Жила-была девочка, и звали ее Алёшка

— Тебя это пугает? — осторожно поинтересовался он.

— Не особо. Меня пугает то, что меня это не пугает. Вот если бы я оказалась на твоем месте, ну, услышала, как кто-то говорит гадости о тебе, я… Я бы бросилась на этого человека, выцарапала ему глаза, вырвала сердце голыми руками и раздавила бы вот этими… Собственными пальцами раздавила бы! И смотрела бы, как он мучается, с удовольствием бы смотрела! Только у меня на это силы пока что не хватает, — я словно очнулась от своих кровожадных мечтаний. — И это как-то грустно. Я не смогу защитить тебя, получается?

Марк тихо рассмеялся:

— Вот видишь, Алеша, все в мире закономерно. Тебе с твоими желаниями вырывать людям сердца не дано физической силы. И я надеюсь, в ближайшее время ты ее не получишь. Ну а потом я совсем вырасту, у меня будут власть и деньги, и я смогу вытащить тебя из любых неприятностей.

В ту ночь мы спали вместе, находя успокоение в близости друг друга. Пришло утро и разрушило безмятежность, окутавшую нас под покровом темноты. Открыв глаза, я увидела лицо Марка, так близко, как никогда до этого. Он смотрел на меня — пристально, жадно, я физически ощущала тяжесть его взгляда.

— Привет, — произнес он хриплым после сна голосом, — А ты совсем другая, когда спишь… — и в ту же секунду я, испугавшись пронзительности момента, отшатнулась, с грохотом слетев с кровати и пребольно оцарапав руку о стоявшую рядом тумбочку.

Осознание того, что очень скоро нам придется поставить жирную точку в неясной платонике наших отношений, навалилось на меня в полную силу и вызвало в душе настоящую бурю эмоций. Страх перемешался с острым волнением и радостью, но именно его, страха, пока что было больше всех остальных ощущений. И, к тому же, я чувствовала — еще не время. Скоро все решится. Но не сейчас.

То лето нам далось особо тяжело. Марка, после утомительной возни длиной в месяц все-таки оставили в школе. Виктор Игоревич надавил на все возможные и невозможные рычаги, и дело остановили уже в процессе подготовки сенсационной статьи "Школьник-террорист. Неудавшееся покушение на главу образовательной системы города". Директора нашего, конечно, сняли. С ним случился нервный срыв и поговаривали, что теперь он лечится в психиатрической клинике.

Гошка был тише воды, ниже травы, не смел глаз поднять, находя утешение в тайном распространении сплетен: "Видите пацана? Его Марк зовут. Это на первый взгляд он нормальный. А на самом деле он псих-маньяк. Он с детсада пытается меня убить. Но не на того напал! Я живучий!" Вокруг него даже сформировался ореол героизма, а от Марка теперь шарахались все, даже одноклассники и бывшие поклонницы, а некоторые впечатлительные первоклашки начинали плакать при встрече с ним в школьных коридорах.

В то же самое время, меня и моего несостоявшегося брата просто лихорадило. После памятного пробуждения вместе, завеса неопределенности, растопленная безжалостными лучами солнца, спала, и мы поняли, что родственниками нам не стать никогда. Да по сути мы никогда ими не были. Вся наша предыдущая жизнь была лишь маршрутом к одной точке, к моменту честности, когда правила теряют силу, и правда, поднимаясь во весь рост, ослепляет своей откровенностью.

Правда заключалась в том, что мы любили друг друга. Любили давно, и чувство это прожило в нас с самого начала, меняясь, взрослея вместе с нами, набирая силу, захватывая и подчиняя себе. Оно не хотело таиться, не хотело молчать, и мы чувствовали — час, когда будут сорваны последние маски и сказаны главные слова, уже близко.

И вот, когда ждать осталось совсем недолго, наши нервы начали откровенно сдавать. Мы стали жутко ругаться, конфликтуя по мелочам, на пустом месте, чего с нами отродясь не было. Обычно выискивать несуществующие проблемы начинала я, упрекая Марка в том, что он не слушает, не понимает, насмехается надо мной. Он выдерживал этот поток сбивчивых и часто парадоксальных обвинений до определенной точки, потом говорил нечто веское и подчас обидное, а я, пораженная такой прицельной жестокостью, заливалась слезами и швырялась в него учебниками, вещами и его же подарками. Иногда я ухитрялась довести его до такого состояния, что он тут же возвращал мне все трофеи, отправляя их обратно меткими движениями. Марк специально целился так, что очередной блокнот или безделушка ударялись о стену на безопасном, но очень близком расстоянии, но это вызывало поток такого возмущенного визга с моей стороны, что он, пребывая на пике клокочущей ярости, резко разворачивался и уходил от греха подальше, хлопая дверью так, что дрожали стены всего дома. После всего этого я традиционно рыдала в подушку, а он полночи крутил замысловатые акробатические трюки на брусьях и турнике на заднем дворе нашего дома.

— Дети сходят с ума. У них слишком много свободного времени, — лаконично резюмировала ситуацию Валентина Михайловна, во время утреннего кофепития на балконе вместе с мужем.

Я в этот момент сидела на скамейке в оранжерее, заплаканная и растрепанная, и писала Марку, ни много ни мало, прощальное письмо. Никуда деваться я, конечно же, не собиралась, но потрепать ему нервы фразами "После я этого я не вижу смысла с тобой общаться!» «Считай, что я для тебя умерла!" очень уж хотелось.

— Гормоны бурлят! — нежась, как огромный кот на солнце, лениво протянул Виктор Игоревич. — Ты посмотри, Валюша, им уже по шестнадцать, а никто до сих пор ни на танцульки, ни на свидания не бегает, ни с кем не встречается. Все вдвоем и вдвоем.

— Я в Алешенькином возрасте уже не знала, куда от мальчишек деться, они под окнами толпами караулили, — поддаваясь порыву ностальгии, потеплевшим голосом продолжила мысль мужа Валентина Михайловна.

— Вот и я о том же. А я в шестнадцать лет не только знал, откуда берутся птички и цветочки, но уже активно эти самые цветочки топтал… то есть, срывал. Ну, прости, прости, родная, ты же понимаешь, мужицкая природа. И я тебя тогда еще не знал. Я к чему это говорю? Странные они у нас. Вот хоть и не родственники по крови, а странности у них одинаковые. Как говорила моя бабушка — нашла кастрюля крышку! — и глава семьи громко засмеялся, довольный собственной шуткой и красноречием бабушки.

— Мне кажется, они переобщались как-то. Все время вместе, вместе. Это ненормально. Может, Марка в спортивный лагерь отправить? А то мне уже жаль наши снаряды на стадионе, — полушутя предложила Валенька мужу, и тот довольно закивал.

— Да он, дундук, не согласится. Ты вспомни, как он от спортивного интерната отказался! — в голосе Виктора Игоревича послышалась прежняя обида, решение Марка он до сих пор воспринимал как личное предательство. — У меня для Алешки есть интересное предложение, добавил он после небольшой паузы. — Она как-то полегче на подъем, да и пора ей думать, куда идти после школы.

Писать окончание прощального письма Марку мне в ту же секунду перехотелось.

— Какое предложение? — вываливаясь из оранжереи, завопила я, на ходу уничтожая незаконченную записку.

То, что я подслушивала, супругов никак не рассердило, наоборот, дало новый повод для веселья:

— Поднимайся к нам, и я тебе все расскажу. Хотя, у тебя такой хороший слух, может, и так разберемся? — подколол меня Виктор Игоревич.

Заливаясь румянцем, поправляя вечно съезжающие лямки сарафана и пытаясь пригладить непослушные пряди, выбивающиеся из туго завязанного хвостика, я все же поднялась вверх по винтовой лестнице и села рядом с ними в одно из плетеных кресел.

— Послушай. Ты у нас вроде как журналист? — резво начал Виктор Игоревич.

— Я не журналист, — подобная путаница статусов была крайне оскорбительна. — Я — писательница!

— Ну, не важно. Все равно писанина, что одно, что другое.

В эту минуту мне стало безумно стыдно за незаконченное прощальное послание и за испорченный день Марка. Он был сущим ангелом, раз терпел все мои выходки, при этом никогда не позволяя себе издеваться над моим творчеством или подкалывать пренебрежительными замечаниями в стиле "все равно писанина".

— Не суть важно, — беззаботно продолжил Виктор Игоревич. — Хочешь потягаться за грант на обучение в Киеве? Учти, на кону поступление на журналистский факультет без конкурса! — мой псевдо-отец многозначительно приподнял бровь.

В ту самую секунду в голове у меня словно загудел невидимый колокол. Обучение в столице! Мир журналистики, где собираются самые неравнодушные, самые интересные, самые язвительные представители писательской богемы! Какие интересные знакомства, какой круг общения ожидал меня даже не в случае победы, а просто участия в программе!

Это был мой шанс! И я не могла его упустить.

— Что надо делать?

— На три недели ты едешь под Киев в летний лагерь к американцам. Это хоть и волонтеры, но почти наши — этнические украинцы, дети эмигрантов. Они сейчас очень озабочены тем, чтобы привить молодежи нужное мировоззрение. Демократическое! — Виктор Игоревич важно поднял вверх указательный палец.

Мне было плевать на мировоззрение, я знала одно — такой шанс дважды не выпадает, и это тот самый подарок от судьбы, который надо хватать, сразу же, не углубляясь в детали.

— Вот, значит… Три недели ты живешь в лагере, поешь песни, сидишь у костра, разговариваешь на нужные темы, пишешь различные заметки.

— Или рассказы, — опять поправила я.

— Да хоть повести. По результатам смены половину народу отсеют, так что ты уж постарайся… кхе-кхе… в грязь лицом не ударить, — и я едва сдержалась от злобно-раздраженной гримасы, способной выдать мои истинные чувства. Почему-то всякий раз, когда Виктор Игоревич старался меня подбодрить, я чувствовала себя униженной и оскорбленной, совсем как во время его первого визита в наш приют.

— Если пройдешь в финал — тебе будет дано несколько больших заданий на весь учебный год. Дальше сообщаться будете почтой, там же дети со всей Украины. Учти, попасть в этот лагерь — уже большая честь! — на этом месте я даже голову пригнула, чтобы чета Казариных не увидела, как я нервно морщусь при очередном упоминании об их благодетельности. — И уже весной назовут троих лучших. Призер получит не только бесплатное поступление на журфак в самый крутой ВУЗ страны, но еще и хорошие деньги в придачу. Вот повезло тебе, Алешка, в такое время растешь! Американцы сейчас во всю вкладываются в наше образование, и деньгами, и опытом. И студенческие организации внедряют, и самоуправление, в общем, все, как в цивилизованном мире. Лишь бы вы, остолопы, учились, как нормальные люди. Слушай, Валенька, вот бы в наше время так было! — в приступе неискреннего огорчения вздохнул Виктор Игоревич, предпочитая не вспоминать о том, что место в престижном университете было куплено ему заранее. — Так что, думаю, тебе понравится! Чего еще? В принципе, метить только на призера тебе не обязательно, второе и третье места получают хорошие льготы при поступлении, один экзамен сдают всего, вместо положенных четырех. Но ты же понимаешь — цели всегда надо ставить глобальные! Учись у папки! — и он опять хохотнул, потрепав меня по волосам.

Стараясь подавить дрожь отвращения от его псевдо-заботливого жеста, я аккуратно увернулась от дальнейший выражений отеческой любви, после чего задал следующий, самый главный вопрос:

— Когда надо ехать?

— О! Вот я же говорил, Алешка — наш человек! Партия сказала "надо", народ ответил «есть!»… ммм… В смысле — всегда готова! Да что ж это я все с совковыми лозунгами, дурацкая привычка… Ты смотри мне там, говори, что в нашей семье с детства уважали личность и свободное выражение прав каждого человека! А то чего доброго, наболтаешь, чего не следует… Выезжать надо на следующей неделе, я пока документы подам на твое участие. Думаю, мы успеем застолбить тебе местечко, новость же свежая, только с пылу-жару!

Но я больше не слушала Виктора Игоревича. Перед глазами вдруг ярко вспыхнуло воспоминание: Марк, ни секунды ни колеблясь, отказывается от поездки в столицу, заявляя, что Киев — это слишком далеко от меня. А я так же, сразу, без раздумий сказала "да". Честно ли это по отношению к моему другу?

Следующие несколько дней я практически не спала, ни с кем не общалась и только сидела в своей комнате, пытаясь навести порядок в мыслях. Но получалось это у меня из рук вон плохо. Я убеждала себя, что это всего лишь три недели — всего лишь? Да мы не расставались на такой долгий срок с самого момента знакомства! Что если не ухвачусь за эту возможность, то съем себя заживо. Что самый главный приз мне, конечно, не светит, но если удастся пройти в ВУЗ хотя бы на льготных условиях, то уехать мы сможем с Марком вдвоем. Его уже звали в столицу, и он сможет поступать в свой юридический именно туда.

К концу недели Виктор Игоревич подтвердил мое участие в программе и назвал конкретную дату выезда, от чего я пришла в неописуемое возбуждение вперемешку с ужасом. Времени на сборы почти не оставалось: отправляться в лагерь надо было послезавтра, а Марк еще ничего не знал. Спешно перекладывая с места на место свои вещи в попытках решить, что же брать с собой в поездку, я тянула до последнего с этой новостью. Я очень боялась, что он будет против и в то же самое время убеждала себя, что такого просто не может быть. Когда Марк обо всем узнает, он обязательно поймет меня и поддержит.

Но все получилось совсем наоборот и мои худшие подозрения полностью оправдались.

— Нет. Конечно же, нет. Ты никуда не поедешь, — таким был его ответ. — Это глупые идеологические сборы, и писать тебя заставят о таком, что завоешь в первый же день. А писателем, Алеша, можно быть без участия во всех этих глупых программах. Надо просто брать ручку, бумагу и писать. И отсылать свои рукописи в разные издательства. А не просиживать у костра с непонятными иностранцами. Еще неизвестно, какие у них на самом деле намерения. Это, между прочим, в лесу будет, и вокруг — никого больше из взрослых. Ты вообще, соображаешь, во что тебя отец пытается втянуть?

Если бы не последняя фраза, я, наверное, послушалась бы его. Но этими своими "намерениями", Марк будто по лицу меня ударил. Я пошла на принцип и заявила, что поеду, даже если всю дорогу до Киева мне будут камни с неба под ноги падать. Плевать! Я поеду, и пусть он даже свяжет меня, я перегрызу веревку зубами, и никто меня не остановит.

Эта наша ссора была самой громкой. В два часа ночи мы с Марком орали друг на друга так, что эхо наших голосов разлеталось в открытые окна по всей округе, заставляя соседей в домах напротив вскакивать, зажигать свет в спальнях и звонить Виктору Игоревичу с гневными требованиями прекратить этот спектакль.

Глава семейства вмешался в происходящее немедленно и категорично. Ворвавшись в комнату к сыну, он буквально за пару минут привычно размазал нас по стене, обозвав Марка диктатором и душителем свободы, а меня — психованной неблагодарной истеричкой.

— Ты! — он ткнул пальцем в мою сторону — Чтобы к полудню собрала свои вещи, за тобой приедет машина, и чтобы без фокусов мне! А ты! — обличительный перст указал на сына — Быстро заткнул рот и убрал свои деспотичные замашки куда подальше! Только попробуй выкинуть мне какой-то фокус — пожалеешь! И вообще — лучше бы тебе свалить из дому на это время подобру-поздорову! В кино сходи, с девчонками познакомься! Что ты… Как гомосек какой-то!

Я, еле держась на ногах, прислонилась к стене, не помня себя от злости и обиды — на Марка, оскорбившего меня одной мыслью о том, что я могу допустить в отношении себя поползновения каких-то непонятных людей из-за океана. На Виктора Игоревича, откровенно унижавшего сына у меня на глазах. На себя саму, окончательно запутавшуюся в собственных желаниях. На вредных соседей, которым не спалось якобы из-за наших криков — хотели бы спать, так спали бы! Мне захотелось привычно поплакать на груди у Марка, но сейчас он стоял напротив — отстраненный, чужой, бледный от злости на отца и, очевидно, на меня.

Я развернулась и, пытаясь не слишком громко всхлипывать, побежала к себе, на ходу утирая слезы. До утра я привычно прорыдала подушку, а с первыми лучами солнца принялась складывать чемодан. Внезапно я услышала, как громко хлопнула входная дверь. Из окна своей комнаты я увидела Марка, решительно шагающего к большим железным воротам. На плечах у него был большой рюкзак, набитый всякой всячиной. Очевидно, он решил последовать совету Виктора Игоревича и уйти в город на весь день.

Черт. Ну и черт с ним.

В полдень я уехала, так и не попрощавшись с самым важным для меня человеком. Впервые нам предстояло не видеться так долго.

Глава 8. Выбор

Марк был прав. Я взвыла в первый же день в лагере.

Пока мы ехали к месту назначения, меня сморил нездоровый сон — сказалось все напряжение последней недели. Когда же я, наконец, проснулась по прибытии, то долго не могла понять, где нахожусь, кто все эти незнакомцы, почему вокруг лес, и что за палаточное селение раскинулось под радостно реющим на ветру национальным флагом.

Меня приняли с распростертыми объятиями совершенно незнакомые люди, все они светились от радости и счастья меня видеть. Их улыбки были широки и неискренни, речи они произносили пафосные и пустые, а на каждую их фразу полагалось реагировать восторженными аплодисментами. Спать я должна была в большом шатре-палатке с девятью другими девочками (две палатки мальчиков были поставлены напротив нашей) обеды и завтраки нам готовили в полевой кухне, а душ был деревянный и по расписанию.

Первые три ночи я тихо проплакала, вспоминая вид ночного неба из окна моей спальни и с ужасом подсчитывая количество дней, оставшихся мне в этом патриотическом аду. А потом, незаметно для себя, я втянулась. Наши заокеанские патроны, несмотря на показную доброжелательность, были настроены решительно и не собирались давать детям возможности скучать или праздно шататься. Когда истек период "акклиматизации", нам на головы посыпались различные задания, странные и веселые, подчас непонятные и, в то же время, занимательно-интересные. Мы соревновались в играх, наподобие нашей "Зарницы", разыгрывали исторические баталии, каждый вечер у костра проводился интереснейший дискуссионный клуб, по результатам которого к следующему утру писали очерки и заметки.

К собственному удивлению, я обнаружила, что ответ на вопрос "Есть ли жизнь без Марка?" оказался утвердительным. Жизнь была неполноценной, конечно, но, все же, не такой невыносимой, как мне изначально казалось. К середине смены я обзавелась новыми приятелями, с которыми, может, и не было особой душевной близости, но пережитые вместе приключения сплотили нас. Я понимала, что это ненадолго, но, все равно, было здорово чувствовать себя частью одной большой команды, со своими традициями, правилами и порядками. Ну а к концу третьей недели у нас даже слезы на глаза наворачивались при мысли о скором расставании.

В последнее утро в лагере, мы взволнованно гудели, подписывая друг другу фотографии с пожеланиями, обменивались адресами и домашними телефонами, обнимались, братались и клялись обязательно встретиться здесь же, через год. Всем нам встретиться, конечно, было не суждено — из двадцати трех детей для участия в программе кураторы отобрали только восемь, но это не останавливало нас. Несмотря на результаты, абсолютно все жильцы нашего лагеря надеялись снова приехать сюда и еще раз пережить это волнующее ощущение единства. Правильно преподнесенная идея была способна сплотить даже самых разных людей и, почувствовав себя частью одной большой семьи, вкусив волнующий командный дух, мы стремились испытать это ощущение снова и снова.

В день отъезда стояло замечательное, свежее, чистое и прозрачное августовское утро. Легкое дыхание осени уже чувствовалось в воздухе, хрустальная прохлада разливалась по окрестностям вперемешку с упоительными лесными запахами. Я вся дрожала от счастья и радостного предвкушения. Домой! Домой! Скоро я увижу Марка и расскажу ему, как прекрасно все получилось. Он поймет, что не стоит бояться моих недолгих отлучек. Без расставаний не было бы встреч, и даже несмотря на первоначальное уныние, какой бесценный опыт я получила!

К тому же, я вошла в восьмерку сильнейших, так что мое возвращение было овеяно азартом победы, стремлением бороться и воплощать в жизнь самые смелые планы. В небольшой характеристике-резюме по результатам смены, выданной нашими заокеанскими патронами, значилось, что «Алексии Подбельской присущи задатки репортера и аналитика, высокая скорость обработки информации и необходимый уровень стрессоустойчивости». А вот останься я дома, то никогда бы не узнала о том, какая я, оказывается, такая конкурентная и активная личность. Нет, определенно, в этот раз он точно меня поймет и поддержит. Марк не способен специально причинить мне боль или нарочно закрыть пути к творческому развитию. Ведь он всегда знал, насколько это важно для меня.

На волне восторга и радости я даже не обеспокоилась, когда за мной одной не пришла машина. Всех проблем-то, ну задерживается водитель, в такой прекрасный день не может случиться ничего плохого. Все будет наилучшим образом, не стоит волноваться по пустякам.

Однако по мере того, как постепенно разъезжались однокашники, мой лучистый оптимизм неумолимо гас. Мобильные телефоны в то время могли позволить себе только политики и мафиози, так что позвонить домой мне было неоткуда. В единственном телефонном разговоре (нас специально возили на ближайшую почту в населенный пункт за несколько десятков километров) я четко сообщила Виктору Игоревичу дату прибытия — двадцать восьмое августа. С Марком мне пообщаться не удалось — его не было дома. Но мой почти-отец клятвенно обещал, что в назначенное время за мной приедут.

И вот — никого и ничего нет. Чувствуя, как от напряжения начинают стучать зубы, я по прежнему отказывалась верить в то, что обо мне забыли и продолжала надеяться на запоздалое, но героическое явление нашего водителя.

— Алеш, может, все-таки поедешь со мной? Нам хоть в одну сторону, а потом позвонишь домой от меня, скажешь, где находишься, и тебя заберут! — предложила Настя, моя соседка по палатке, которая проживала в небольшом городке в соседней области.

Я беспомощно оглянулась. Чуда не произошло. Наставники-волонтеры сворачивали кемпинг, закачивая последние сборы, и собирались выезжать сами. Они тоже звали меня с собой до Киева, но я разумно рассудила, что если уж и ехать, то на юго-восток, в родном направлении. Буду хоть в сторону дома двигаться.

Автомобиль вез нас по живописнейшим местам, легкий ветерок гулял по салону, заполненному музыкой и бойким щебетом подруги о том, какое непременно прекрасное будущее ждет нас, и через год мы непременно встретимся в столице уже студентками-первокурсницами. А я могла лишь рассеянно кивать в знак согласия, в то время как мысленно была очень далеко.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Что случилось? Почему за мной не приехали? Может быть, Виктор Игоревич запоздало вспомнил о роли любящего отца и решил выгнать меня из дома за то, что я обидела его сына, уехав на три недели, несмотря на категоричный протест Марка? Мысль эта была достаточно нелепой (кто, как не солнцеликий папочка настойчиво выпихивал меня из дому для участия в программе), но в сравнении с последующими догадками — очень и очень позитивная.

Чем дольше мы ехали, тем больше жутких картин рождалось в моем воображении. Может быть, зверские бандиты-рекетиры напали на наш коттеджный поселок и всех разорили-зарезали-повесили? Вдруг случилось что-то непоправимо страшное? Вдруг Марк нуждается в помощи, ему плохо, а я здесь сижу с бутербродом в одной руке, пакетиком сока в другой и радужными планам на будущее в придачу!

Поэтому, когда мы, наконец, доехали к дому Насти, я, пребывала в таком издерганном состоянии, что не смогла по достоинству оценить даже радушный прием ее родителей. Несмотря на то, что мы видели друг друга в первый раз, эти люди почему-то прониклись моей проблемой, но их попытки помочь, теплые утешительные объятия, от которых я проворнейшим образом уворачивалась, раздражали меня, заставляя скрежетать зубами, лишь бы сдержать свирепый крик «Не трогайте меня!»

— Где у вас телефон? — наконец, смогла выдавить я из себя, беспомощно шаря взглядом по углам незнакомой квартиры.

— В гостиной, деточка, да не волнуйся ты так! Сейчас мы все решим, позвоним и узна… — хозяйка дома, осеклась на полуслове, потому что я, с неожиданной проворностью, растолкав ее и мужа, в два прыжка пробралась к аппарату и начала набирать наш домашний номер.

Ничего. Глухо. Только длинные монотонные гудки, без ответа, без надежды. Трясущимися руками я положила трубку. В том, что случилось что-то ужасное, я уже не сомневалась. Не могла же вся семья Казариных вот так просто взять и испариться.

Дальнейшие уговоры родителей Насти успокоиться-покушать-передохнуть с дороги, пока водитель съездит ко мне домой (детей из бедных семей в нашем "простом" лагере, по иронии судьбы, конечно же, не было), и выяснит, что же произошло, не возымели на меня ни отрезвляющего, ни успокоительного воздействия. Нет, мне нужно было ехать немедленно, не теряя ни секунды. Я даже не соглашалась выждать пару часов, пока водитель отдохнет, заправит машину и повезет меня дальше.

Внимание этой семьи стало меня утомлять, я вообще пожалела, что открылась им. Дорогая была каждая секунда, каждое мгновение, но они не понимали этого, приводя разумные аргументы, с которыми я не могла поспорить, но сердцем чувствовала — у меня нет времени на ожидание. Поэтому, пользуясь случаем, пока Настя принимала ванную после долгого путешествия, ее мать хлопотала на кухне, а чрезмерно навязчивый отец вышел сделать еще один звонок, который, по его мнению должен был мне как-то помочь, я быстро схватила свой увесистый чемодан (в ту секунду он показался мне легким, как пушинка) и сбежала от них.

Заботливое семейство, пораженное таким странным поступком, что-то кричало мне из открытого окна, призывая образумиться и подождать. Вернуться и убить их за такую гипертрофированную опеку мне помешала только безумно стучащая в висках кровь и желание побыстрее добраться домой.

Все маленькие городки похожи друг на друга и хороши своей простотой и компактностью. Достаточно было свернуть за пару поворотов, пройти квартал-другой, и вот она, трасса, по которой можно уехать из города. Мне повезло и не повезло одновременно: я быстро нашла нужную дорогу, но спутником моим кроме чемодана, у которого, по законам подлости, отлетело одно колесико, стал еще и надвигающийся дождь.

Что делать мне, шестнадцатилетней, на междугородней трассе без опыта подобных поездок, с минимумом денег, я не сомневалась. Надо было просто ехать. Поэтому, забыв обо всех маньяках и извращенцах вместе взятых, я подняла руку и стала тормозить попутки.

Вид одинокой девочки-подростка на обочине дороги не должен был вызвать подозрения и страх "ограбят-убьют-изувечат" у проезжающих водителей. Но в то время люди привыкли предполагать худшее. Очевидно, призраки несуществующих приятелей бандитской наружности, отсиживающихся в кустах, пока я в роли наживки торможу авто доверчивых граждан, заставляли все машины проноситься мимо.

Дождь все усиливался. У чемодана отвалилось второе колесо.

Но я не сдавалась. Не хотят брать в машину — не надо. Я решила идти пешком, лишь бы каждую секунду быть на шаг ближе к дому. Так что, когда меня подобрала большая грузовая фура, я прошла уже километров десять, вымокла до нитки, а чемодан тащила за собой на поясе от платья, потому что в руках нести его было тяжело, а ехать по размокшей грязи на двух колесиках вместо четырех он категорически отказывался.

— Да что же это такое! Ты что здесь делаешь в таком виде! — возмутился добродушно-домашнего вида дальнобойщик с пышными усами и в клетчатой рубашке.

— Мне домой. Мне срочно домой, — только и повторяла я, стуча зубами о крышку термоса, из которой он поил меня горячим чаем.

Постепенно я согрелась и успокоилась. В кабине, похожей на небольшую комнату, было замечательно тепло и уютно. Возле огромного водительского кресла находилось еще одно, рассчитанное на двух крупных ездоков, а для меня одной получался просто небольшой диванчик. Немного над нами, на так называемом втором ярусе располагалось "отсыпное место", зашторенное домашнего вида занавесочкой в цветочек.

— С напарником чередуемся. Все время в дороге. Живем в дороге, едим в дороге, спим тоже в дороге, — улыбнулся мой неожиданный спаситель.

— А где он сейчас? Ваш напарник? — боязливо оглянулась я, каждую секунду ожидая увидеть недовольное пробуждением лицо второго водителя.

— Напарник дома, с женой обжимается, — захохотал водитель и тут же осекся. — Ой, что же это я… Ну ты прости, деточка, одичал совсем. С одними мужиками общаюсь, сама понимаешь. Оно как получилось? Мы вчера из рейса вернулись, а мне шабашка подвернулась, я его и отпустил. Думал, быстренько смотаюсь… А тут как налетело! Думал и не выберусь!

— Что налетело? — не поняла я.

— Буря! Настоящий смерч, как в фильмах американских показывают. Как перед концом света выло! Мне пришлось на обочине заночевать, потому что лило, как из ведра. Громыхало так, думал, оглохну! С юга все пришло, вот ты посмотри, каких тут дел натворило. Гляди — сколько веток и деревьев выворотило-обломало. Сейчас в город приедем, еще не того насмотришься.

"Буря!" — скользнула в голове догадка. "Может быть, в этом все дело? Может, оборвались и линии электропередач, поэтому телефон не отвечает? Но почему же тогда за мной не приехали? Неужели стихия была такой сильной, что деревьями перекрыло выезды и въезды из города?"

От воображаемой картины: Виктор Игоревич лично расчищает завалы на дорогах, пытаясь выпустить автомобиль, который должен привезти меня в отчий дом, мне стало смешно. Я немного успокоилась, и остаток пути мы проехали, весело болтая с водителем.

— Не-не. Никаких «высадите на остановке»! Я тебя до дома довезу, бедовая ты голова! Я с ума чуть не сошел, когда увидел тебя на обочине! Ты что? Вижу: еле ползет, несчастное такое, худое, чемодан тащит. Решил уже, что ограбили или чего похуже. У меня дочка твоего возраста, как подумал, что это и она могла бы… Да тьфу на тебя! Куда только родители твои смотрят?

Мне тоже было интересно, куда смотрели мои приемные родители.

Когда поздним вечером мы подъезжали к нашему коттеджному поселку, яркие фонари привычно не встречали нас. Зато в окнах домов мерцали танцующие огоньки — не иначе баловни судьбы жгли свечи, стихия лишила их электричества так же, как и простых обывателей. Дождь не утихал ни на минуту, теперь к нему присоединился еще и ветер с подвыванием. Но когда, сквозь залитое водой стекло я увидела наш с Марком дом, тускло освещенный изнутри, сердце опять сжалось, на глазах выступили слезы, и я чуть не выпрыгнула из машины на ходу.

— Куда ты! Куда ты, дурочка! — сердито закричал на меня водитель.

— Я… Домой… Вы не понимаете… — прижав руку к горлу, потому что говорить было тяжело, лепетала я.

Доехав по размытой дороге до самых ворот, мой добрый попутчик собрался лично сопроводить меня до парадного входа, но я отказалась. Чего доброго, склонный к крайностям Виктор Игоревич примет моего спасителя за грабителя, устроит скандал и испортит обо мне все впечатление. Нет уж. Пусть лучше в глазах доброго попутчика я останусь приличной девушкой, хоть и — по его же выражению — с кукушечкой в голове.