятения мы забыли о принципе неприкосновенности, вступившем в силу с момента нашего взросления. Сейчас как никогда мы нуждались в том, чтобы ощущать друг друга, объятия давали нам тепло, покой и надежду на то, что все разрешится непременно хорошо. Слушая шум дождя и чувствуя, как под моей ладонью размеренно и ровно бьется сердце Марка, я была счастлива.
— А ты можешь мне сказать, зачем ты это сделал? Нет, я понимаю — он меня оскорбил, ты меня защитил. Но конечная цель? Ты хотел убить его? — наконец, задала я вопрос, который вертелся у меня на языке все это время.
— Я думал об этом. Наверное, не хотел. Я же промахнулся, — улыбнулся он.
— А, может, и нет. Может, ты изначально так и рассчитал? Что-то я не верю, что ты способен промахнуться.
— Может, и нет… — задумчиво протянул Марк. — Но ты знаешь, еще пара слов — и я был бы куда более точен.
Я шумно вздохнула.
Поделиться книгой: