Помоги проекту - поделись книгой:
— Какие у тебя… красивые волосы, — вырвалось у нее, после чего она легонько и несмело погладила меня по голове, едва не доведя до обморока. Нерастраченная материнская нежность, практически похороненная в глубинах души, внезапно встрепенулась в Валентине Михайловне и просочилась наружу первыми несмелыми каплями, подтолкнув ее к еще более экзотическому поступку. Слегка приобняв меня за плечи, она наклонилась, посмотрела вместе со мной в зеркало и одобрительно произнесла:
— Ну что? Ты готова? Иди, пусть все тобой полюбуются! — и одарила очень красивой, точь-в-точь, как у Марка улыбкой.
Дальнейшие события происходили, как в тумане. Я плохо понимала, что происходит, и спустя всего лишь полчаса после интервью даже не могла вспомнить, о чем мы говорили. Но Виктор Игоревич остался очень доволен и фотосессией, и тем, как я отвечала на вопросы, поэтому, когда все гости разошлись, громко хлопнул в ладоши, распустил галстук и выдал одобрительное:
— Молодец, Алешка! Вот с тобой бы я в разведку пошел! Да, Валя? Скажи, Алешка у нас молодец?
Валентина Михайловна, сидевшая рядом с мужем в чуть более расслабленной, чем в начале вечера, позе, лишь внимательно посмотрела на меня обжигающими цыганскими глазами и одобрительно кивнула, улыбаясь одним уголком губ.
— Видишь, я бы прав! Как всегда! — хохотнул он, на радостях откупоривая бутылку коньяка. — Алешка — наш человек! Ты, если хочешь знать, теперь мой друг! — важно заявил Казарин-старший, обращаясь ко мне и наливая себе победную рюмочку. — Не только Марка, но и мой! А значит, у нас тебе всегда рады. Да, Валенька?
— Приходи, когда хочешь, — как-то слишком беззаботно согласилась Валентина Михайловна. — Лучше уж у нас, чем в этом…
Виктор Игоревич угрожающе закашлялся и снова перехватил инициативу в разговоре:
— В общем, ты поняла! Милости прошу к нашему шалашу! Чем богаты, тем и рады! Кстати, а где лоботряс? — будто опомнившись, полюбопытствовал Казарин-старший. — Как всегда, сбежал к себе? Нет, ну что за ребенок! Совершенно не умеет налаживать контакты! Ты уж его подучи, а, Алеш? А то совсем он у нас дикий растет.
Я послушно закивала головой, озабоченная лишь одним желанием — побыстрее присоединиться к Марку и оставить чету Казариных наедине, пока глава семейства не привязался ко мне с очередной инициативой. В том, что сегодняшнее представление не единичный случай, а первая из многих показательных акций, я уже не сомневалась.
Супруги Казарины были рады отпустить меня. После напряжения официальной части вечера им хотелось отдохнуть и расслабиться, поэтому я, еще раз поблагодарив за гостеприимство, смогла, наконец, улизнуть из гостиной на поиски Марка.
Бесшумно прокравшись к самой дальней комнате по коридору, на которую указал Виктор Игоревич, я несмело приоткрыла ее и заглянула внутрь. Верхний свет не был зажжен, горела лишь лампа на столе, за которым сидел Марк и молча, с сосредоточенным видом писал что-то в школьной тетради.
— Эй? Ты что, уроки делаешь? — тихо спросила я. Только он, такой серьезный и собранный, мог делать домашнее задание в пятницу вечером, исключительно по собственному желанию.
Марк продолжил свое занятие, не поднимая головы и не отвечая на мой вопрос. Я, все еще пребывая в приподнятом настроении, переступила порог и нащупала рукой включатель. Ярко вспыхнула люстра под потолком, озаряя комнату теплым молочным светом, а я снова застыла на пороге, не в силах поверить тому, что вижу.
Здесь был настоящий рай для ребенка: множество цветных книг на полках, карандаши, фломастеры, краски, ручки, конструкторы, механические игрушки, аквариум, маленький, будто бы игрушечный радиоприемник, и совершенное чудо техники — настоящий большой телевизор со встроенным видеомагнитофоном. Я, выросшая в одной комнате с другими пятнадцатью девочками, просто не верила, что все это пугающее разнообразие игрушек может принадлежать одному человеку.
— Ну и зачем они тебе? — услышала я голос Марка, далекий, приглушенный, звучавший, словно из другой комнаты.
— Что-что? — повторила я, как во сне, пытаясь справиться с нахлынувшими на меня картинками собственной роскошной жизни в подобных условиях.
— Я спросил — зачем они тебе все? — четко выделяя каждое слово, повторил Марк. Что-то новое в его голосе мгновенно вернуло меня в реальность. Мультяшные кадры моего барского существования в этом жилище лопнули, как мыльный пузырь, и я, с удивлением глядя на друга, обнаружила, что он не на шутку разозлен.
— Кто — все? — переспросила я, тщетно пытаясь вникнуть в суть вопроса.
— Отец. Мать. Их друзья. Все они.
Я чувствовала растерянность, потому что это пояснение сделало ситуацию еще более запутанной.
— Я… я не понимаю. Тебе что-то не понравилось?
— Мне всё не понравилось. А особенно то, как ты с ними общалась, — отчеканил Марк, поднимаясь со своего места.
— Это еще почему?
— Потому. Потому что мне показалось… Мне показалось, будто тебе с ними было интересно! — встав из-за стола, он приблизился ко мне, и я попятилась в необъяснимом страхе.
— Ну, да, мне было интересно. И что? Марк, что здесь такого? — примирительным тоном начала было я, как он тут же безапелляционно меня прервал:
— Тебе не должно быть с ними интересно.
Мои глаза еще больше расширились, хотя, казалось, это было уже невозможно:
— Это… Это как?
— А вот так. Это плохие, злые люди, и они тебе совсем не нужны.
Я чуть не рассмеялась, настолько странной была эта претензия, да только по лицу Марка было видно, что ему сейчас не до веселья.
— Ну, знаешь, не нужны! — не удержавшись, фыркнула я. — Ты не прав, Марк! Очень даже нужны.
— Зачем? — он упрямо выдвинул вперед подбородок — свидетельство готовности спорить не на жизнь, а на смерть.
— Потому что, Марк, я такая. Мне нравится общаться с людьми. Мне нравится, когда меня слушают. Мне нравится… нравиться.
— Скажи, а разве я тебя не слушаю? — продолжая сверлить меня пристальным взглядом, спросил он.
— Слушаешь! Конечно же, слушаешь! — с радостью выпалила я, схватив его за руки, и заглядывая в глаза в надежде убедиться, что пугающий огонек в них погас. — Ты же самый-самый лучший мой слушатель!
— Ну, так и зачем тебе тогда они? — загоняя меня в полнейший тупик, еще раз повторил Марк.
— Я… эээ… Я не знаю, — растерянно пробормотала я.
Формально получалось так, что он абсолютно прав. Зачем мне кто-либо еще, если есть друг, который знает и понимает меня без слов, в чьей искренности и преданности никогда не приходилось сомневаться, в то время как посторонние люди вовсе не отличались подобной чистотой устремлений. Возразить на это с точки зрения здравого смысла было нечего. Но интуитивно, сердцем я понимала, что это неправильно, неестественно, ненормально. Один, даже самый лучший человек не сможет заменить целый мир с его ловушками и горькими уроками. Потому что жизнь — это что-то более интересное и многогранное, чем благополучное существование и ощущение постоянной безопасности.
Вот только выразить то, что я чувствую так же четко и понятно, как это делал Марк, я не могла. Да он бы все равно не согласится с моими доводами. Я продолжала смотреть на него в полной растерянности: он в первый раз не понял меня, мало того, даже не пытался этого сделать. Осознавать такое положение вещей было очень обидно и очень больно. К горлу предательски подкатил комок, на глаза навернулись слезы — и это стало моим последним, решающим аргументом.
С первой же слезинкой, слетевшей с моих ресниц, злость Марка испарилась, будто бы ее и не было. Уже через пару секунд он немного смущенно гладил меня по голове, пока я, горько рыдала ему в плечо, пытаясь вытереть лицо его же свитером.
— Алеша… Ну, все, не надо. Я… Я дурак. Не плачь, ладно? А хочешь, я тебе рыбок подарю?
— Не нужны мне твои рыбки-ы-ы! А ты — дурак, да! — зло выкрикнула я, отстраняясь. — Надумал меня в чем-то подозревать! Ты — мой самый лучший друг! Тебя даже сравнивать нельзя с остальными, ты важнее! И это навсегда, понимаешь? Навсегда! Так что не вздумай опять устраивать такое! Тоже мне, придумал — не общайся с другими людьми! Может, мне вообще из приюта уйти, отказаться от всех друзей и поселиться здесь, с тобой, в твоих хоромах?
— А что? — шутливо заметил Марк. — Это было бы неплохо.
Еще пару секунд мы молча смотрели друг на друга, а потом прыснули смехом. Наш первый серьезный конфликт был улажен в считанные секунды. Улажен, но не закрыт окончательно, хотя вернуться к этой проблемной теме нам пришлось еще нескоро. До этого времени мы еще несколько лет, как в сказках, жили счастливо и более чем дружно, причем, как и возжелал Марк — практически в его хоромах.
С того дня, получив своеобразный пропуск в семью, я, конечно же, не смогла пренебречь шансом почаще бывать у них. Нет, я совершенно не зазналась, и не променяла родной приют на сытое гнездышко, и Марк иногда захаживал к нам в гости. Но, будучи по натуре собственником, он мгновенно оценил выгоды новой ситуации и не думал меня больше отпускать.
Так что, в приют я именно наведывалась, а жила, в сущности, у Казариных. Все началось с одного снежного вечера, когда дороги замело, и даже служебная машина Виктора Игоревича не смогла доставить меня домой, а закончилось покупкой двухъярусной кровати в детскую, чтобы Марк перестал кочевать по квартире, уступая мне свое место, и пугать по утрам Валентину Михайловну.
Естественно, подобные новшества стали причиной для горячих обсуждений в нашем детском доме. Друзья считали, что я вытянула счастливый билет, и нашла, наконец, свою семью. Взрослые, в основном, тоже радовались, особенно после того, как Виктор Игоревич официально оформил опекунство надо мной. Этот факт вызвал целую бурю эмоций в приюте: одно дело просто помогать сиротке, совсем другое — подтвердить свои добрые намерения на бумаге. Наш отзывчивый Петр Степанович, при всей своей доброте, жестко пресекал сплетни немногочисленных завистников насчет того, что меня просто использует в своих целях солидный дяденька, и недолго мне пировать осталось, он, как и любой власть имущий, "поматросит и бросит", по-другому они не умеют.
Хотя, они не были так уж неправы, эти недруги. Весь секрет моего счастливого превращения из безродной сиротки в ребенка из пристойной семьи заключался в достаточно низменных материях: в самопиаре Виктора Михайловича, в моей неиссякаемой полезности (история покровительства "талантливой сиротке" после публикации газетной статьи заинтересовала областное телевидение, а это был уже нешутейный размах) и, как это ни странно, в нелюбви Валентины Михайловны к собственному ребенку.
Я стала для матери Марка практически героем-освободителем, спасшим ее от остатков общения с собственным сыном. И поэтому с каждым днем ее негативное отношение к отпрыску плавно перетекало в позитивную привязанность ко мне. Вскоре она воспринимала меня как приятельницу, взявшую на себя крайне неприятные обязанности по общению с Марком, и как лекарство от одиночества в придачу. Ведь подруг у Валентины Михайловны, как это чаще всего бывает с признанными красавицами, не было. Рядом крутились одни лишь завистницы да подобострастные поклонницы, мечтавшие погреться в лучах ее благополучия. И тех и других по-женски мудрая Валенька предпочитала держать на расстоянии: зачем ей лишняя конкуренция? Я же никакой опасности для ее супружеского счастья не представляла — материнская ревность не могла омрачить наше взаимодействие в силу отсутствия любви к сыну, возложить на меня излишние надежды, и клевать за их провал, как это часто делают женщины в отношении родных дочерей, она тоже не могла.
Потому, между нами установились практические идеальные отношения: поверхностные, взаимно нераздражающие, спасающие от скуки и без глубокой привязанности. С одной стороны, я не могла испытывать искреннюю симпатию к женщине, которая сделала Марка таким колючим и недоверчивым, отказав ему даже в капле внимания и нежности. С другой — против своей воли я тянулась к ней, как и ко всему прекрасному, и мне были интересны наши девчачьи посиделки и болтовня.
Именно Валентина Михайловна в очень корректных выражениях посоветовала мне огуречный крем, отбеливающий кожу и осветляющий веснушки. Именно она научила меня одеваться не для того, чтобы было не холодно или не жарко, а — неслыханное дело — для красоты! Никогда не имея проблем с деньгами, супруга Виктора Игоревича относилась к ним достаточно легкомысленно, тратя солидные суммы на покупку заколок, браслетов, сарафанов, юбочек, кофточек, сапожек-босоножек и разряжая меня, как куклу. Да я, наверное, и была ее любимой, большой, говорящей куклой, но меня это совершенно не волновало. Мне нравилось чувствовать, что обо мне заботятся.
И, в конце концов, именно Валентина Михайловна стала моим проводником во взрослую жизнь, несколько официально, но понятно рассказав о том, как девочка превращается в женщину. Я, конечно, могла бы обойтись и без подобной информации, тем более, все интересующие сведения я давно прочитала в специальных выпусках журналов и газет, которые в пост-перестроечную оттепель запестрели статьями на откровенные темы. Но, в то же время, я была ей благодарна за очередное доказательство неравнодушия.
А на свой одиннадцатый день рождения я получила от Валентины Михайловны символический, подчеркивающий мою взрослость подарок: красивейший пляжный купальник кораллового оттенка, с оборочками и симпатичными бантиками. Развернув подарочную обертку, я обмерла от восторга: это было не какое-нибудь детское платьице или очередная кукла (я как-то очень быстро привыкла к роли девочки из обеспеченной семьи, научившись относиться к дорогим вещам с таким же философским снисхождением, как и Марк) а нечто достойное настоящей девушки! От этого слова и самоощущения веяло чем-то неизведанно-манящим, настоящей волшебной тайной.
Я все не могла успокоиться, и, пока Марк был в очередной отлучке на спортивных соревнованиях, без конца примеряла подарок перед зеркалом в нашей комнате, вертелась, кружилась и строила рожицы своему отражению. В те минуты меня даже не волновали собственные костлявые ключицы и щедрая россыпь веснушек на плечах, руках и спине. Я была одета во взрослый купальник, а значит, я — почти взрослая, уже не ребенок!
В скором времени мне представилась возможность продефилировать в этом купальнике по морскому побережью, а не возле речки, где обычно загорали и купались мы с Марком. Перед пятым классом нас ожидал грандиозный сюрприз: Виктор Игоревич до такой степени раздобрился, что изменил устоявшейся традиции отдыха без детей и прихватил нас за компанию на свой любимый крымский курорт, который они с Валентиной Михайловной посещали каждый год исключительно на пике сезона, в августе.
Неизвестно, какими причинами был продиктован его поступок, потому что эти две недели мы были предоставлены сами себе, и никто больше не мог видеть нас — ни журналисты, ни начальственные друзья главы семейства, а, значит, некому было рассыпаться в восторгах по поводу его доброго сердца и бескорыстия. Может быть Виктор Игоревич, получив к тому моменту, все что хотел, просто не смог выйти из роли образцового семьянина. А может, ему действительно захотелось беззаботности и покоя, кто знает.
Так или иначе, это было самое безмятежное время в нашей жизни. Мы занимали огромный номер-люкс, нам с Марком даже выделили собственную комнату. Правда, она была одноместной, с одной тумбочкой и одной большой кроватью, но нас это не беспокоило особо. На ней можно было прыгать, дурачиться, толкаться ногами и так оглушительно смеяться, что Виктор Игоревич раз за разом прибегал к нам с криками: "Да чтоб я еще раз взял вас собой, упыри малолетние! Попомните мое слово — в жизни этого больше не будет!"
Валентина Михайловна, в отличие от супруга, переживавшая из-за сложившейся ситуации со спальным местом, раздала нам с Марком по одеялу и строго-настрого приказала спать исключительно "валетом", что дало нам новый повод для веселья, едва за взрослыми закрылась дверь. Пытаясь сохранять серьезные выражения на лицах, мы рассуждали о возможности не просто ночного отдыха, а целой жизни "валетом".
— А можно, например, сидеть в столовке валетом! — подкидывала идею я.
— Ага. И плавать! — добавлял Марк.
— И смотреть телек!
— И делать уроки!
На этом месте я обычно не выдерживала испытания серьезностью и начинала шумно фыркать, желая сдержать смех, а Марк, молча улыбаясь, внимательно смотрел на меня, ожидая, когда же я взорвусь хохотом. Его испытывающий взгляд действовал на меня почище перышка, щекочущего в носу, и уже через несколько секунд мы катались по кровати, а иногда и по полу в приступе истерического веселья, а родители снова врывались в комнату и обещали отправить нас в родной город прямо сейчас, сию же минуту. Или, в крайнем случае, сдать охране внизу.
А по ночам, спрятавшись с фонариком в складках одеял, из которых получалось что-то вроде домика-укрытия, мы рассказывали страшные истории. Мои обычно были с налетом романтизма: "А потом страшный призрак полюбил девушку, освободившую его, превратился в человека, они поженились и прожили очень счастливую жизнь!", а у Марка — леденяще-поучительные: "И злой разбойник запрыгнул в комнату и всех зарезал. Нечего окна открытыми оставлять".
Утром, едва позавтракав, мы неслись к морю наперегонки. Дорога к пляжу шла с горки, поэтому Марк иногда притормаживал, чтобы подстраховать меня от излишнего разгона и, как следствие, неминуемого падения или удара лицом о ближайшую сосну, а иногда вообще откровенно играл в поддавки, из-за чего я шутливо сердилась и пыталась столкнуть его в воду прямо с волнореза.
Мой друг, к тому времени посещавший бассейн уже пять лет, успевал сгруппироваться в считанные секунды и входил в воду красиво, без лишних брызг, неизменно вызывая восхищение у пляжной публики. Он вообще здорово прыгал, часто выигрывая даже у взрослых, желавших потягаться в прыжках "во-о-он с той скалы". Виктор Игоревич в такие моменты довольно щурился и, подражая героям модных американских видеофильмов, громко заявлял:
— Это мой сын! Видали? Это мой сын!
Валентина Михайловна подбирала мне на пляж смешные шляпки, чтобы уберечь от появления новых веснушек и задаривала солнцезащитными очками необычных форм и ярких расцветок. Со стороны мы выглядели, как благополучная, счастливейшая семья с двумя детьми. Это была полная идиллия.
Идиллия разбилась о реальность в вечер нашего возвращения домой. Еще не были распакованы чемоданы, как в коридоре зазвенел телефонный звонок. Виктор Игоревич, с расслабленной улыбкой подошедший к телефону, мгновенно изменился в лице.
— Да приехал. Нет, не слыхал. Да, я не смотрел телевизор! И радио сегодня не слушал! Имею я право отдохнуть от всего хоть две недели в го… Что!!? Хорошо. Скоро буду.
— Вы, оба, марш к себе, быстро! — свирепо скомандовал он, указывая пальцем на меня и сына. И уже открыв двери нашей комнаты, я услышала его слова:
— Беда, Валенька. В стране… нет, не могу поверить, это чертовщина какая-то… В стране переворот.
Так закончилось наше счастливое советское детство. Рушилась империя, старые порядки уходили в прошлое, а мы с Марком, смущенные и взволнованные, оказались на пороге нового этапа нашей жизни — отрочества.
Нам хотелось побыстрее перешагнуть через эту черту, мы остро чувствовали необратимость изменений. Но в то же время, едва уловимое чувство страха сдерживало нас от решительных шагов, и в будущее мы оба смотрели немного растерянно. Вокруг нас и с нами происходило слишком много перемен.
Глава 6. Отрочество
Первое время все было очень беспокойно. Моим основным местом жительства снова стал приют, к огромной радости тех самых завистников, которые все ждали, когда же меня поматросят и бросят. Виктору Игоревичу больше не было дела до игр в репутацию, а любые посторонние люди в доме его раздражали. Так я в очередной раз приняла для себя неутешительный факт: несмотря на все его красивые слова и подарки, я была и остаюсь для семьи Казариных всего лишь удобной игрушкой, посторонним, чужим человеком.
Но я не очень переживала, потому что никогда не строила воздушных замков по поводу этой внезапной так называемой родительской любви, а кроме того — Марк был рядом. Постоянно. Каждый день. Он просто ушел со мной жить в приют, неофициально, конечно, но наш добрейший детдомовский батька никогда не уважал канцелярскую возню и разрешил ему оставаться и ночевать на свободной койке в комнате для мальчиков. Оставался он практически каждую ночь, наведываясь домой лишь иногда, и принося мне оттуда свежие новости: Виктор Игоревич опять пришел под утро, очень нервный, Валентина Михайловна постоянно плачет, принимает новое успокоительное и разговаривает с соседями о продаже золота, а еще по дому тихо ползут слухи о возможной эмиграции.
— Но это невозможно, ты же знаешь. Я никуда без тебя не уеду, — упрямо встряхивая смоляными волосами, говорил он, и я ни на секунду не сомневалась в том, что это правда.
Так прошел целый год. Пока некогда самую большую и лучшую в мире страну разрывали на куски гражданские войны, народные волнения, бархатные или кровавые революции, мы с Марком продолжали жить, как раньше — посещая школу, выполняя домашние задания и проводя все свободное время только вместе. К двенадцати годам мы до такой степени срослись душами, что чувствовали себя одним существом, единым организмом, и часто я даже не знала, где заканчивается моя личность и начинается его. Я не могла точно сказать, кто из нас любит красный цвет, запах моря, или лежать на мягкой траве среди полевых цветов в тени деревьев.
Все это любили просто мы.
Окружающие тоже воспринимали нас, как одно целое и называли исключительно "эта парочка".
— Ну и куда опять провалилась эта парочка?
— Кто-нибудь видел эту парочку?
— Скажите этой парочке, что отбой через пять минут и корпус закрывается!
Уверенность в том, что всю дальнейшую жизнь мы проживем так же, как и сейчас, непременно вместе, не оставляла нас ни на секунду. Это было нечто само собой разумеющееся. Повзрослев, мы даже начали строить серьезные планы, с обсуждением важных деталей:
— Какого цвета будет крыша в нашем доме? — интересовалась я во время очередной вылазки на природу, лежа под раскидистым дубом и переплетая между собой длинные стебли одуванчиков, сооружая из них что-то похожее на венок.
— А какого ты хочешь? — деловито спрашивал Марк, приподнимаясь на локте, и срывая зеленый колосок.
— Я хочу красного.
— Отлично. Наш любимый цвет.
— А еще я хочу комнату на чердаке. И чтобы окно в ней было сверху. И чтобы она была белая и пустая, а ковер на полу — тоже белый. Комната без ничего. Я иногда буду приходить туда, ложиться на пол, смотреть, как плывут облака в небе, и отдыхать ото всех.
— Даже от меня? — сразу же вскидывался Марк.
— В первую очередь от тебя, зануда! — поддразнивала его я, набрасывая на темные волосы Марка свой растрёпанный ярко-желтый венок, а он делал вид, что сердится и толкал меня в ответ в шутливом гневе. Мы начинали со смехом бороться, катаясь по одеялу, Марк всегда милостиво разрешал себя "побеждать", поэтому я никогда не обижалась на него за эти расправы.
Но постепенно нам пришлось прекратить наши любимые детские потасовки. Детство осталось позади, мы росли, менялось наше тело, наши мысли и восприятие мира. Часто мы сами не успевали угнаться за этими изменениями, поэтому иногда случались моменты смущения, которые, впрочем, быстро преодолевались. Воспринимая друг друга как самое себя, мы просто пытались найти новый стиль поведения без утраты той драгоценной близости, которая была между нами. И в большинстве случаев нам это удавалось.
Когда я увидела, что Марк стал заметно напрягаться от моих хулиганских объятий или прикосновений, то перестала набрасываться на него сзади с криками: "Иго-го, вези меня, лошадка!" К тому же, такое бахвальство было простительно девчонке, но не молодой барышне. С огромным сожалением мне пришлось отказаться от привычки ерошить ему волосы и класть голову на колени, когда он сидел, а мне хотелось прилечь рядом. Теперь между нами вступил в силу закон неприкосновенности, и мы старались больше не дразнить друг друга, касаясь физически — каждый контакт был слишком волнующим, слишком неоднозначным.
Отношение ко мне повзрослевшего Марка стало еще более бережным и нежным. Я чувствовала себя хрустальной вазой, редким экспонатом, так яростно он оберегал меня от всего, что могло хотя бы ненадолго нарушить мое спокойствие. Марк не упускал ни одного случая открыть передо мной двери, подвинуть стул, защитить от сквозняка-ветра-дождя, не говоря уже о каких-то опасностях, исходящих от других людей, которые в большинстве случаев выискивались совершенно на пустом месте.
— Что он от тебя хотел? — ледяным тоном спрашивал он, указывая пальцем на случайного прохожего, спросившего меня, как пройти к очередному магазину или проспекту.
— Ой, а разве ты не знаешь? Это же страшный маньяк, его разыскивает милиция, и он спрашивал, где можно спрятать трупы! — поддразнивала его я, сдерживаясь, чтобы не щелкнуть по носу. — А еще он пообещал, что через полчаса вернется за мной! И за тобой тоже!
— Путь только попробует… — расслабившись, добродушно ворчал Марк и смущенно пинал ногой случайный камешек.
Поделиться книгой: