Помоги проекту - поделись книгой:
Но преступники успели скрыться. На суд они не явились, а посему были осуждены заочно. Причем маркиза де Сада признали инициатором всего произошедшего.
11 июля был проведен обыск в замке Лакост, но виновных не оказалось и там. И тогда было принято решение провести казнь заочно. В результате 12 сентября 1772 года соломенные чучела маркиза де Сада и Латура были сожжены на площади Проповедников в Экс-ан-Провансе.
Казнили Сада символически – точно так же он убивал только в воображении.
Кстати сказать, Анн-Проспер последовала за маркизом в бегство. Правда, уже 2 октября 1772 года она возвратилась в Лакост к своей сестре. И тем не менее решение маркиза взять с собой Анн-Проспер оказалось роковым, ибо с тех пор могущественная мадам де Монтрей, не простившая зятю того, что он обесчестил ее вторую дочь (да и всю семью вместе с ней), стала его не просто противником, а заклятым врагом, готовым на все, чтобы отомстить.
А 27 октября маркиз де Сад приехал в Шамбери (Савойя) и остановился в постоялом дворе «Золотое яблоко».
Там он называл себя графом де Мазаном, но его истинное имя едва ли осталось неизвестным. Да и обнаружить его местопребывание не представляло никакого труда.
В конечном итоге 8 декабря 1772 года по приказу герцога Карла-Эммануила III Савойского[13] маркиз де Сад вместе с Арманом Латуром были арестованы. Для этого дом, где они находились, окружили солдаты. Застигнутый врасплох, маркиз де Сад не оказал сопротивления и без слов сдал находившееся при нем оружие: шпагу и два пистолета.
На другое утро его доставили в замок Миолан, в Сен-Пьер-д’Албиньи, расположенный на вершине высокого холма над долиной Изера.
Де Сада поместили в камеру, откуда открывался великолепный вид на Альпийские горы, после чего его оставили наедине со своими собственными мыслями.
Отметим, что и здесь не стоит думать, что маркиза бросили в страшную темницу. Пищу ему доставлял прямо в камеру местный трактирщик. Он же приносил дрова, свечи, а также доставил мебель и другие необходимые предметы: деревянную кровать, стол, зеленое покрывало на стол, кувшин для воды, белую фарфоровую раковину, зеркало, чашку и тарелку, ночной горшок, стакан, три матраса, комод, восемнадцать полотенец, две простыни и т. д.
Его не обвиняли ни в каком преступлении, и никто даже не собирался выслушать его. С одной стороны, здесь он находился вне пределов досягаемости французского законодательства. Но, с другой стороны, никакого публичного скандала и выдачи иностранному государству никому в Савойе допускать не хотелось: и так называемый «граф де Мазан» мог оставаться в заточении в Миолане до бесконечности, а потом вообще исчезнуть из памяти современников.
Побег из тюрьмы
Понимая все это, в ночь с 30 апреля на 1 мая 1773 года маркиз де Сад все же решился на побег из Миоланской крепости вместе со своим лакеем Арманом Латуром и еще одним заключенным, Франсуа де Сонжи, бароном де л’Алле.
Последний был опытным и, как бы сейчас сказали, профессиональным преступником-рецидивистом. В тюрьму он попал за ряд преступлений, и его послужной список включал даже попытку убийства и призыв к тюремному бунту. Он считался азартным игроком и отлично владел шпагой. Познакомились маркиз и барон в тюремном дворе, где заключенные проводили дневное время и имели возможность разговаривать друг с другом.
Подчеркнем, что маркиз де Сад в Миолане имел право бродить по подземелью замка, но в сопровождении офицера, который не должен был спускать с него глаз. Плюс он получил в бесплатное пользование столовую, а также вполне хорошо общался с господином Дюкло, лейтенантом крепости, который охотно поддерживал отношения с ним. А этот самый Дюкло имел квартиру в непосредственной близости от столовой, в которой окно имело решетку. А вот в квартире лейтенанта решетки не было, и окно там, выходя на заднюю часть крепости, находилось не на очень большой высоте.
Однажды вечером маркиз де Сад, Латур и барон де л’Алле ужинали. Потом, примерно в восемь вечера, повар захотел спросить, что им подать еще, но не нашел своих «клиентов» и посчитал, что они удалились по своим комнатам, как обычно. На самом деле, Латур, по-прежнему остававшийся лакеем своего хозяина, зажег свечи в комнате маркиза де Сада, чтобы все думали, что он там с бароном. Но потом комната оказалась закрытой, и все подумали, что заключенные играют в карты, как это бывало довольно часто. В три часа ночи имело место то же самое, но из-за двери, когда в нее постучали, не доносилось ни звука. Тогда дверь взломали и увидели, что комната пуста. На столе лишь лежали два письма с извинениями за неудобства, причиненные побегом.
Оказалось, что маркиз де Сад и барон де л’Алле спрятались в столовой. Потом они перебрались в соседнюю квартиру лейтенанта Дюкло. А там через окно – на свободу. Внизу их уже поджидал местный житель, которого подкупила Рене-Пелажи, в течение уже нескольких дней находившаяся в окрестностях Миолана. Ну а он помог беглецам добраться до французской границы.
Продолжительность этого заключения составила четыре месяца и двадцать дней.
Новый король, новые времена
10 мая 1774 года умер король Людовик XV, имевший прозвище «Возлюбленный» (Le Bien Aimé).
В последние годы его правления многое в стране изменилось. В 1764 году умерла его фаворитка маркиза де Помпадур, и ее место заняла новая любовница – Мария-Жанна Бекю (по мужу – графиня Дюбарри). Она между делом провела на место главы французской дипломатии Этьена-Франсуа де Шуазеля герцога д’Эгийона, его полную противоположность.
Отличавшийся повышенной любвеобильностью Людовик XV умер от оспы, заразившись ею от очередной молодой девушки, присланной ему графиней Дюбарри.
После этого место на троне занял 20-летний Людовик XVI, внук Людовика XV, единственный выживший сын дофина Луи-Фердинанда (он умер в 1765 году) и Марии-Жозефы Саксонской.
Людовик XVI был человеком доброго сердца и нерешительного характера. Кстати, дед не любил его за презрение к графине Дюбарри и держал подальше от государственных дел. При этом он сумел, несмотря на придворный разврат, сохранить чистоту нравов, простоту и отвращение к чрезмерной роскоши.
Что же касается маркиза де Сада, то он в течение всего 1774 года находится в замке Лакост: он вынужден был соблюдать крайнюю осторожность, ибо над ним постоянно висела угроза ареста.
Впрочем, «крайняя осторожность» – это не о нашем герое. Уже весной следующего года его обвинили в похищении и совращении трех девушек, что еще более осложнило его положение. А 11 мая 1775 года некая Анна Саблонньер, по прозвищу Нанон, служившая в замке Лакост горничной, оказалась беременной от маркиза и родила в местечке Куртезон дочь, которая, однако, не прожила и четырех месяцев. Вслед за этим неугомонный маркиз под именем графа де Мазана отправился путешествовать по Италии.
Как ни странно, жена вскоре приехала к нему. Она решила не бросать его в трудные времена, но тот, кто думает, что он почувствовал к ней за это признательность, явно ошибается.
Обратно в Лакост маркиз де Сад вернулся лишь в ноябре 1776 года. Но при этом он не изменился и вновь, все с тем же цинизмом, принялся вести жизнь типичного эгоиста и развратника, каких, впрочем, во Франции тех времен (и это стоит подчеркнуть еще раз) было великое множество.
14 января 1777 года в Париже умерла мать маркиза де Сада Мария-Элеонора (урожденная де Майе-Брезе). Она умерла в возрасте шестидесяти четырех лет, в монастыре, куда удалилась еще при жизни своего мужа.
А через три дня после этого отец Катрин Трийе, которая имела прозвище Жюстина и работала в Лакосте служанкой, с громкими криками потребовал вернуть ему его дочь и выстрелил в маркиза де Сада из пистолета, но промахнулся. В это время маркиз еще не знал о смерти матери.
Договор о найме девушки на работу он заключил с ее матерью. Но 17 января вдруг заявился ее отец и громогласно объявил, что пришел вызволить свою «несчастную дочурку» из отвратительного места, которое ему бесстыдно выдали за приличный дом.
Подобным образом с маркизом еще никто раньше не разговаривал, и он заявил, что не может отпустить девушку до тех пор, пока она не отработает положенный срок, и пока ей не найдут замены для работы по кухне.
Оказалось, что кто-то из прислуги, отработав некоторое время в Лакосте, рассказал, что хозяин дома предлагает слугам деньги за то, чтобы они соглашались удовлетворять его самые низменные сексуальные прихоти. Естественно, маркиз де Сад все отрицал, но отец Катрин схватил дочь за руку и потащил ее к воротам замка. Маркиз попытался их остановить, но разъяренный мужчина выхватил пистолет и выстрелил. Пуля пролетела в двух дюймах от груди маркиза. А Трийе, грязно ругаясь, удалился, уведя с собой плачущую дочь.
В результате маркиз де Сад узнал о смерти матери лишь 8 февраля, прибыв в Париж.
А 13 февраля 1777 года его вновь арестовали. Дело в том, что над ним продолжало висеть старое обвинение провансальского суда, и новые власти решили разобраться с этим.
И, конечно же, тут не обошлось без «происков» его тещи, мадам Кордье де Лонэ де Монтрей, которая сыграла в его судьбе поистине роковую роль, приложив все усилия, чтобы обладавший «странным» нравом зять как можно больше времени провел за решеткой. На самом деле, когда ее дочь и внуки получили титул де Садов (как мы уже говорили, один из древнейших во Франции), она сочла, что теперь предпочтительнее видеть зятя в заключении, чем продолжать терпеть его выходки.
В конце февраля 1777 года маркиз де Сад написал теще: «Из всех возможных обличий, которые могут принять месть и жестокость, вы поистине выбрали самое ужасное. Именно тот самый момент, когда я прибыл в Париж, чтобы попрощаться с умирающей матерью, с единственной мыслью о том, чтобы увидеть ее и обнять в последний раз, если она еще жива, или оплакать ее, если нет, вы избрали для того, чтобы снова сделать меня вашей жертвой! Увы! Я спрашивал вас в своем первом письме, найду ли я в вас вторую мать или тирана, но вы не менее трех раз оставляли меня без всяких сомнений в отношении вашего ответа! Значит, именно таким образом вы платите мне за то, что я утирал ваши слезы, когда вы потеряли отца, которым вы так дорожили? И разве вы не узнали в тот тяжелый час, что мое сердце так же чувствительно к вашему горю, как если бы это было мое собственное? <…>
Когда меня забирали, мне сообщили, что делают это лишь для того, чтобы ускорить мое дело, и поэтому мое заключение под стражу является необходимым. Но, откровенно говоря, неужели вы верите, что меня можно одурачить подобными разговорами? <…>
Разве не становится очевидным, что вы стремитесь к моему полному уничтожению, но не оправданию? <…>
Положение мое ужасно. Никогда еще – и вам об этом известно – ни моя кровь, ни мой рассудок не могли вынести заточения. Когда я находился в гораздо менее строгой изоляции – о чем вам также известно, – я рисковал своей жизнью, чтобы избавиться от этого рабства. Здесь у меня нет такой возможности, но у меня все еще остается то единственное средство, которого никто в мире не может меня лишить, и я воспользуюсь им в полной мере.
Из глубины своей могилы мать подает мне знак: я будто вижу, как она снова раскрывает мне свои объятия и призывает меня укрыться на ее груди в той единственной обители, которая у меня еще осталась. То, что я последую за ней так быстро, доставит мне утешение, и в качестве последней милости я прошу вас, мадам, чтобы меня похоронили рядом с ней.
Лишь одно сдерживает меня; я признаю, что это слабость, но должен раскрыться перед вами. Я бы хотел увидеть своих детей. Ибо я получил такое наслаждение, когда после встречи с вами смог повидаться с ними и сжать их в своих объятиях. Мои самые недавние несчастья не успокоили это желание, и, по всей вероятности, я унесу его с собой в могилу. Я вверяю их вашей заботе, мадам. Пусть даже вы ненавидели их отца, по крайней мере, любите их самих. Обеспечьте им образование, которое, если это возможно, сохранит их от тех несчастий, к которым привело отсутствие внимания к моему собственному воспитанию. Если бы они знали о моей печальной участи, их души, созданные по образцу нежной души их матери, заставили бы их пасть перед вами на колени, и их невинные руки, воздетые в мольбе, вне сомнения, поколебали бы вашу непреклонность. Этот утешительный образ порожден моей к ним любовью, но он никоим образом не может повлиять на ход событий, и я спешу разрушить его из страха, что он может смягчить мое сердце в то время, когда мне более всего нужна стойкость».
Ответа от мадам Кордье де Лонэ де Монтрей не последовало, а дальше события разворачивались следующим образом. В мае 1778 года король Людовик XVI позволил маркизу де Саду подать кассационную жалобу на приговор суда от 3 сентября 1772 года. По закону пересмотр дела был невозможен, но король лично повелел допустить это. В результате маркиз де Сад, сопровождаемый инспектором Марэ, прибыл в Экс-ан-Прованс. Там он вновь предстал перед высшим судом, и его защитником в этом деле выступил господин Жозеф-Жером Симеон. Его усилиями обвинение в отравлении было отвергнуто, но зато осталось обвинение в крайней степени разврата.
После этого маркиз де Сад в сопровождении полицейского эскорта был отправлен из Экса в Венсеннский замок – тот самый, что и сейчас находится на юго-востоке Парижа, тот самый, что печально «прославился» в марте 1804 года расстрелом по приказу Наполеона ни в чем не повинного герцога Энгиенского.
Однако по дороге маркизу удалось бежать, и 18 июля 1778 года он прибыл в Лакост. Но скрываться там долго у него не получилось: уже 26 августа Луи Марэ нашел маркиза и вновь взял его под стражу.
Заключение в Венсеннском замке
Таким образом, 7 сентября 1778 года маркиз де Сад вновь прибыл в Венсеннский замок.
Там, страдая от строгих порядков, он впал в настоящий психоз и принялся отправлять жене одно письмо за другим. В одном из них он писал:
«О, мой дорогой друг! Когда же изменится мое ужасное положение? Когда же, Бога ради, меня выпустят из этой гробницы, в которой я заживо похоронен? Нет ничего страшнее моей участи! Нет слов, чтобы описать все те мучения, которые я испытываю, передать то состояние тревоги, которое меня изводит, и страдания, снедающие меня! Здесь мое утешение – лишь собственные стенания и плач, но их никто не слышит… Где то время, когда их делил со мной мой дорогой друг? Сегодня у меня нет больше никого; кажется, что вся природа умерла для меня! Кто знает, получаете ли вы вообще мои письма?»
У маркиза складывалось впечатление, что его письма не доходят до Рене-Пелажи, а ему самому позволяют писать лишь для того, чтобы посмеяться над его горем или посмотреть, что происходит у него в голове.
В результате он жаловался жене:
«Они должны прекрасно понимать, что те суровые меры, которые применяются в моем отношении, способны лишь расстроить мой мозг и в результате ни к чему не приведут (при условии, что мне собираются сохранить жизнь), кроме величайшей болезни. Ибо я совершенно уверен, что не смогу продержаться здесь и месяца, чтобы не сойти с ума: чего, вероятно, они и добиваются».
Он умолял Рене-Пелажи в письме от 6 марта 1777 года:
«Состояние мое ужасно до крайности, и если бы вы только могли полностью его осознать, ваше сердце, без сомнения, исполнилось бы жалостью ко мне. Нет у меня и никаких сомнений в отношении того, что они предпринимают все возможные усилия, чтобы нас разлучить: для меня это было бы последним ударом, которого я бы не пережил, и в этом вы можете быть уверены. Я заклинаю вас воспротивиться этому со всеми силами, которые в вашей власти, и понять, что первыми жертвами таких усилий станут наши дети: не бывало еще, чтобы дети были счастливы, когда нет согласия меж их родителями. Мой дорогой друг, вы – все, что у меня осталось на земле: отец, мать, сестра, жена, друг, все они воплотились в вас. У меня нет никого, кроме вас: не покидайте меня, умоляю, пусть не от вас я получу этот последний удар судьбы».
В том же письме он просил жену сделать все возможное, чтобы как можно быстрее вызволить его из заключения:
«Вызволите меня отсюда, мой добрый друг, вызволите меня, умоляю, ибо чувствую, что с каждым днем еще больше приближаюсь к смерти. Не знаю, почему они поступили настолько варварским образом, что отказали мне в просьбе иметь походную кровать: это была бы с их стороны совсем малая любезность, которая, по крайней мере, принесла бы мне некоторое облегчение и позволила бы забыть о своих несчастиях на несколько часов каждую ночь. Но, по крайней мере, немедленно пошлите мне простыни, умоляю. Прощайте, мой дорогой друг, любите меня так же, как я страдаю, – это все, о чем я вас прошу, и верьте, что я нахожусь на пике своего отчаяния».
И все же некоторые письма от Рене-Пелажи доходили до маркиза де Сада, и они доставляли ему подлинную радость. И после этого он с новыми силами принимался за письма к ней. Вот, например, его письмо от 18 апреля 1777 года:
«Совершенно верно сказано, мой дорогой друг, что замки, возведенные в таком положении, как мое, покоятся лишь на песке, и что все идеи, возникающие в мозгу, – лишь иллюзии, которые рассыпаются в прах, как только родятся. Из шести комбинаций, все из которых я вычислил сам, и на которых я основывал надежду на некоторое прояснение в ближайшем будущем, благодарение Богу, не остается ни одной, и ваше письмо от апреля заставило их исчезнуть подобно тому, как лучи солнца рассеивают утреннюю дымку. Верно, что, с другой стороны, я действительно нашел в том же самом письме утешительную фразу, говорящую мне, что я могу быть вполне уверен, что я не останусь здесь ни одной минуты дольше необходимого срока. Я не знаю ничего на земле, что вселяло бы такую же надежду, как эта фраза, поэтому, если мне необходимо провести здесь еще шесть месяцев, шесть месяцев я и проведу.
Это мило, и, поистине, те, кто следит за вашим стилем, должны волей-неволей поздравить себя за тот прогресс, которого вы достигли в их изощренном искусстве посыпания солью ран несчастного. И в самом деле, они мастерски добились своей цели. Однако я предупреждаю вас, что недолог тот час, когда моя голова взорвется вследствие мучительного образа жизни, который я веду. Я вижу, что к тому идет, и настоящим предсказываю, что у них будут все основания раскаяться в том, что в моем отношении они использовали чрезмерную дозу строгости, которая так непригодна для моего характера. Они утверждают, что это ради моего же собственного блага. Изумительная фраза, в которой слишком ясно узнаешь привычный язык торжествующего тупоумия. Ради блага человека вы помещаете его в условия, которые предназначены для того, чтобы свести с ума, ради его собственного блага разрушаете его здоровье, ради его блага порождаете в нем слезы отчаяния! До сих пор, должен признаться, я еще не имел удовольствия осознать или прочувствовать на себе такого рода благо…
Ты ошибаешься, совершенно серьезно заявляют тебе эти глупцы: тебе дается возможность еще раз обо всем подумать. Верно, от этого действительно начинаешь думать, но не хотели бы вы узнать ту единственную мысль, которую возбудила во мне эта отвратительная жестокость? Мысль, глубоко отпечатавшаяся в моей душе, о как можно более скором побеге из страны, где услуги гражданина не принимаются в расчет, когда доходит до расплаты за мимолетную оплошность, где неосмотрительность наказывается словно преступление, где женщина, благодаря своей хитрости и лживой насквозь душе, раскрывает секрет того, как сделать невинность рабой своих прихотей, или, скорее даже, своих личных интересов, чтобы похоронить главную суть вопроса; и мысль о том, чтобы вдали от тех, чья цель – изводить и досаждать, и всех их приспешников отправиться на поиски свободной страны, где я могу верно служить принцу, который предоставит мне там убежище, и таким образом заслужить от него то, чего я не смог обрести в моем родном краю – справедливости и того, чтобы меня оставили в покое.
Таковы, мой дорогой друг, мои единственные мысли, и я ни к чему более не стремлюсь, кроме как к счастливым моментам, когда я смогу их воплотить. Вы говорите, что нас ввели в заблуждение. Совсем не так… Я уверяю вас, что не обманывался ни на минуту, и вы должны помнить, что как раз перед тем, как ваша комната наполнилась сворой негодяев, которые, не предъявив никакого королевского предписания, прибыли, по крайней мере, по их словам, чтобы арестовать меня именем короля, я говорил вам, что не доверяю обнадеживающему письму вашей матери и что поскольку оно все сквозит нежностью, можно не сомневаться, что ее душу питает обман. Нет, мой дорогой друг, нет, возможно, я и был удивлен, но что касается ошибок, то я никогда их не признаю, пока не наступит день, когда я увижу, что это существо стало честным и правдивым, а, по всей вероятности, это случится не скоро.
Прибыв сюда, я поступил как Цезарь, который говаривал, что лучше один раз в жизни подвергнуться опасностям, чем жить в постоянной заботе, пытаясь избежать их. Таковое умозаключение привело его в Сенат, где, как он прекрасно знал, его ожидали заговорщики. Я сделал то же самое и, подобно ему, всегда буду выше благодаря своей невинности и искренности, нежели мои недруги с их низостью и затаенной злобой. <…>
И еще раз прощайте, мой дорогой добрый друг! Вот длинное письмо, которое, возможно, никогда не дойдет до вас, поскольку написано не по-лилипутски. Не важно, оно не останется незамеченным, и кто знает: среди всех тех, кто обязан его увидеть, вы ли тот самый человек, которому я непосредственно его адресую?
То, что вы рассказываете мне о детях, мне приятно. Вы, несомненно, знаете, как я был бы рад обнять их, хотя и не питаю иллюзий в отношении того факта, что, несмотря на мою привязанность, именно из-за них я в настоящее время страдаю.
Перечитывая свое письмо, я со всей очевидностью понимаю, что вам его никогда не передадут, что является определенным доказательством несправедливости и чудовищности всего, что я вынужден испытывать на себе, ибо если бы в том, что я сейчас испытываю, не было бы ничего, кроме справедливости и обыкновенности, почему бы тогда они боялись, что вам об этом расскажут или вы узнаете сами? В любом случае, я не стану вам снова писать до тех пор, пока не получу непосредственно от вас ответ на это послание, ибо каков смысл писать вам, если вы не получаете моих писем?»
Условия своего содержания в Венсеннском замке маркиз описывал следующим образом:
«Вы спрашиваете, как я поживаю. Но какова польза от того, что я вам отвечу? Если я сделаю это, то мое письмо до вас не дойдет. И все же, я рискну и удовлетворю ваш интерес, ибо не могу представить, что они будут столь несправедливы, что не дадут мне ответить на то, что сами позволили вам меня спросить.
Я нахожусь в башне, запертый за девятнадцатью железными дверями, и единственным источником света служат два маленьких оконца, забранных решетками. Десять или двенадцать минут в день я провожу в обществе человека, который приносит мне еду. Остальное время я нахожусь в одиночестве, проливая слезы… Такова моя жизнь здесь… Вот как в этой стране исправляют человека: отсекают все его связи с обществом, с которым его, напротив, нужно сблизить, чтобы он мог вернуться на путь добродетели, с которого он имел несчастье свернуть. Вместо доброго совета, мудрого наставления, у меня есть только отчаяние и слезы. Да, мой дорогой друг, такова моя участь. Как может человек не дорожить добродетелью, когда она представляется в таких радужных красках!
Что же до того, как со мной обращаются, справедливости ради скажу, что во всем проявляется любезность… но с таким шумом по пустячным поводам, так по-детски, что, прибыв сюда, я подумал, что меня привезли на остров лилипутов, где живут люди восьми дюймов ростом, поведение которых должно соответствовать их размерам. Поначалу я находил это забавным – у меня с трудом укладывалось в голове, что люди, которые в остальном кажутся достаточно разумными, могут вести себя настолько глупо. Затем это начало выводить меня из себя. Наконец, я стал представлять, что мне всего двенадцать лет от роду, и мысль о возвращении в детство несколько умеряет сожаление, которое в противном случае должен испытывать разумный человек, увидев, что с ним обращаются подобным образом.
Но одна из самых забавных подробностей, о которой я почти забыл, состоит в той ловкости, которую они проявляют, шпионя за тобой, замечая даже самое мельчайшее изменение в выражении лица и сразу докладывая об этом своему начальству. Вначале это меня одурачило, и мое умонастроение, постоянно подверженное влиянию ваших писем и сосредоточенное на них, однажды опрометчиво выдало себя, когда я получил особенное удовольствие от чтения полученного от вас послания. Как скоро последующие ваши письма заставили меня осознать, каким я был глупцом!
С тех пор я решил быть таким же лицемерным, как и остальные, и сейчас я слежу за собой так, что даже самые проницательные из них не могут угадать мои чувства по выражению лица. Что ж, моя душенька, есть одно достоинство, которое я, тем не менее, приобрел! Попробуйте-ка теперь приехать сюда и сказать мне, что в тюрьме ничего приобрести невозможно!
Что касается прогулок и упражнений, которыми вы советовали мне заняться, поистине вы говорите так, как если бы я находился в каком-нибудь загородном доме, где я волен делать все, что заблагорассудится… Когда они выпускают пса из будки, он проводит один час в некоем подобии кладбищенского двора, площадью около сорока квадратных футов, окруженном стенами более пятидесяти футов высотой, и даже эта милая любезность оказывается ему не так часто, как ему бы хотелось. Вы прекрасно можете себе представить – по крайней мере, должны представлять, – насколько много неудобств должно происходить, если дать человеку такую же свободу, какую предоставляют животным; его здоровье может неожиданно улучшиться, и где тогда, черт подери, окажутся их прожекты, планы тех, чья единственная цель – свести его в могилу? Как следствие, за те шестьдесят пять дней, что я здесь провел, я дышал свежим воздухом в общей сложности пять часов в пяти различных случаях. Сравните это с теми прогулками, которые, как вам известно, я привык совершать, и которые совершенно для меня необходимы, и потом посудите сами, в каком состоянии я нахожусь! Ужасные головные боли, от которых никак не удается избавиться и которые совершенно изнуряют меня, мучительные нервные боли, меланхолия и полная невозможность заснуть – все это вместе взятое не может рано или поздно не привести к серьезному недугу. Но какое это имеет значение, если президентша довольна, а ее скудоумный муженек может повторять: «Все это на пользу, все на пользу, это заставит его задуматься».
Прощайте, сердце мое, будьте здоровы и любите меня немного: только лишь эта мысль способна облегчить мои страдания».
«Президентша» – это, естественно, мать Рене-Пелажи, сыгравшая, пожалуй, решающую роль в аресте маркиза де Сада. Она, естественно, думала исключительно о счастье своей дочери и хотела исправить ее «странного» супруга. А тот, кого маркиз де Сад называл «скудоумным муженьком», это, конечно же, был супруг «президентши» Клод-Рене Кордье де Лонэ де Монтрей, президент Налоговой палаты, который всегда и во всем с соглашался с женой.
А тем временем наступил 1778 год, и в этот год умер дядя маркиза – аббат Жак-Франсуа-Поль-Альдонс де Сад. Это был человек, в доме которого наш герой получил начальное образование. Аббат де Сад оказал на его формирование огромное влияние, научил читать и писать, и его смерть глубоко опечалила Донасьена.
По идее, дом в Сомане теперь должен был принадлежать маркизу де Саду, но Ришар-Жан-Луи де Сад, брат аббата, вывез оттуда все подчистую, включая деревья, которые его люди выкопали в саду. И при этом он отказался брать на себя расходы по погребению и оплате долгов покойного. Теща, понятное дело, решила в это дело не вмешиваться…
Маркиз де Сад почему-то был уверен, что «его палачи» продержат его в тюрьме три года. Но это оказалось иллюзией, хотя он настраивал себя на грядущее освобождение в феврале 1780 года.
В частности, 17 февраля 1779 года он писал своей жене:
«В вашем письме содержится одна фраза, которая могла бы заставить меня предположить гораздо более страшную участь. Вот эта фраза: «Ничто не подтверждает, что даты освобождения, которые я указала вам на основании моих предположений, являются ошибочными». Но единственная дата, которую вы указали, – это 22 февраля 1780 года. Я клятвенно заявляю, что не смог ни увидеть, ни вычислить какой-либо другой даты из ваших писем. И, тем не менее, в следующей же фразе вы говорите: «На это вы ответите: но почему, когда я был в Лакосте, вы передали мне такую-то информацию? Ответ заключается в том, что я была введена в заблуждение». Но то, что вы передавали мне в Лакосте, заключалось в том, что вам сказали, что как только меня осудят, мне нужно будет отсидеть три года или один год плюс ссылка. Теперь вы говорите, как вы сожалеете, что вообще мне об этом сказали.
Таким образом, дело обстоит еще хуже, поскольку человек не испытывает сожаление по поводу того, что в начале был излишне пессимистичен: тогда у вас есть для него приятный сюрприз; вы не должны перед ним извиняться за то, что таким образом ввели его в заблуждение… Но вы передо мной извиняетесь. Следовательно, истина еще хуже; и если она хуже, тогда я все еще здорово ошибаюсь, полагая, что меня освободят 22 февраля 1780 года! Я был бы бесконечно признателен, если бы вы могли объяснить мне эту фразу, поскольку она продолжает меня беспокоить и жестоко мучить.
Скажите, умоляю, вы иногда спрашиваете этих бесчестных негодяев, этих отвратительных плутов, которые испытывают такое удовольствие, заставляя меня плясать на раскаленных углях, отказываясь сообщить мне дату моего освобождения, вы иногда спрашиваете их, чего они надеются добиться таким поведением? Я уже тысячу раз говорил и писал, что вместо того, чтобы получить от этого выгоду, можно только потерять; что вместо того, чтобы сделать мне добро, они делают мне величайшее зло; что мой характер не из тех, что можно контролировать подобным образом; что, делая это, они лишают меня как способности, так и желания обдумывать и затем извлекать из своего положения какую-то пользу.
Я добавляю и удостоверяю сегодня, в конце двух лет, проведенных в этом ужасном положении, что я чувствую себя в тысячу раз хуже, чем когда я прибыл сюда, что мое настроение стало угрюмым, я более ожесточен, моя кровь кипит в тысячу крат сильнее, мозг стал в тысячу крат хуже, – одним словом, в тот день, когда я выйду отсюда, мне придется поселиться в дикой местности, настолько невозможно для меня жить среди человеческих существ!
Маркиз де Сад в тюремной камере
И, ради Бога, чего бы стоило мне сказать, что это благотворно на меня действует, если бы это действительно было так? Увы, господа аптекари, теперь, когда за ваши снадобья заплачено и приняты две трети их, почему бы мне не признать их действенность, если бы она у них была? Но, поверьте мне, единственный их эффект заключается в том, чтобы свести меня сума, и вы – отравители, а не врачи, или скорее мерзавцы, которых бы следовало колесовать, чтобы вы заплатили за то, что держите невинного человека в тюрьме просто лишь для того, чтобы удовлетворить вашу мстительность, вашу алчность и гадкие мелкие личные интересы. И я еще должен молча со всем этим примириться? Пусть я тысячу раз паду замертво, если я это когда-либо сделаю!
Другие же были уже жертвами их обмана, говорите вы мне, и не обмолвились об этом ни словом… Они животные, идиоты; если бы они раскрыли рот, если бы они разоблачили все ужасы, все подлые дела, жертвою которых они стали, монарх узнал бы об этом; он справедлив и он не потерпел бы этого; и именно из их молчания проистекает безнаказанность этих плутов. Но я расскажу правду, я раскрою людям глаза, даже если мне придется броситься к ногам короля, чтобы попросить должную компенсацию за все, что меня несправедливо заставили выстрадать.
О, вам не нужно отговаривать меня от попыток извлечь смысл из цифр и от анализа ваших писем! Я даю вам слово чести, что я этого более не делаю. Я делал это, к несчастью для себя, ибо думал, что сойду от этого с ума; но пусть меня выпотрошат и четвертуют, если я сделаю это снова. Вы глухи к числу 22… Вопрос, который я вам задал, был достаточно прост, но вы не смогли дать мне удовлетворительный ответ; давайте не будем больше об этом говорить. Однако же помните, что я никогда не забуду вашей безжалостности…»
Однако как бы ни возмущался маркиз де Сад, как бы он ни упрекал свою жену и ее родственников, пока никто и не думал выпускать его на свободу.
Конфликты с господином де Ружемоном
Когда маркиз попал в Венсеннскую тюрьму, начальником ее был шевалье Шарль-Жозеф де Ружемон. Человеком он был жестким по отношению к заключенным. Плюс – настоящим самодуром. При нем узников привозили по ночам, чтобы не возбуждать ненужных разговоров. Перед помещением в камеру заключенных тщательно обыскивали, отбирая у них все самое ценное (деньги, золотые вещи и т. п.), а также все, что может послужить орудием для возможного самоубийства.
Соответственно, отношения маркиза с шевалье де Руже-моном сразу же не сложились. При этом последний – а это подтверждают многие – мучил своих узников, и эти мучения были тем более невыносимы, что слагались из каких-то, вроде бы, малозначительных мелочей, но они в результате образовывали тяжелейшее бремя. И что удивительно, этот самый де Ружемон выглядел полным самых лучших намерений; он говорил красиво и уверял всех, что его единственное желание заключается лишь в том, чтобы сделать жизнь своих подопечных менее тяжелой. По сути, будучи человеком трусливым, он всегда и во всем проявлял ту самую мелочность, что характерна для умов посредственных и недалеких.
Естественно, маркиз де Сад с первого же дня заключения начал жаловаться на господина де Ружемона. Вот лишь несколько фрагментов из его писем жене:
«Меня заставляют пить воду, взятую из стоячего водоема, который распространяет ужасное зловоние; в то время как в покоях господина де Ружемона в большом количестве имеется великолепная свежая вода из источника: однако эта вода стоит каких-то денег, и если бы он предлагал ее заключенным, это означало бы на несколько крон в год меньше из тех сумм, которые этот мошенник уже у них крадет».
Или, например, такое обвинение:
Поделиться книгой: