Жила-была девочка, и звали ее Алёшка

— Друзья нужны в жизни для того, чтобы заводить с ними хорошие отношения! Потому что ничего в мире не дается просто так! Когда у тебя много друзей и знакомых, и со всеми хорошие отношения, они всегда рады помочь тебе! Что-нибудь за тебя сделать! Может быть… Даже все сделать для тебя, — с намеком добавил родитель. Марк был не по годам умным мальчиком, пора было начать раскрывать ему некоторые секреты успеха. А умение "дружить" в шкале ценностей Виктора Игоревича всегда стояло на первом месте.

— Это нечестно, — вновь возразил сын. — Нельзя делать свою работу руками других.

— Сынок, это не всегда работа! Ты даришь людям то, что они хотят — счастье, радость, обещания!

— А обещания надо выполнять, — этой фразой Марк взял да и выбил воображаемый табурет из-под ног Виктора Игоревича. Ибо водился за Казариным-старшим грешок, в котором могли упрекнуть его недруги: он очень быстро забывал о тех заманчивых вещах, о которых вдохновенно пел несколько минут назад. В большинстве случаев ему это сходило с рук, с уважаемыми и серьезными людьми Виктор Игоревич слово всегда держал. Но нередко потрясенные жертвы его обаяния понимали, что ничего из того, о чем он им нашептал, никогда не сбудется. Потому что это была всего лишь красивая песнь легкомысленного соловья, который был здесь так недолго, и улетел, оставив после себя разбитые надежды и тоску по ощущению ушедшего праздника.

— Ну, знаешь, сынок… — прошипел Виктор Игоревич, заливаясь краской, — Вот не ожидал я этого от тебя! Все вы мастера обвинять своих отцов! Конечно, вы лучше, вы честнее, умнее! А почему? Потому что росли в достатке, не заботились о пропитании, о том, где взять кусок хлеба, не мерзли в подворотнях в ожидании тепла! — он так увлёкся, что даже забыл о своем более чем сытом и обеспеченном детстве. Нет, теперь Казарин-старший выступал с позиции обделенных, движимый чувством ненависти к мажорам, у которых было все с самого рождения, просто так и ни за что.

— А ты мерз? В подворотнях? — заметно оживился Марк. Ведь глава семейства никогда не рассказывал о таком, и сыну стало очень интересно, как же его отец справлялся с трудностями, будучи маленьким. Тем более непонятной стала для него реакция родителя, который, громко выругавшись, выбежал из комнаты, на прощанье яростно хлопнув дверью.

Марк грустно вздохнул. Ну как их понять, этих странных взрослых? Маму, которая постоянно придирается, все время дергает его то за плечи, то за волосы и изводит наказаниями. Папу, который говорит словно на другом языке. Воспитателей в саду, усвоивших только одну фразу "Казарин, ты должен уважать своих товарищей!" А как их уважать, если они глупые, противные, и все время норовят укусить побольнее, как только отвернешься.

Марк лукавил, когда говорил, что ему не нужны друзья. Ему очень хотелось иметь друга, который бы не смотрел на него волком, изначально подозревая худшее, который бы понимал его и не передергивал его слова, тем более, он старался говорить всегда предельно четко, без недомолвок. Друга, который бы не боялся честно, в глаза высказать, что думает. Ведь ничего не бесило Марка больше, чем трусливый трепет перед его напором. Когда люди делали, то, чего он требовал, не соглашаясь, но, тем не менее, не решаясь противостоять. В этом гадком детском садике так поступали абсолютно все: и тот же бойкий до первого пинка Гошка Авдеенко, который постоянно задирал его, а когда получал в нос, зареванный бежал жаловаться воспитательнице. И девчонки из группы, за спиной насмехавшиеся над его густыми бровями и непослушно торчащими темными волосами, с визгом разбегавшиеся, как только он оборачивался и в упор смотрел на них. И сами воспитатели, обзывавшие его "извергом" и "чудовищем", но забывавшие обо всех претензиях, как только в дверях появлялся его солнцеподобный отец со своей фирменной лучезарной улыбкой.

— Ах, у вас очень хороший малыш, такой усердный, настоящий маленький мужчина, совсем, как его папа! — лепетали они, смущенно хихикая и кокетливо хлопая ресницами.

— Неправда, — говорил Марк, пораженный таким лицемерием, — Вы же обещали меня в детскую комнату милиции сдать!

— Ах, ну какой вздор, тебе все это приснилось! — восклицали внезапно подобревшие воспитательницы, — Какой умный ребенок! Какой фантазер! — и раздавался новый взрыв общего хохота. Виктор Игоревич всегда смеялся вместе с ними и никогда не верил сыну.

Поэтому Марк чувствовал себя бесконечно одиноким. Ощущение это стало для него таким естественным, что он даже решил, будто это норма, так и должно быть. А странная тоска, которая иногда шевелится в сердце — это так… блажь.

Будь у него воображение побогаче, Марк придумал бы себе друзей, дети очень часто так поступают. Как на зло, у него было очень ясное, цепкое мышление, которое видело самую суть вещей и не пускало в глаза дым самообмана. Друзей у него не было. Это стоило признать и не тратить время на бесполезное выяснение болезненного вопроса "за что?". Раз уж так случилось — значит, так надо. Поэтому нечего ломать над этим голову, лучше сосредоточиться на чем-то более реальном.

Этим самым реальным увлечением и даже отдушиной стало для него занятие плаванием, к которому Марк пристрастился с шести лет. Валентина Михайловна отвела его в самую младшую группу, чтобы непослушный ребенок даже вне стен детского сада поменьше мелькал дома. Каково же было ее удивление, когда на Марка вместо привычных упреков и порицаний, посыпались похвалы, одна другой краше. Мальчик оказался и выносливым, и целеустремленным, и дисциплинированным, по утрам он с завидным упорством делал зарядку, а вечером бегал на стадионе вокруг дома. Со стороны это выглядело забавно — дошкольник подходил к занятиям с серьезностью будущего мастера спорта. Но Валентине Михайловне это дало только новый повод для раздражения: "Вот же привязался со своим бассейном!" и поле для манипуляций: "Ты плохо себя вел, значит, на секцию не пойдешь!".

Она вдохновенно издевалась над сыном, лишая его походов во дворец спорта за малейшие провинности, вплоть до того момента, пока ее не поймал для важного разговора тренер. Случилось это в исключительно редкий момент, когда она с мужем заехали за Марком перед очередным особо важным семейным приемом.

Наглый мужлан сразу не понравился Валеньке, и слушать она его не желала, в отличие от Виктора, который с оскорбительной заинтересованностью внимал всем бредням о каких-то там задатках ребенка. Когда же речь зашла о том, что "мать не должна из бабьей дури лишать страну олимпийских резервов", темпераментная Валенька залилась краской до корней волос, и едва не залепила пощечину нахалу. Тут уже пришлось вмешаться чуткому на выгоду Виктору Игоревичу, успокоив жену одним красноречивым взглядом и подробно расспросив тренера, во что может вылиться увлечение сына.

Получив на все свои вопросы удовлетворительные ответы, приправленные заверением: "Я пока ничего не могу обещать, но если все пойдет, как сейчас, можем вырастить чемпиона", Виктор Игоревич строго-настрого запретил супруге пресекать спортивные устремления Марка. Уголок с кубками и медалями отлично вписался бы в интерьер его обустроенной квартиры. И, кроме того, только идиот будет специально изводить курицу, несущую золотые яйца, то есть, награды.

Таким образом, к первому классу Марк получил почти спокойную и умиротворенную жизнь. Мать практически перестала с ним общаться, теперь они виделись довольно редко: в бассейн и обратно его водили вечные няньки-воспитательницы. Отец уже не лез в душу и не пытался ее препарировать, только любил иногда перед гостями задвинуть речь, о том, как его сын когда-нибудь прославит фамилию. Отношения с ровесниками на секции у него привычно не сложились, но они хотя бы не доставали его, как в детском саду, а вот тренер — тот не упускал случая похвалить и потрепать по непослушной шевелюре (внутри при этом шевелилось непривычное, но очень приятное чувство). Вот только друга, так необходимого каждому живому человеку у него все еще не было. И как только Марк окончательно смирился с такой ситуацией — тут и появилась я.

Глава 4. Детство

Назвав Марка своим другом, я даже не подозревала насколько неожиданными и долгожданными оказались для него эти слова. С того дня он, наконец-то, перестал чувствовать себя юродивым в обществе однолеток. Будто ледяная стена, отделявшая его от остального мира, под влиянием моих слов разбилась с хрустальным звоном, открыв доступ к стольким невозможным ранее обычным радостям.

Отныне ему было кого пригласить на день рождения, покачать на качелях и позвать в кино. Нет, он жил без этого раньше, как ему казалось, неплохо жил. Но только с появлением таких приятных мелочей, как посиделки на лавочках с болтанием ногами в пыли, дележ конфетами и фантиками, совместное рытье туннелей в песке и общие тайны-секреты, Марк ощутил насколько тот, вчерашний день был неправильным и невыносимым.

Я, искренне полагая, что у него уже есть своя компания и переживая, как же меня в ней примут, была возмущена, узнав, что никто не хотел водиться с таким умным, интересным и необычным мальчиком. Как так? Что за странные люди окружали его? Как можно было не видеть тех замечательных качеств, которыми он обладал, недоумевала я, с каждым днем понимая, что нашла не просто нового, а самого лучшего друга.

Я не уставала восхищаться его преданностью, спокойствием и добротой. А как он умел слушать! Я никогда не была обделена вниманием детей и взрослых, но никто из них не понимал меня практически без слов, часто предугадывая то, что еще с языка не успело слететь. У нас даже завелась своя игра: садиться напротив и "читать" мысли друг друга. Марк иногда демонстрировал настоящие чудеса проницательности, а я буквально через пару минут начинала хихикать, не выдерживая его серьезного и внимательного взгляда.

Мы так и остались сидеть за одной партой на галерке. Прятаться на отшибе, в своем уютном мирке было здорово, это давало возможность даже во время уроков обмениваться секретными знаками и записками на тему "Что будем делать после школы?"

После окончания занятий мы не спешили расставаться, наоборот, оттягивали этот момент как можно дольше. Сначала мы шли гулять по окрестностям, собирая каштаны, желуди и разглядывая витрины больших магазинов, за которыми бурлила непонятная взрослая жизнь. Уроки, пока не наступили холода, мы ухитрялись делать в одном из уютных скверов неподалеку школы. После Марк ехал со мной до самого детского дома и, если у него не было тренировки в этот день, долго стоял и болтал со мной у ворот. Когда же ему надо было бежать на секцию, он всегда следил, чтобы я дошла до дверей целая и невредимая, а я всегда оборачивалась и махала ему рукой на прощание.

Взрослые несказанно удивлялись нашей дружбе: в школе, где, несмотря на общую "элитарность" коллектива, Марк все равно считался ребенком одной из самых важных семей, и в приюте, где его изначально воспринимали, как чудака, который с жиру бесится. Пару раз услышав подобные насмешки я, несмотря на желание спокойно поговорить с приютскими друзьями, не смогла выдержать изначально спокойный тон беседы. Так наш маленький коллектив узнал, что такое приступы моей ярости, во время которых я стучала по столу кулаком с воплями: "Да как вы все! На пустом месте! Можете оскорблять человека! А еще друзья, называется! Не походите ко мне больше! И не говорите со мной! Никогда!" — а под конец, видимо, для пущего эффекта, швырялась тапочками, снятыми тут же, прямо с собственных ног.

Так Марка полюбили в нашем коллективе, сначала, чтобы не нервировать меня, а познакомившись поближе — по-настоящему, искренне. Это произошло после того, как перед новым годом мне все-таки удалось затянуть его к нам в гости, несмотря на все смущение и отказы. Но стоять и часами разговаривать у ворот в зимние морозы у нас уже не получалось, даже термос с горячим чаем не спасал.

Марк спокойно вынес диковатые взгляды детдомовской братии, общавшейся с "богатеньким" с настороженностью. И только мое свирепое лицо, выглядывавшее из-за его плеча, не давало многим из наших начать задираться с ним, чтобы в честной драке выяснить, способен ли он вообще на что-то, или такая же разбалованная размазня, как и все домашние дети.

В итоге, Марк не просто стал вхож в наш мир, а очень гармонично в него вписался. О нем очень тепло и с искренним уважением отзывался наш добрый батька Петр Степанович. За непривычную серьезность и взрослость его любили нянечки и воспитатели, осыпая восторженными охами-ахами, и жалея за то, что мальчик "сиротинушка при живых родителях", так часто он пропадал у нас. Мои друзья, преодолев первоначальное недоверие, приняли чужака в свою компанию, сраженные его честностью и отзывчивостью.

Марк никогда не относился к нам свысока, как это обычно делали домашние дети, а у нас был очень развит нюх на подобное снисхождение — и не было оскорбления страшнее этого. Когда мой новый друг приносил нам пакеты с шоколадками, конфетами, пастилой и другими сладостями, которые давно уже стали дефицитом, то раздавал их не с барского плеча, а очень просто, без лишних слов и с неподдельным желанием поделиться тем, чего для него одного было слишком много. Когда он оставался в приюте допоздна и помогал делать уроки отстающим от школьной программы, никто из детей не чувствовал себя униженным или глупым. Марк терпеливо и спокойно объяснял то, что легко давалось ему самому. Объяснял так просто и доходчиво, что вскоре самые отпетые двоечники могли похвастаться твердыми четверками и похвалами от удивленных учителей. Так что к концу младшей школы, у нас его считали своим, детдомовским, а не домашним мажорчиком.

За это время Марк очень изменился. Куда-то пропала вечная насупленность густых бровей, упрямо сжатые губы все чаще расплывались в расслабленной улыбке, а глаза перестали смотреть с недоверчивой подозрительностью. Я тоже мало напоминала себя прежнюю с сумасбродными выходками, побегами и мелким хулиганством. Мы с Марком будто поменялись привычками: он подарил мне частичку своей уравновешенности и серьезности, в обмен на мое озорство и умение устроить приключение из ничего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Все свои проделки и развлечения я теперь планировала только на двоих, научившись смотреть на мир его глазами и запоминая все то, что могло бы быть интересно ему. Меня больше не радовали когда-то желанные поездки на различные смотры и выступления на конкурсах за школу, ведь я ездила туда одна, а, значит, не могла полноценно радоваться происходящему. Когда же Марк отлучался для участия в соревнованиях, я впадала в нехарактерную молчаливую задумчивость, не желала ни с кем общаться и, сидя в укромном уголке, вычеркивала в календарике дни до его возвращения, совсем как перед поступлением в школу.

Школа же меня давно интересовала только потому, что там был Марк, хотя, дела с учебой обстояли более чем хорошо. Я была круглой отличницей и честью класса, и даже местные педагоги давно перестали видеть во мне попрошайку-выскочку. Теперь мое "происхождение" подчеркивали даже с какой-то гордостью: смотрите, какой самостоятельный и прилежный ребенок.

— Алексия как никто из нас достойна звания юного ленинца, и мы все, ребята, да, мы все обязаны равняться на нее! — соловьем заливалась Таисия Павловна, первоначальное желание которой продезинфицировать одежду после контакта со мной я все еще хорошо помнила.

С одноклассниками мы с Марком практически не общались, что изначально дало подвод для шуток "тили-тили тесто, жених и невеста". Но задирались они не очень активно, помня об особенностях его характера, и, в конце концов, от этого устал даже неугомонный Гошка Авдеенко.

Тем большим сюрпризом на фоне общей безмятежности стало активное вмешательство в нашу жизнь отца Марка, проницательного и чуткого на выгоду Виктора Игоревича Казарина.

Все сферы жизни сына, кроме спортивных достижений, мало интересовали главу семейства до поры до времени. У ребенка была приходящая нянька, самая лучшая школа и строгий тренер в придачу — всего этого заботливому родителю хватило для того, чтобы не волноваться о Марке. Наследник под присмотром — и отлично. Правда, после детсада от услуг няньки пришлось отказаться: Марк в привычно категоричном тоне заявил, что в школу и из школы будет ходить только сам. Виктор Игоревич не возражал особо. Из пацана должен вырасти бойкий и пробивной мужчина, чем раньше станет самостоятельным, тем лучше. Следить же за тем, когда отпрыск возвращается домой, Виктор Игоревич не собирался — не царского ума дело бабьими заботами голову морочить, на кону стояли вопросы поважнее. Жалоб от учителей и тренера не было, ребенок не прогуливал, хорошо учился — значит, все было в порядке.

Первый класс Марк закончил с похвальной грамотой, которую Виктор Игоревич тут же пристроил в почетном уголке, рядом с еще двумя спортивными дипломами. Именно здесь, в гостиной, он чаще всего принимал своих высокопоставленных друзей во время неформальных посиделок, в ходе которых решались очень серьезные вопросы. Прихвастнуть успехами сына было всегда приятно, равно как и получать комплименты по поводу красоты его блистательной жены.

Еще спустя какое-то время до Виктора Игоревича начали доходить слухи о том, что его мальчик спутался с какой-то попрошайкой, вроде бы не очень благополучной. Своим вниманием эти глупые побасенки Казарин-старший не удостоил. Он лично выбрал учебное заведение для Марка, мало того — курировал его в составе шефского комитета. Неблагополучных детей в таком заведении быть просто не могло, все места для первоклассников распределялись заранее, а некоторые — даже продавались в обмен на серьезные услуги. Ходили, конечно, сплетни о какой-то гуманитарной программе для детей-сирот, но Виктор Игоревич общим паническим настроениям не поддался, рассудив, что добром такие устремления не закончатся, коллектив не примет белую ворону, быстро ее изгонит и все вернется на круги своя. А потом и вовсе забыл об этих разговорах.

Но к третьему году обучения Марка пелена с глаз Казарина-старшего спала мгновенно и навсегда. В один из напряженных рабочих будней, торопясь с важного совещания на другое, еще более важное, Виктор Игоревич из окна служебной машины неожиданно узрел собственного отпрыска. Марк бежал по тротуару, самозабвенно швырялся каштанами и хохотал на всю улицу, запрокинув голову. Казарин старший не поверил собственным глазам. Это не мог быть его сын. Он даже улыбаться не умел, не то что смеяться во весь голос, как нормальный ребенок. Рядом с ним копошилась какая-то пигалица, осыпая надежду семьи Казариных желтыми листьями вперемешку с грязью. Очевидно, это и была та самая подружка, о которой во время формальных и уютно-неформальных встреч пыталась доложить ему сообразительная и чуткая Таисия Павловна.

— Так-так, — тихо обращаясь к самому себе, пробормотал Виктор Игоревич, понимая, что допустил оплошность. — Так-так… — повторил он, преисполняясь намерения тут же навести справки и выяснить кому, почему и как удалось подобрать ключик к его нелюдимому сыну.

Каково же было его удивление, когда в подружке он узнал местную малолетнюю артистку, выступавшую пару раз и в его ведомстве в честь очередных торжеств. Уж больно забавный и неглупый был ребенок, читающий наизусть длинные стихотворения и пересказывающий высокопарные монологи так просто, от души, будто бы своими словами.

— Так-так, — в третий раз задумчиво произнес Виктор Игоревич, чувствуя, как в голове зарождается некий туманный замысел. Что именно это была за идея, он еще не понимал, но в одном был уверен точно — в ситуации следовало разобраться детальнее.

После сбора информации во время романтического свидания у все той же симпатичнейшей и, как всегда, отзывчивой Таисии Павловны, Казарин-старший выяснил много нового и действительно важного. Самым большим сюрпризом для него стало постоянное посещение Марком детского дома, пока заботливый отец пребывал в уверенности, что сын занят на тренировках семь дней в неделю. Виктор Игоревич, как настоящий коммунист, был чужд условностей и не спешил падать в обморок, в отличие от Валентины Михайловны, устроившей истерику на предмет вшей и лишаев, которых якобы мог нахвататься в приюте Марк. То, что детдомовские дети не моются и с младенчества режут друг друга перочинными ножиками, сомнений у нее не вызывало. Однако, Виктор быстро пресек ультиматумы супруги резкой фразой "Не мешай ребенку налаживать контакты!" — и, дабы сгладить ситуацию, красноречивейше пообещал, что ни одна вошь не потревожит их семейное гнездо, он лично за этим проследит.

В итоге, после недолгих раздумий, Казарин-старший решил сделать ход конем. Ответить сюрпризом на сюрприз. Убить сразу двух зайцев: проучить сына, возомнившего себя великим конспиратором и познакомиться поближе с перспективной сироткой, дальнейшее наведение справок о которой будило в нем все большее любопытство.

Внезапный визит в детский дом столь важного человека произвел эффект разорвавшейся бомбы. Не каждый день высокопоставленное лицо уровня Виктора Игоревича спускалось со своего пьедестала к простым смертным, да еще в роли доброго волшебника, покровителя всех униженных и обездоленных. Ведь именно такими, униженными и обездоленными, почувствовали себя директор и воспитатели после знакомства с гостем, несмотря на его дружелюбный тон.

Оказалось, что все у нас не так. И мебель плохая, и еда на кухне убогая (добродушные поварихи, сразу растаявшие под лучами Казаринской улыбки, тут же опомнились и занесли его в разряд злейших врагов) и книги старые, и даже видеомагнитофона нет в зале для отдыха. Все это, плюс ремонт видавшего виды здания новоявленный шеф был готов предоставить нам в кратчайшие сроки, абсолютно безвозмездно, то есть, даром. На самом же деле, прогуливаясь по территории приюта, Виктор Игоревич был занят только одной мыслью: куда же запропастился сын, и почему его не видно среди толпы местной восторженно галдящей детворы?

Когда мы с Марком, ни о чем не подозревая, возвращались ближе к вечеру после беззаботных посиделок у реки, нас ожидал сюрприз: непривычное оживление перед корпусом и припаркованная у ворот черная "Волга". Зная, что на таких автомобилях ездят только очень важные чиновники, я уже решила, что к нам явилась очередная комиссия, как до меня донесся голос друга:

— Вот… Опять он. Приехал все испортить.

Я не могла понять, о чем была эта фраза, но резко помрачневший Марк отказывался объяснять, в чем дело, хмурясь и отворачивая лицо, совсем как в начале нашего знакомства. Впрочем, очень скоро ситуация стала понятной и без его уточнений.

Возле приюта нас встречала целая процессия: дети, восторженными стайками скачущие вокруг воспитателей, несколько сконфуженный Петр Степанович, завхоз и две поварихи. И над всем этим, словно орел, гордо парил солнцеликий мужчина, озаряя собравшихся светом бесхитростной, широкой улыбки — Виктор Игоревич Казарин.

— Знакомься. Это мой отец, — угрюмо откомментировал Марк происходящее.

Я так и застыла у ворот, чувствуя на себе десятки взглядов. Через весь двор ко мне уверенной походкой, в сиянии октябрьского солнца, шествовал небожитель. Краем глаза я увидела, как его правая рука медленно поднимаясь в воздух, описывает полукруг и приближается ко мне, открытой ладонью навстречу. Что сейчас надо делать, я совершенно не знала.

— Ну, здравствуй, Алексия! — раздался приветливый голос, — Наконец-то мы с тобой встретились!

В следующую секунду я сообразила, что Виктор Игоревич пожимает мне руку серьезно, с уважением, как взрослой, а другой — треплет Марка по волосам со словами:

— И ты здесь, лоботряс! Рад, рад видеть! Вот, товарищи, мой сын! Живое доказательство того, что власть, товарищи, всегда с народом! И пусть мы у себя в закрытых кабинетах решаем важные государственные вопросы, сердцем, товарищи, мы всегда с вами! А в ком живет наше сердце, как не в детях? Поэтому мое — оставлено здесь, навсегда! И вы, товарищи, можете рассчитывать на мою поддержку! Чем смогу, тем, как говорится, помогу!

В ту самую секунду в голове у Виктора Игоревича будто бы что-то щелкнуло. Невнятно-туманные мысли, возникшие пару дней назад, разом выстроились в четкую, красивую в своей простоте и такую замечательную идею.

В Стране Советов все лучшее издавна отдавали детям. А самое лучшее — талантливым и перспективным детям. Марк просто молодец, далеко пойдет, оказал папочке услугу: завел образцово-показательную дружбу не просто с сироткой, а с одаренной сироткой, покровительствуя и помогая которой Виктор Игоревич сможет заработать себе такую репутацию в партийных кругах, что комар носа не подточит! Его отец, умнейший человек, в свое время говорил: "Витя, не зарывайся. У тебя может быть все, что захочешь, но в обществе должны быть уверены — ты такой же, как они, обычный советский человек. С теми же проблемами. У тебя не каждый день колбаса в холодильнике и ты тоже стоишь в очередях. Не вороти нос от народа. Только под прикрытием репутации и честного имени ты можешь быть спокоен. Тебя никогда не заподозрят в грязных делишках и в том, что ты нечист на руку. Проще и одновременно хитрее в нашем деле надо быть, Витя, проще и хитрее".

Упустить такой шанс заработать себе сто очков в глазах народа и коллег по партийной линии Виктор Игоревич не мог. Поэтому нежная радость в его взгляде, обращенном на меня, была практически искренней. И, отнесшись более чем серьезно ко всем озвученным обещаниям, ведь это было крайне выгодно (кто станет подозревать чадолюбца и мецената в афёрах и махинациях?) — вскоре он с невиданным энтузиазмом принялся делать сказку из нашей жизни.

Подарки посыпались на наши бедные головы, будто из рога изобилия: новые качели на площадке для игр, обещанный видеомагнитофон в зале для отдыха, срочный ремонт крыши и крыльца здания. В будущем планировалось обновить нашу библиотеку книгами популярных детских авторов и закупить новую мебель в спальни. А пока нас ждала экскурсия на кондитерскую фабрику с обязательной дегустацией вкуснятины, и многие из детей увидев столько сладостей впервые в жизни, объелись конфет до боли в животе. Апофеозом невиданной шефской щедрости стала поездка на майские праздники в столицу республики, город Киев. Неугомонный Виктор Игоревич изначально брал выше и хотел отправить малышню вместе с сопровождающими педагогами в Москву, но тут уже воспротивились воспитатели, заявив, что для самых маленьких такая дорога будет очень тяжелой. Шеф погрустил немного — Киев все-таки не тот размах, но временно смирился, приправив свое сожаление такой очаровательной мальчишеской улыбкой, что представители педколлектива даже устыдились немного: человек к ним со всей душой, а они еще и нос воротят.

Но одной материальной помощи ненасытному меценату казалось мало. Нужно было взять под опеку малолетнюю подружку сына, приблизить к себе, окружить заботой и готовностью поддерживать лично. Дружба с таким ребенком в его дальновидных глазах выглядела как идеальный материал для газетной статьи, может быть даже для передовицы: "Добрый представитель местных советов покровительствует талантливой сироте". Это было в высшей степени душещипательно и полезно, а талантливые сироты просто так на дороге не валялись. Поэтому прибрать ребенка к рукам следовало немедленно и побыстрее.

Марку благородная папочкина инициатива снова пришлась не по нраву. Он сопротивлялся изо всех сил, пытаясь препятствовать нашему прямому контакту, но был еще слишком мал, чтобы полноценно противостоять мощному напору матерого Виктора Игоревича.

— Ну что ты так переживаешь? — в который раз пыталась успокоить я его по дороге из школы, — Главное, он не запрещает тебе к нам ходить. И у нас наконец-то не течет с потолка. А то, что он все время выделывается: "Счастья, вам, товарищи! Я с вами, товарищи!" — передразнила я Виктора Игоревича, и Марк не смог сдержать улыбки, настолько точно у меня вышло скопировать нашего мецената — Ну так и пусть! Все равно ведь ты не такой! И это все понимают!

— Нет, не все, — тут же возразил он, и улыбка на его лице погасла.

Марк был прав. С момента появления в приюте блистательного шефа, принимать его за своего, как раньше, большинство детей перестало. Одни вдруг начали лебезить перед ним, в надежде на особое расположения "золотого" мальчика, и он был неприятно поражен таким подходом. Другие, наоборот, стали необъяснимо бояться и всячески избегать контакта с тем, с кем буквально несколько месяцев могли беззаботно шутить и обсуждать проблемы в школе. Третьи вообще обвинили его в том, что он специально втесался в наш мирок, по заданию папочки. Пришлось мне опять вмешаться и в самых громких выражениях напомнить, что это я привела Марка в приют, а сам он несколько месяцев сопротивлялся и мерз у ворот.

— Так что если хотите обвинять кого-то, обвиняйте меня! — по привычке, упираясь руками в бока и угрожающе притопывая ногой, заявила я в лицо компании оскорбленных собратьев. Предъявлять мне какие-то претензии никто не собирался, но настороженность в отношении Марка снова вернулась, и он понимал, что это навсегда.

От былого умиротворения и доброй семейной атмосферы, которую он так любил, не осталось и следа. Я видела, с какой болью он переживает это крушение и пыталась его приободрить, но деться от правды было некуда. Нам оставалось только принять правила навязанной Виктором Игоревичем игры, которая все набирала обороты. Тем более, что очередная идея великого попечителя не заставила себя ждать. На этот раз он задумал ни много ни мало: ввести меня в семью.

Глава 5. Семья

Все началось с непрямых намеков во время встреч в приюте. Виктор Игоревич, как всегда, интересовался моими успехами, нет ли каких проблем, особых пожеланий, всем ли я довольна, нравятся ли перемены, происходящие в детском доме. Потом все чаще начали звучать фразы "Вот когда заглянешь к нам — я покажу тебе библиотеку, чего там только нет" или "Мы с тобой вместе еще поболтаем за чашечкой чая у нас на кухне". По тому, как часто он заострял внимание на этом, я поняла — Казарин-старший заманивает меня в гости, причем, очень настойчиво заманивает.

Я, конечно, ужасно трусила, но пыталась этого не показывать. К страху примешалось и здоровое любопытство: мне очень хотелось посмотреть, где и как живет Марк. Увидеть его дом, комнату, квартиру, деревья за окном — весь этот маленький мир, существовавший отдельно от моего.

Поэтому, когда однажды после уроков за школьными воротами мы наткнулись на служебную машину Виктора Игоревича, отступать было некуда. Да я, собственно и не собиралась, поэтому смело заскочила внутрь и поудобнее устроилась на широком сидении. Марк, забравшийся следом и закрывший тяжелую дверь привычно-уверенным движением, общего радостного настроения не разделял, в разговоре не участвовал и лишь смотрел перед собой хмурым и недобрым взглядом.

Тем временем Виктор Игоревич, сидевший впереди, возле водителя, неустанно трещал и расписывал нам потенциальные прелести сегодняшнего вечера:

— Мы ребят, сейчас приедем к нам, и там будут еще взрослые. Вы чтобы не стеснялись. Да Алешка и не будет стесняться, не на ту напали, да? — подмигнул он мне, и я согласно кивнула, пытаясь не выдать своего волнения. Я думала, что еду просто в гости, а, оказывается, меня везут на какой-то званый ужин, да еще в качестве основного блюда.

— Мы с вами немного поговорим. Вернее, с тобой, Алеша, поговорим. Это называется интервью, — продолжал вводить меня в курс дела Казарин-старший. — Ты чтоб говорила красиво и правильно, не у каждой девочки, даже такой хорошей, как ты, берут интервью в десять лет. Так что уж постарайся не ударить лицом в грязь, поняла?

— Виктор Игоревич, я знаю, что такое интервью, — краснея до корней волос от его псевдо-заботливых интонаций, ответила я. — Вы можете не переживать. Я скажу все, что вам надо.

— Переживать? О чем переживать? — неискренне засмеялся Казарин-старший. — Девочка моя, никто ни о чем не переживает! Все же будет хорошо, да? Эй, лоботряс, а ты чего там притих? Ты тоже уверен, что все будет хорошо?

Последний вопрос прозвучал скорее в риторическом ключе, потому что Марк в ответ процедил сквозь зубы парочку тех самых непристойных выражений, с помощью которых так ловко ставил на место Гошку и прочих недругов. Виктор Игоревич, совершенно не вникая в смысл сказанного, лишь улыбался и оптимистично поддакивал.

Квартира семейства Казариных встретила нас ярким светом включенных во всех комнатах ламп, громкой музыкой, пышно накрытым столом, и достаточно пестрой компанией. Здесь была парочка начальственных друзей Виктора Игоревича, которых я сразу же вычислила по специфическим костюмам и не менее специфическим лицам. У стола прохаживалась немолодая уже, но очень резвая гражданка с интереснейшей вещицей, перекинутой через плечо: настоящим диктофоном, напоминавшим маленькую дамскую сумочку, только снабженную, не красивыми застежками, а шнурами и проводами. Очевидно, именно ей предстояло брать у меня интервью в компании коллеги-фотокорра, который, замирая со вспышкой в странных позах то тут то там, делал снимки "почетных уголков" с предварительного разрешения хозяйки дома.

Сама же Валентина Михайловна горделиво вскинув подбородок, неподвижно сидела на большом диване неподалеку праздничного стола и смотрела на собравшихся абсолютно непроницаемым взглядом. Я была еще слишком мала, чтобы понять, чего стоила ей эта сдержанность при виде корреспондентов, шныряющих по ее семейному гнезду. Но приказ мужа был однозначен — так надо.

Впервые увидев супругу Виктора Игоревича, я так и застыла на месте, будто громом пораженная. До этого я видела много взрослых лиц, все они были интересны по-своему, неся на себе отпечатки характеров и привычек, которые мне нравилось угадывать. Но никогда еще мне не приходилось сталкиваться с такой яркой, вызывающей красотой, будто у заграничных киноактрис или королев со старинных портретов: высокий и чистый лоб, выразительные точеные скулы, надменный изгиб четко очерченных губ и магнетические, гипнотизирующие глаза — два черных бездонных озера в обрамлении густых драматических ресниц. Я смотрела на эту прекрасную женщину-богиню, открыв рот, не в силах пошевелиться, параллельно чувствуя необъяснимую симпатию, будто мы давно знакомы и просто долго не виделись.

Причина такого странного ощущения стала мне ясна уже через несколько секунд, когда, в поисках поддержки, я бросила рассеянный взгляд на Марка, вошедшего вместе со мной в комнату. Только сейчас я поняла, насколько сильно он походил на мать, напоминая Виктора Игоревича разве что мелкими жестами. Тем большим сюрпризом для меня стала ледяная стена между двумя такими похожими, родными и одновременно чужими людьми. В воздухе словно разлился морозный холод, и мне стало очень зябко, как только Валентина Михайловна посмотрев на сына, одарила его крайне сухим "Добрый вечер" и тут же отвела взгляд, стараясь больше не встречаться с ним глазами.

Через пару секунд в поле ее зрения попала я, виновница этого карикатурного приема, и левая бровь надменной красавицы удивленно-иронично поползла вверх. Я, чувствуя непривычное стеснение, вдруг осознала, что выгляжу просто ужасно: школьное платье было мне мало и коротко, а кружевной передник, наоборот, велик, и некрасиво выступал вниз за границу юбки. Волосы, несмотря на туго заплетенные с утра косички, как всегда, растрепались, а одна из лент вообще распустилась и висела некрасиво помятой тряпочкой. Многочисленные веснушки внезапно стали жечь-покалывать кожу, и мне захотелось смыть их, стереть жесткой мочалкой, чтобы лицо стало чистым и достойным взгляда этой безупречной красавицы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Если бы не Виктор Игоревич, вовремя вмешавшийся в происходящее начальственной речью о великой эпохе в которую мы живем, ради которой положили жизни наши отцы и деды, я бы, наверное, окончательно стушевалась и испортила бы ему весь вечер. Но привычная возня-суета-разглагольствования, наоборот, привели меня в чувство, и я, пытаясь больше не пересекаться взглядом с матерью Марка, принялась активно "налаживать контакты", как любил говорить Казарин-старший.

Я всегда умела хорошо держаться на публике, так что происходящим остались довольны почти все присутствующие, и каждый получил, что хотел. Друзья Виктора Игоревича, не снимая с лиц масок важности, расспрашивали меня о жизни в детском доме, о том, хорошо ли заботятся о нас соответствующие инстанции, какие проблемы волнуют детей-сирот и какое будущее мы выберем для себя, как равноправные граждане самой лучшей в мире страны. Я, не жалея красок, говорила о том, что все у нас хорошо, как нам помогает новый замечательный шеф (и это была чистая правда), а Казарин-старший только расцветал в лучах моих похвал, импозантно заливаясь румянцем и красиво позируя фотографу, в основном, соло.

Дальше я прочла парочку традиционно любимых власть имущими стихотворений и один небольшой монолог, сорвав бурные аплодисменты. После этого мы с Виктором Игоревичем и корреспондентами могли, наконец, уединиться в его кабинете для интервью, которое должно было стать жирной галочкой в графе "успешно" напротив сегодняшнего вечера. И тут я снова начала нервничать и беспокоиться по двум причинам. Во-первых, из-за Марка. Нас усадили по разные концы стола, меня — ближе к важным чиновникам, он же сидел рядом с крайне недовольной его обществом матерью. Так что за весь вечер нам так и не удалось перекинуться хотя бы фразой, хотя бы парой слов. Второй же причиной стали снимки, которые должны были сделать во время нашей беседы, а в финале вообще планировалось снять меня с благодетелем крупным планом для двойного портрета.

То, что мой внешний вид находится в состоянии не подходящем для портретной съемки, я поняла еще в самом начале вечера, пока Валентина Михайловна разглядывала меня с недоуменным видом. Но усугубить собственный позор, позволив запечатлеть все это на пленке и выставить на обозрение тысяч глаз, я не могла. Одна только мысль об этом была невыносимой для меня. Поэтому, попросив небольшую отсрочку, чтобы собраться с мыслями, я сбежала в ванную комнату (благо, на территории пусть шикарно обустроенной, но стандартно спланированной квартиры ванные и туалеты располагались почему-то на самом видном месте в коридоре).

Открыв кран с горячей водой, я спешно попыталась пригладить волосы, умылась, пощипала себя за щеки для более свежего вида, но полученный результат был все равно очень плох. Из зеркала на меня смотрела испуганная, раскрасневшаяся веснушчатая физиономия с рыжими бровями и ресницами, вокруг которой упрямыми вихрами топорщились мокрые, но по-прежнему непослушные волосы. От отчаяния мне хотелось заплакать. Ну как можно давать какое-то там интервью в подобном виде? И почему я раньше не задумывалась, как выгляжу во время своих выступлений, да и вообще, каждый день!

Неизвестно, чем бы закончились мои душевные терзания, потому что я была недалека от мысли запереться здесь, наедине со своим ужасным отражением и никуда больше не выходить, если бы в дверь настойчиво не постучали.

Подпрыгнув на месте, как пойманный на горячем воришка, я испуганно зажала руками рот, не зная, что сказать. Стук в дверь повторился, на этот раз еще более резко. Я по-прежнему молчала, застыв с круглыми от ужаса глазами.

— Алексия! Ты здесь? — донесся до моих ушей неожиданно приятный и мягкий голос. — Впусти меня. Это Валентина Михайловна. Впусти, не бойся, у меня кое-что есть для тебя.

Дрожащими руками я открыла защелку, впуская хозяйку дома, не в силах произнести ни слова и не зная, куда глаза деть. Мне почему-то было очень стыдно за все происходящее.

— Правильно, к фотосъемке надо подготовиться, — одобрительным тоном произнесла она, еще раз внимательно осматривая меня с головы до пят, и замечая следы моего неумелого прихорашивания. — Сейчас мы сделаем все, что надо, — заверила блистательная красавица, ставя на полку перед зеркалом маленькую сумочку-косметичку.

— Можно попробовать очень легкий макияж, — рассудила вслух Валентина Михайловна. — Девочке твоего возраста не пристало ярко краситься. Но ресницы и брови мы немного выделим. А ну-ка… смотри на меня. Не дергайся, — и она, раскрыв свою чудо-сумочку, извлекла оттуда невиданные ранее приспособления: карандаши, широкую кисть, еще какие-то затейливые тюбики. То, что это была жутко дефицитная французская косметика, доступная только избранным, я знать не могла, поэтому доверилась ей практически без стыда и страданий по поводу собственной никчемности.

Через десять минут приготовления были завершены. Я снова смотрела на свое отражение, но на этот раз не верила тому, что вижу. Неизвестно, какое волшебство сотворили легкие, невесомые взмахи кисти и пуховых подушечек, которыми орудовала Валентина Михайловна, но из зеркала на меня глядела совершенно другая, незнакомая девочка. Она тоже была рыжая и веснушчатая, но лицо ее светилось свежестью и задором, а нежно-персиковый румянец, разлившийся по щекам, лишь подчеркивал белизну ее кожи. А еще у нее появились брови и ресницы! Аккуратно подкрашенные в светло-коричневый цвет, они оттеняли самое красивое, чтобы было у этой новой девочки — глаза. Большие, темно-серые, таинственно сияющие — в них можно было утонуть, если смотреть слишком долго.

Чувствуя, что меня саму затягивает их отражение, я резко отстранилась от зеркала, вздрогнув, будто от испуга.

— Это не я.

— Это ты, — заверила Валентина Михайловна, одобрительно кивая и получая явное удовольствие от результата своих действий. — А давай-ка я тебя причешу! — внезапно заявила она звонким голосом, в порыве женского азарта забывая обо всех своих опасениях насчет моей детдомовской нечистоплотности.

У меня не было сил возражать, я просто боялась, что этот прекрасный сон сейчас закончится, и я проснусь у себя в кровати, как всегда, в пижаме, всклокоченная и с прежним, неволшебным лицом. Тем временем Валентина Михайловна проворными, тонкими пальцами расплела мои непослушные косички, и прошлась по волосам щеткой, от чего они распушились и засверкали в свете яркой лампы.