Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну, не то что бы. Просто не любит меня. После того, как я ему чуть голову горшком не разбил.
И опять он заставил меня смеяться. Все-таки жаль, что придется оставить Марка одного, здесь, в этом змеином гнезде.
До конца дня из приметных школьных событий стала разве что находка настоящей, громадной гайки в котлете одноклассницы, и первое серьезное домашнее задание: придумать небольшой рассказ на тему "Каким я буду ленинцем".
После звонка с последнего урока, водружая на спину тяжелый ранец, я размышляла о том, что жизнь — странная несправедливая штука. История про ленинца, который умирал, но не сдавался, уже вырисовалась в моем воображении, и я заранее знала, что смогу рассказать ее так, что даже злая Таисия Павловна, считавшая меня оборванкой, разрыдается и точно поставит пятерку. А перед днем Октябрьской революции меня традиционно отправят на какой-нибудь конкурс, защищать честь школы. Это было бы действительно здорово, но даже несмотря на такие заманчивые планы, я не хотела больше оставаться здесь.
Вот только Марк…
— Ну, что ты возишься? Тебе же ехать далеко. Ты на остановку? — он быстрым жестом сдернул ранец с моей спины, и стал похож на вьючного верблюжонка. На плечах — собственный огромный портфель, в руках — моя школьная сумка. Несмотря на объемность груза, управлялся Марк с ним на удивление легко и проворно.
— Неужели тебе не тяжело? — спросила я уже за школьными воротами, после того, как мы в гробовой тишине прошествовали мимо кучки одноклассников, в этот раз избегавших даже прямых взглядов, не то что задиристых реплик.
— Нет. Это как дополнительная нагрузка. Тренер говорит, что каждую минуту надо использовать с пользой, — уверенно ответил Марк, стараясь не выдавать голосом сбившегося дыхания.
— А ты спортсмен?
— Я — пловец! — по неподдельной гордости, прозвучавшей в его голосе, я поняла, что он действительно любит то, чем занимается.
— А какая разница?
— Не в разнице дело. Ты просто… не точно… говоришь, — дорога на автобусную остановку шла под горку, поэтому Марку приходилось все тяжелее — тащить два портфеля, и скрывать собственную усталость, — Шахматист — он тоже… спортсмен. А сидит себе за доской… фигуры переставляет… уффф…. - дойдя, наконец, до лавочки, он повалился на нее, предварительно поставив рядом мой портфель.
— А у меня со спортом плохо, — доверчиво сообщила я, — Я падаю с каната и через козла не могу перепрыгнуть.
— Прыгать через козла — глупое занятие, — безапелляционно заявил Марк, — В жизни оно тебе никак не пригодится.
— Точно! — засмеялась я.
— Ты бы лучше на плавание ходила. Вот у вас в детском доме… бассейн есть?
— Бассейн? Не-а, нету. Хотя, шефы нам когда-то обещали, но директор сказал, что они зажали денег и… и все такое.
— Жалко, — заметно притихшим голосом, будто разговаривая сам с собой, протянул Марк, — А то бы я к вам перевелся.
Я решила, что ослышалась:
— Куда это «к нам»?
— Ну, к вам. В то место, где ты живешь.
— В… в детдом, что ли?! — опешила я, чувствуя, как горечь разочарования разливается внутри.
Как же так? Неужели Марк ничем не отличается от этих избалованных буржуйчиков, своих одноклассников? Притворяется другом, защищает, а на самом деле издевается надо мной? Ведь ребенок, которому от рождения было дано самое дорогое — настоящая семья, то, о чем мы не осмеливались даже мечтать всерьез и над чем никогда не шутили, не мог хотеть оказаться в детдоме.
— Ты что такое говоришь?! — мой голос зазвенел от злости. — Так нельзя! У тебя уже есть дом! У тебя есть мама! И папа! У тебя все есть! У тебя даже есть деньги, потому что у всех в нашем классе наверняка есть деньги! А ты… Нехорошо так говорить, Марк! Это очень глупая, плохая шутка!
— А я не шучу, — негромко повторил Марк. — Я серьезно. Вот скажи, к вам принимают детей, если они сами придут, ну, и напишут… заявление специальное. Или какие там надо бумаги подписать? — он поднял на меня немного смущенный взгляд, и я застыла, словно громом пораженная.
Его глаза не врали. Из самой их глубины на меня смотрело настоящее, недетское, отчаянное одиночество, и от увиденного мне стало страшно. Какое-то время мы ошарашено глядели друг на друга не как дети, а просто как два живых существа, осознавших ценность поддержки и взаимного приятия. А потом Марк, устыдившись своей откровенности, снова стал закрываться. Его взгляд затуманился, он опустил голову и, спустя пару секунд, смотрел на меня уже со своим обычным, серьезно-сосредоточенным выражением.
— Ну, ладно. Я понял. Наверное, нельзя.
— Марк… Ну что ты… — теперь настал мой черед брать его за руку. Как несколько часов назад он не бросил меня одну, лицом к лицу с одноклассниками, так и я сейчас не могла, не хотела оставлять его наедине со жгучей обидой на весь мир. Кажется, именно тогда я немного повзрослела, впервые ощутив укол извечного инстинкта: служить поддержкой и опорой дорогим тебе людям.
— Я не думаю, что ты можешь к нам перевестись. Хотя, у нас есть лишние кровати в спальнях для мальчиков, — я запнулась, потому что на самом деле хотела сказать совсем другое: — Но тебе не нужно этого делать, вот я о чем. Мы же теперь ходим в школу. И будем видеться каждый день! А хочешь… Хочешь, я сделаю так, что в школе тебе будет очень весело? И ты забудешь о всех-всех своих неприятностях! Хочешь? — я соскочила со скамейки и запрыгала вокруг него, кружась и поднимая пыль вокруг себя, — Вот я тебе обещаю, честно-честно, так и будет! Веришь мне? А?
Он на удивление несмело и растерянно продолжал смотреть на меня, все еще стесняясь порыва своей откровенности.
— А у тебя — солнечные зайчики в волосах, — не желая прямо отвечать на мои вопросы, заметил Марк, тем не менее, больше не отворачиваясь.
— Да! Это так! — я гордо тряхнула волосами, цвет которых на самом деле не очень-то любила. Как и все рыжеволосые, несмотря на хорошие отношения с собратьями по приюту, я не смогла избежать безобидных, но все же, насмешек про рыжую-бесстыжую и дедушку, убитого лопатой. Теперь же я согласна была укокошить хоть всех дедушек на планете и стать трижды бесстыжей, только бы мои огненные волосы оставили маленькую согревающую искорку в сердце Марка.
— Мы с тобой знаешь что? Мы им всем еще покажем! — я погрозила кулаком невидимым врагам, посмевшим обижать моего нового друга, и заливисто засмеялась. Не знаю, зачем я это делала, но лоб Марка постепенно разгладился, и спустя еще мгновение он улыбнулся. Не так, как раньше: осторожно и неумело, а искренне, широко, от души. Я так и застыла на месте, пораженная этой красивой и немного беззащитной улыбкой.
— А вот мой автобус! — защебетала я с упоением, будто бы это космическая тарелка приземлилась из далекой галактики, специально, чтобы свозить нас в увлекательное космическое путешествие, — Поехали? Проведешь меня? Знаешь, ты теперь всегда должен меня провожать. Я вообще-то боюсь ездить одна! — с детства не знавшая ни одного страха, я внезапно захотела научиться бояться как можно правдивее.
Он продолжал смотреть на меня со смесью радости недоверия:
— Ты… Ты точно не шутишь?
— Конечно! — заверила я, протаскивая его вместе с нашими портфелями в глубину переполненного салона, в укромное местечко у окна. — Какие еще могут быть шуточки! Ты же теперь мой друг!
Глаза Марка расширились. Видимо, эти слова он слышал первый раз в жизни.
— Правда? — он растерянно захлопал ресницами.
— Правда! Друг! И защитник! Сам подумай, что бы со мной случилось сегодня, если бы не ты!
Он все еще напряженно смотрел на меня, пытаясь привыкнуть к новому положению дел.
— И ты никуда не… денешься?
Я продолжала хохотать:
— Вот дурачок! Ну, куда я могу от тебя деться?!
Это была чистая правда. Разговор с Петром Степановичем о переводе в другую школу так и не состоялся. Я отменила его в ту самую секунду, когда увидела полные боли и жуткого одиночества глаза Марка. Я не могла бросить его, осознав, как сильно он несчастлив, несмотря на то, что в жизни его было все то, чего я была лишена с рождения — благополучие, семейный очаг и, конечно же, родители.
Глава 3. Марк
Вообще-то, принято говорить "любящие родители", но в случае с Марком это правило не работало. Его родители никогда не любили своего ребенка. Ни капельки. Совсем.
Марк родился в очень хорошей, с репутацией, обеспеченной семье. Его мать происходила из интеллигентного рода потомственных врачей и с детства слыла первой красавицей, если не города, то района уж точно. Валенька обладала той броской, роковой красотой, на которую все мужчины от восьми и до восьмидесяти лет летят бездумно, отчаянно, как мотыльки на свет. Неудивительно, что ее жгучие цыганские глаза (которые впоследствии унаследовал и сын, но это ее особо не трогало) сразили на танцевальном вечере не просто очередного ухажера, а жениха с большой буквы, предмет мечтаний всех приличных и неприличных девушек округи.
Витя Казарин, сын потомственных партократов, с малолетства привыкший к дорогой одежде, заграничным игрушкам и безотказному исполнению всех своих желаний, умел производить впечатление. Он красиво сорил деньгами, небрежно водил собственную машину и так зажигательно танцевал, что никто не удивился, когда поползли слухи об их скорой свадьбе. Все сложилось так, как и должно было быть: молодые бог и богиня нашли друг друга, создав идеальную пару. Было бы просто удивительно, если бы эффектная Валенька, которой больше подходило испанское имя Кармен, сочеталась браком с водителем автобуса, а перспективно-очаровательный Виктор внезапно полюбил простую кладовщицу.
А дальше все пошло не по сценарию.
Обычно пары небожителей, вызвав бурю вздохов со стороны умиленных наблюдателей, эффектно объединялись на века — и не менее эффектно разваливались спустя пару лет. Драматическое расставание, достойное подмостков небольшого театра, проходило с громкими скандалами и показательным дележом совместно нажитого имущества. Сложновато было двум божествам ужиться на скромной территории стандартной квартиры со всеми бытовыми проблемами и откровенно неолимпийскими условиями существования.
В паре Виктора и Валентины все случилось по-другому. Самым большим сюрпризом стало то, что вчерашний беззаботный сынок богатых родителей очень быстро превратился в хитрого и цепкого мужчину. Ведь чаще всего беззаботные сынки так и оставались до старости капризными мальчиками, требуя к себе особого отношения и повышенного внимания, к концу существования превращаясь в крайне жалкое зрелище.
Однако Виктор оказался не таким. Он всегда умел в себя влюблять — и пользовался этим на полную катушку. Сначала для покорения девочек, а впоследствии для налаживания нужных связей, без которых во все времена никак. "Хочешь жить — умей вертеться" — любил повторять он фразу, вошедшую в моду только спустя десять лет и, следуя своему кредо, вертелся, вертелся и еще раз вертелся.
К тридцати с небольшим у него было все, о чем только мог мечтать любой в его годы: квартира-полная чаша, карьера, красавица-жена и ожидаемое прибавление в семействе. И пусть не всего он добился сам, ведь стартовая площадка была подготовлена для него всемогущим отцом, но развивал "дело" именно он, молодой «наследник», которого очень скоро стали воспринимать независимо от тени грозного родителя.
Ну а Валенька, пока ее супруг купался в лучах успеха, переживала откровенно не лучшие времена. Нет, проблема была не в том, что ей наскучил муж, надоела семейная жизнь или захотелось внимания поклонников, как это было раньше. Поклонники? Что ей поклонники? Вдоволь насмотревшись на их подобострастные лица, она еще больше ценила супруга за независимость, силу характера и жизненную хватку. Виктор единственный никогда не пресмыкался перед ней, не лебезил, не стоял на коленях, не вымаливал крохи внимания, а брал и подчинял себе, как мужчина женщину. И сейчас она могла точно сказать — та романтичная юношеская влюбленность, на волне которой они так скоропостижно поженились, успела перерасти в стабильное, горячее чувство, ту самую любовь, которая могла связать их на века.
Нет, корень всех бед лежал в другой сфере. В этом было стыдно признаваться даже самой себе, но то благостное состояние, о котором с придыханием в голосе говорили все Валенькины приятельницы — ожидание ребенка — не вызывало в ней никаких чувств, лишь только отвращение на грани с брезгливостью.
Глядя, как во время беременности меняется ее тело, Валенька приходила в неописуемый ужас. Неужели этот одутловатый блин с пигментными пятнами — ее лицо с некогда безупречной кожей? Неужели пальцы-колбаски и грушевидные раздутые груди — ее собственные? Неужели необъятный живот, от которого болит поясница и ужасно портится походка, принадлежит ей, изящной и грациозной Валеньке Казариной?
Теперь каждый взгляд в зеркало, который раньше приносил радость и чувство удовлетворения, вызывал в ней состояние, близкое к истерике. Валенька не хотела, не могла, отказывалась принимать себя в таком неприглядно-отечном виде. Нет-нет, это было не ее тело, его подменили каким-то невообразимым образом!
Она начала стесняться мужа, ей было стыдно, что он видит ее такой, а уж о прикосновениях и чем-то большем речи и вовсе не шло. Вслед за стыдом пришли приступы бешеной ревности: пока она теряла последние остатки женственности, там, за окном, на улицах было так много хищных пигалиц, охочих до молодого успешного мужчины, и плевать они хотели на то, что он женат.
И виной всему был маленький паразит, поселившийся внутри нее и изуродовавший до неузнаваемости. Побыстрее бы родить этого гадкого ребенка и вернуться к нормальной жизни! Только эта мысль грела Валентину Михайловну в преддверие родов. Для ускорения процесса она даже поднимала тяжелые вещи тайком от мужа, и, пока тот был на работе, двигала мебель туда и обратно.
Неизвестно, так ли сказались эти трудовые подвиги, или общий истерично-негативный настрой, но роды прошли ужасно. Крупный ребенок, будто чувствуя, что его здесь не ждут, не хотел выходить и мучил ее двое суток, пока врачи, что называется, не выдавили его из утробы матери. Валенька к моменту появления сына на свет была практически без сознания от пережитой боли, и поэтому на слова "Поздравляем, у вас мальчик" отреагировала тихим стоном и слабым взмахом руки, означающим "Уберите его с глаз моих".
Виктор Игоревич был, конечно, счастлив. У него появился первенец, сын! А по-другому и быть не могло! Ему ведь всегда доставалось самое лучшее! Малыша он воспринял как трофей, как дефицитный заказ, который он выполнил блестяще, несмотря на все трудности. Честно говоря, даже к горячо влюбленной в него красавице-жене Виктор относился, как к дорогой машине. Нет, он холил ее и лелеял (за машиной, чтоб не поблекла краска и не заглох мотор, тоже надо ухаживать) искренне гордился супругой перед гостями и на приемах, практически не изменял, а если случалось — тоном, не терпящим возражений, сразу ставил ультиматум "У меня есть жена. Жену — не трогать. Жена — святое".
Не то чтобы Виктор Игоревич был не способен на глубокие эмоции, нет. Очень горячее, нежное, вечное, как небо над головами и надежное, как земля под ногами, чувство давно жило в его сердце. Это было чувство любви. Любви к самому себе. Если посмотреть правде в глаза — он вообще был преданнейшим однолюбом! Ведь соперников самому себе у Виктора Игоревича никогда не было и быть не могло.
Поэтому, правда жизни о том, что самый лучший в мире сын — сын такого отца! — не готов с первых месяцев восторженно выслушивать его байки, гонять в футбол и ходить на байдарках, его слегка подкосила. Ребенок все время плакал, плохо ел, плохо спал, болел животиком, срыгивал, в общем, представлял собой весь набор проблем, от которых оптимистичный и обаятельный Виктор Казарин старался держаться подальше.
Проблем добавляла и сама Валенька, очень медленно оправлявшаяся после родов. Каждый вечер она встречала мужа заплаканными глазами, упреками, подозрениями, сменявшимися на клятвы в вечной любви и требованиями ответных клятв от него. Клятвы Виктор Игоревич раздавал щедро, красноречиво и очень убедительно. Жена немного успокаивалась, но не надолго.
В конце концов, Виктор решил, что материнство стало слишком тяжелым грузом для его супруги, основное предназначение которой заключалось в украшении его жизни. С характерной деловой сноровкой, которая очень пригодилась ему в будущем, он нашел ребенку опытную сиделку, тем самым освободив Валеньку от утомительных обязанностей матери, которые плохо сказывались на ее внешности и характере. Благодарность Валентины Михайловны не заставила себя ждать. Она то смеялась, то плакала, все повторяя "Спасибо! Спасибо!" Ведь своим своевременным вмешательством муж просто-напросто спас ей жизнь и репутацию.
К тому моменту, когда маленькому Марку исполнилось полтора года, Валенька не только поняла, но и приняла для себя страшную истину: ребенка своего она не любит. Не ненавидит пока что, но и не любит совсем. Мало того, он безмерно раздражал ее по мелочам, раздражал до такой степени, что она начала бояться себя и своих реакций. Когда, движимый детским любопытством карапуз, полз к включенной плите, молодая мать с тайным злорадством наблюдала, как он прикладывает пальчик к горячей поверхности, а потом отдергивает с визгом. Жалко в такие моменты ей сына не было. Она нравоучительно говорила "Вот не будешь лазать куда не надо" и гордо удалялась в спальню, пока зареванный мальчуган всхлипывал на полу кухни и даже пытался сам себя пожалеть, обхватывая руками за плечи.
Мысль о том, что так больше продолжаться не может, настойчиво побеспокоила Валеньку после одного показательного случая. Стоя у открытого окна кухни, она с плохо скрытой жестокостью наблюдала, как Марк подтягивает к подоконнику высокий табурет и пытается посмотреть, что же там творится на улице. И только когда стул угрожающе зашатался и ребенок едва не вывалился в открытое окно, Валенька опомнилась. В последнюю секунду, схватив сына за край одежды, она спасла жизнь этому маленькому, но такому проблемному и нелюбимому человеку. Потом она его, конечно, отшлепала и поставила в угол. Но наказание сына больше не приносило ей той радости, что раньше.
"Как я могла? Я чуть не убила собственного ребенка!" — потрясенно думала она, прижимая к вискам трясущиеся руки, — "Что сказали бы люди!? Это был бы такой скандал! Он был так повредил Вите на работе! Нет, решено! Срочно или сиделку Марку, или няньку! А я… Я так больше не могу!"
Поэтому решение мужа освободить ее от неприятных материнских обязанностей она восприняла с горячим энтузиазмом. Марк был сдан на руки многочисленным нянькам, а после — в детсад, Валентина Михайловна вернулась к привычной жизни светской красавицы, а Виктор Игоревич обрел желанное благополучие в доме.
Благополучие это, однако, оказалось липовым. Потому что, несмотря на исправившийся характер жены, ребенок продолжал приносить одни лишь неприятности.
По иронии судьбы, Марк унаследовал от родителей самые яркие их черты, но в новой комбинации они дали ему очень тяжелый характер. Переняв от Виктора Игоревича жизненную хватку, волю и целеустремленность, он, тем не менее, был напрочь лишен отцовского обаяния, открывшего перед Казариным-старшим не одну дверь. Если отец мог влюбить в себя с первых же секунд — сын с легкостью вызывал враждебность со стороны сверстников и взрослых. Люди сами несли желаемое Виктору Игоревичу, и отвешивали благодарные поклоны за то, что этот приятнейший человек соизволил принять их дары. Марк же продавливал, требовал и забирал свое силой, не тратя времени на лишние объяснения и этикетные церемонии. Оба, и отец, и сын всегда получали желаемое — только Виктора Игоревича окружение боготворило, а Марка побаивалось и тихо ненавидело.
А еще ребенку достались материнская гордыня и максимализм, что в сочетании с волевым напором делало его нрав практически невыносимым. Для него существовало только черное или белое, правильное или неправильное, только две крайности: хорошее или плохое. Была у мальчика еще одна странная черта — радикальная, даже немного болезненная тяга к справедливости, возможно, потому что жизнь с самого начала была к нему не слишком справедлива. И это стремление обычно приводило к конфузам и очень щекотливым ситуациям. Марк залихватски рубил правду-матку в глаза взрослым и детям, в то время как Виктор Игоревич самозабвенным враньем пытался замять сыновью недипломатичность.
Отцу, кстати, доставалось больше всех, ведь сын никогда ему не подыгрывал и редко упускал шанс выставить полным идиотом. Сам Казарин-старший был уверен в том, что ребенок специально мстит ему за что-то, в то время как Марк недоумевал по поводу его возмущений. Ведь папочка ошибся, а он его поправил. Он спас папочку, не дал сказать ему неправду! А если бы его поймали на вранье? Вот это был бы действительно позор!
— Марк, я уверен, ты не хотел бить этого мальчика! Правда, сынок?
— Хотел. Он забрал мою машинку.
— Марк, я думаю, что вы все же помиритесь и станете лучшими друзьями!
— Нет, не станем.
— Марк, сынок, но ведь это пустяк, о котором все скоро забудут, правда, дети?
— Я не забуду.
Несчастный родитель готов был биться головой о стену и рвать на себе волосы. Он, мастер переговоров и король очарования, уверенный в том, что способен найти общий язык с любым человеком, прочувствовать его тайные желания и в нужное время надавить на нужную точку, не мог справиться с собственным отпрыском! Не мог раскусить этот крепкий орешек, пробиться сквозь стену колючек максимализма и убийственной детской честности.
— Марк, сынок, послушай… А ты не думал, почему у тебя совсем нет друзей? — как-то посреди тихого семейного вечера поинтересовался он у сына, сосредоточенно строившего замок из колоды карт. Чего-чего, а умения красиво работать у ребенка было не отнять. Тонкие листы картона послушно выстраивались в замысловатые фигурки и стояли как приклеенные, а Марк точными выверенными движениями сооружал над ними все новые и новые ярусы.
— Нет, не думал, — ответил Марк в своем обычном немногословном стиле.
— Ну, так подумай, — поскрипывая зубами и стараясь не дать зародиться раздражению, подсказал Виктор Игоревич.
Задумавшись на пару секунд, Марк уставился на родителя непроницаемым взглядом угольно-черных глаз.
— Подумал. Они мне не нужны.
Больше всего в своей блистательной жизни Виктор Игоревич ненавидел сыновью манеру разговаривать. Она была сухой, формальной, и он просто не мог придумать, за что же ему зацепиться
— Сынок, но ведь друзья нужны всем! — признанный дипломат не нашел ничего лучшего, как влепить банальную фразу из детских мультиков.
Марк, снова увлекшийся своим занятием, отстранено поинтересовался:
— Зачем?
Левый глаз Виктора Игоревича начал нервно подергиваться. Подобная манера общения подрубала на корню все его ораторское искусство и становилась непреодолимым препятствием на пути красноречия, представлявшего в большинстве своем, набор витиеватых фраз ни о чем.
— Ну-у-у… — задумчиво начал глава семейства, — Друзья нужны для того, чтобы было весело.
— Мне и так весело.
— Но ты не смеешься!
— Когда весело — не обязательно смеяться, ты сам говорил.
Виктор Игоревич шумно вздохнул, все больше понимая, почему его сына так недолюбливают и сверстники, и товарищи постарше.
— Друзья всегда придут на помощь, если у тебя случится беда, — достал он из кармана очередной козырь.
— Для этого есть родители.
"Не факт, не факт…" — вспотевая челом, подумал Виктор Игоревич.
Поделиться книгой: