Помоги проекту - поделись книгой:
«К сожалению, четырехлетний опыт научил меня, что истина и де Ружемон – это две самые несовместимые вещи на свете, и что ему нравится обманывать бедняг, которые находятся у него в подчинении, точно так же, как другим нравится охота или рыбная ловля. Таким образом, его уведомление о том, что мне следует собирать вещи, было тем толчком, который был необходим, чтобы начать приготовления для того, чтобы провести здесь лето, о чем мне даже в голову бы не пришло, если бы не его благотворительный поступок. Этот человек – настоящий лжец. Не думаю, что кто-либо из смертных более заслуживает этой поговорки, чем он».
Или такое:
«Что касается господина де Ружемона, то я снова его сильно недооценил. И должен признать, что только на основании того, что он служил в армии я было подумал, что он более прямой, более честный человек, и прежде всего, не способен мстить за себя, как он это делает, длинной чередой клеветнических измышлений и бесконечным количеством мелких бытовых придирок, которые, когда о них станет известно, несомненно, гораздо хуже отразятся на нем, нежели на мне. Не следует судить о моем поведении здесь по моим поступкам или по моим словам. Здесь делают все, что возможно, дабы поймать меня на крючок, досадить мне: они устраивают мне всевозможные пакости, неделю за неделей изводят меня невообразимо, и после этого не хотят, чтобы я расплачивался с ними теми средствами, которые мне доступны! Они, должно быть, считают, что я сделан из дерева, и, хотя они делают все возможное, чтобы ожесточить меня и, соответственно, уничтожить во мне зачатки всех добродетелей, им все еще не удалось притупить мои чувства до такой степени, чтобы я потерял способность парировать все камни и стрелы, которыми они меня осыпают.
Если бы я был объектом нормального судебного приговора, то можно было бы судить как о моем нраве, так и поведении, но так, как поступили со мной, еще не поступали ни с кем. Судебные решения и приговоры, вынесенные в отношении тех, кто виновен в самых гнусных преступлениях, совершенных в этом столетии, бледнеют по сравнению с моими. В таком случае, мне, по меньшей мере, следовало бы разрешить подавать свои жалобы и мстить тогда, когда я захочу, и как я захочу. Мне дают лекарства, которые расстраивают мой желудок до такой степени, что единственная пища, которую я могу переносить, это молоко, и даже его я с трудом перевариваю. И после этого их еще шокирует, когда я устраиваю хорошую взбучку бездельнику, который решил выбрать подлое ремесло тюремщика! Они жестоко ошибаются. Пока кровь течет в моих венах, я не стану терпеть ни подлости, ни несправедливости, а это самое последнее их поведение – настоящее зверство».
Следует сказать, что во многом маркиз де Сад был прав: Шарль-Жозеф де Ружемон, следуя традициям того времени, купил себе занимаемую должность, а посему надеялся быстро окупить сделанные немалые вложения. И своей цели он добивался, всеми правдами и неправдами выманивая деньги непосредственно у заключенных или же у членов их семей.
А 14 марта 1779 года маркиз вдруг написал господину де Ружемону письмо следующего содержания:
«Именно вам, сударь, я беру на себя смелость адресовать записку, включенную в прилагаемое письмо, с просьбой, чтобы вы сразу передали ее моей жене через господина Ленуара. Если бы оказалось, что указания, которые я даю здесь относительно моих дел, не выполнены из-за того, что их скрыли, я был бы вынужден возложить ответственность на вас; и вам, сударь, нет нужды брать на себя вину за хаос, который проистекал бы из того, что вы не обеспечили их передачу и выполнение. Я смею надеяться, что у вас не вызовет неудовольствие то, что я позволил себе использовать вас в качестве свидетеля. Вы должны понимать, сударь, что здесь у меня нет никого, кроме вас. Если же, однако, вы посчитаете это неподобающим, вы можете, сударь, вернуть мне записку, и в этом случае будьте добры послать ко мне нотариуса, чтобы я мог более законным образом изложить свои намерения. Мой поступок – это попытка избежать этого осложнения, в надежде, что вы согласитесь свидетельствовать в этом деле, если когда-либо мне придется обратиться к вам, что было бы так же хорошо, и даже лучше, чем любой публичный акт.
Имею честь быть, со всеми возможными заверениями, сударь, вашим самым покорным и самым послушным слугой.
Не были бы вы так любезны послать мне, как обычно, некоторое количество писчей бумаги?»
К письму было приложено следующее заявление:
«Я, нижеподписавшийся, настоящим заявляю, что не буду ни обсуждать, ни решать какие-либо деловые вопросы до тех пор, пока буду оставаться в заключении; и к этому я добавляю мое самое подлинное слово чести систематически отменять и расторгать все договоры, аренды, контракты, соглашения и проч., заключенные, совершенные или составленные в течение указанного заключения, независимо от того, совершены ли эти дела моей женой или адвокатом Гофриди, никто из которых не уполномочен мною совершать что-либо.
Я далее удостоверяю данной запиской, что если кто-либо из управляющих моими делами, или арендаторы или фермеры и проч. распоряжались моими денежными средствами с четырнадцатого июля тысяча семьсот семьдесят восьмого года, дня, когда я был восстановлен во владении того, что принадлежит мне по праву, я заставлю их заплатить вдвойне.
Я выражаю желание и намерение, чтобы настоящая записка, копию которой я оставляю себе, имела такую же силу, как если бы она была составлена в присутствии нотариуса, в удостоверение чего я беру свидетелем господина де Ружемона, начальника тюрьмы, поскольку он единственное лицо, которое я здесь вижу, имея все намерения упомянуть его в качестве такового, если желания, указанные мною в настоящей записке, останутся невыполненными».
Вышеприведенное заявление нуждается в комментариях. Все дело в том, что Ришар-Жан-Луи де Сад, второй дядя маркиза, воспользовавшись своим правом, собрал семейный совет и официально утвердил господина Гофриди управляющим делами нашего героя. Естественно, не спросив согласия маркиза и против его желания. Подобный ход означал лишь одно – заключенного хотели лишить права управления своим собственным имуществом, и он восстал против этого. Но подать официальный протест он не мог, а посему вынужден был обратиться к ненавистному господину де Ружемону.
Тот раз в месяц посещал своих заключенных. Он терпеливо выслушивал их заявления и почти всегда оставлял их без внимания. Для него маркиз де Сад был всего лишь «узником под номером шесть» (по порядковому номеру его камеры), и рассчитывать на его поддержку было наивно.
Тем не менее, обращения маркиза все же возымели результат: ему разрешили пользоваться бумагой и чернилами не только для написания писем, а также позволили два раза в неделю выходить на прогулку.
Таким образом, находясь в заключении, маркиз снова увлекся писательством. Понятно, что в Венсеннском замке он много читал, и его камера уже давно была похожа на библиотеку, настолько же своеобразную, как и ум ее хозяина. Тут были и легкие романы, и театральные пьесы, и описания путешествий, и трактаты о нравственности, и историко-философские труды… Теперь же он получил право продолжить свои занятия сочинительством.
В результате в июле 1782 года маркиз завершил работу над пьесой «Диалог между священником и умирающим». A в 1783 году он сделал попытку написания патриотической трагедии «Жанна Лэнь, или Осада Бове». Это была книга, посвященная Жанне Лэнь, больше известной под прозвищем Жанна Ашетт – 16-летней жительнице французского города Бове, прославившейся в 1472 году при обороне города от войск Карла Смелого.
Ссора с графом де Мирабо
Находясь в Венсеннском замке, маркиз де Сад познакомился с графом Габриэлем-Оноре Рикетти де Мирабо, которого арестовали за неуемный разврат и поместили в эту же тюрьму 8 июня 1777 года, продержав там до 17 ноября 1780 года.
Загадочный человек этот Мирабо. Историк Томас Карлейль описывает его так:
«Во взгляде из-под нависших густых бровей и в рябом, покрытом шрамами, угреватом лице проглядывает природная несдержанность, распущенность и горящий факел гениальности, подобный огню кометы, мерцающей среди темного хаоса. Это Габриэль-Оноре Рикетти де Мирабо, владыка мира, вождь людей, депутат от Экса!.. Да, читатель, таков типичный француз этой эпохи, так же как Вольтер был типичным французом предшествующей. Он француз по своим помыслам и делам, по своим добродетелям и порокам, может быть, больше француз, нежели кто-либо другой…»
Он родился в 1749 году на юге Франции, в его жилах текла буйная южная кровь (род Рикетти в свое время бежал из Флоренции и поселился в Провансе). Следовательно, он был человеком вспыльчивым, неукротимым, резким.
За свою жизнь Габриэль-Оноре много где успел побывать и повидать всяких людей: он сидел в тюрьмах, помогал завоевывать Корсику, дрался на дуэлях и впутывался в уличные драки. Он написал несколько политических эссе, эротические стихи в стиле древнегреческой поэтессы Сафо, книги о прусской монархии, о графе Калиостро, о снабжении Парижа водой. По словам Томаса Карлейля, «он умел сделать своими идеи и способности другого человека, более того, сделать его собой». Он обладал редким даром общительности и умел заставить людей любить себя и работать на себя. Словом, это был прирожденный король!
Он не признавал ни десяти заповедей, ни морального кодекса, ни каких бы то ни было окостеневших теорем, не страдал от избытка скромности. Много лет он сражался с деспотизмом во всех его проявлениях.
Шатобриан, бывший знакомым с ним лично, не щадит его:
«Мирабо будоражил общественное мнение с помощью двух рычагов: с одной стороны, он опирался на массы, защитником которых сделался, презирая их; с другой стороны, хотя он и предал свое сословие[14], но сохранил его расположение в силу принадлежности к дворянской касте».
В Венсеннском замке гнев маркиза де Сада, как правило, оказывался направленным против охранников, но в 1780 году он вдруг обратил его против своего товарища по заточению. Дело в том, что вспышки ярости со стороны маркиза заставили тюремщиков отказать ему в привилегии прогулок во внутреннем дворе тюрьмы. Кипя от возмущения по этому поводу у себя в камере, он пришел к выводу, что сделано это с таким расчетом, чтобы вместо него там мог гулять граф де Мирабо. Вскоре после этого оба заключенных столкнулись лицом к лицу.
В результате наш герой крикнул, что «виновник его проблем» служит шлюхой для начальника тюрьмы Шарля-Жозефа де Ружемона, и поклялся отрезать негодяю уши, как только они окажутся на свободе. А потом он спросил, как его зовут.
На это граф де Мирабо холодно ответил:
– Мое имя принадлежит человеку чести, который никогда не резал и не травил женщин, и он ударами трости напишет это честное имя на твоей спине, если до этого тебя не подвергнут колесованию.
А потом в своих письмах Мирабо не раз отмечал, как ему неприятно было сидеть в одной тюрьме с таким «чудовищем», как маркиз де Сад. Со своей стороны, в своих работах маркиз тоже упоминал графа, причем не иначе как шпиона, подлеца, предателя или невежду.
Оба заключенных так никогда и не помирились, хотя прогулки маркиза де Сада в скором времени возобновились.
Забегая вперед, скажем, что кончил граф де Мирабо плохо. Он говорил, что «нация – это стадо, которое пастухи с помощью верных собак ведут, куда хотят». Безусловно, себя он считал одним из таких «пастухов», но, как и все прочие главари революции, заблуждался. Когда же понял, что он не «пастух», а всего лишь цепная собака, и попытался остановить кровавый ход начатой при его участии революции, это оказалось уже невозможным. И как только настоящие «пастухи» заметили неверность этой их «собаки», они ее немедленно уничтожили.
Говорили, что за крупное вознаграждение и обязательство погасить его огромные долги граф де Мирабо стал секретным агентом королевского двора. Робеспьер, Марат и некоторые другие видные революционеры догадывались о двойной игре Мирабо и резко выступили против него. Однако до внезапной смерти последнего, то есть до 2 апреля 1791 года, эта тайная сделка оставалась недоказанной, и он был похоронен с величайшими почестями. Лишь после свержения монархии были обнаружены документы, подтверждавшие измену Ми-рабо. В связи с этим его прах, первоначально помещенный в Пантеон, был выброшен оттуда и перенесен на кладбище для преступников в предместье Сен-Марсо.
По словам Шатобриана, «могила освободила Мирабо от клятв и укрыла от опасностей, которых он вряд ли смог бы избегнуть». Хотя укрыла ли? Когда граф умер, врачи, как это обычно и бывает в подобных случаях, не сумели установить точный диагноз и причину его смерти. Заметим, однако, что когда Габриэль-Оноре Рикетти де Мирабо скончался, ему едва исполнилось сорок два года…
В любом случае, маркиз де Сад пережил этого «человека чести» почти на четверть века.
Смерть Анн-Проспер де Лонэ
А 13 мая 1781 года Анн-Проспер де Лонэ умерла то ли от оспы, то ли от аппендицита, перешедшего в перитонит. И, судя по всему, какое-то время маркиз де Сад не знал об этом.
Анн-Проспер де Лонэ де Монтрей
Она так и не вышла замуж, хотя с того времени, как они с маркизом были вместе, прошло несколько лет. Печаль по поводу ее смерти стала прерогативой ее матери, мадам Кордье де Лонэ де Монтрей. И ей, надо признать, трудно было позавидовать, ведь смерть отняла у нее одну из дочерей, а ненавистный зять – другую. Да, она сосредоточила всю свою любовь на внуках, сыновьях маркиза де Сада, но по отношению к нему самому она осталась все так же непримирима, о чем свидетельствуют следующие ее слова: «Он должен оставаться в тюрьме уже потому, что выпущенный на свободу будет только безобразничать».
Ревность маркиза де Сада
Через два месяца, то есть 13 июля 1781 года, Рене-Пелажи де Сад впервые получила разрешение навестить в тюрьме своего мужа. А осенью того же года у маркиза вдруг начались свирепые приступы ревности.
Это удивительно, но он вдруг начал адресовать своей жене самые гнусные, самые несправедливые обвинения. Типичный пример – его письмо, датированное сентябрем 1781 года:
«Вы – орудие моей пытки. Поскольку это так, то как они предполагают заставить вас выполнить эту роль, не сделав исключительно несчастной? Если у вас были хоть малейшие дружеские чувства ко мне, было необходимо их насильно подавить, ибо они хорошо знали, что ваша дружба была моим единственным утешением, и они добились в этом успеха, дав вам любовника. Следовательно, омерзительная политика самых гнусных советчиков вашей матери такова: поощрять преступление, оправдать его, дабы наказать зло. Какая отвратительная мысль! Какая постыдная идея! И как могло случиться, зная вас, как знаю я, со всеми вашими добродетелями, всей вашей порядочностью, всей вашей искренностью, что вы не почувствовали ту западню, которую они вам подстроили? Как получилось, что вы не смогли ее избежать? Увы! Ваша отвратительная мамаша теперь нанесла мне решающий удар; она лишила меня всего: имущества, чести, состояния, свободы… Я бы вынес все, не стал бы ни о чем жаловаться: но украсть у меня ваше сердце!.. О, мой дорогой и божественный друг, <…> этого я не переживу!»
Казалось бы, что за бред? Какого еще любовника?
Рене-Пелажи ничего не могла понять, а ее муж все продолжал и продолжал изливать на нее свои претензии:
«Почему вы упорно доводите меня до отчаяния и становитесь источником моего падения? Я все еще имею на вас одно драгоценное право, звание, в котором не может отказать мне вся вселенная: я отец ваших детей. Хорошо, смягчитесь хотя бы ради них, если не ради меня! Если я вам более не нравлюсь, тогда я готов умереть, я согласен, я избавлю вас от своего присутствия. <…>
О, боги! Как же вы заставляете меня страдать! И как же продуманны и ужасны ваши пытки! Ах, именно так душу наполняют отчаянием и горечью, но едва ли таким способом можно вернуть ее на прямой путь!»
Как говорится, дальше – больше, и в начале октября 1781 года маркиз де Сад написал жене:
«Всю свою жизнь я буду жертвой ее ярости и неослабной мстительности.
А ведь эта женщина еще считается набожной прихожанкой, ходит в церковь и причащается… Одного подобного примера достаточно, чтобы превратить самого набожного человека во вселенной в атеиста. О, как я ее ненавижу! Боже милостивый, как я ее презираю! И какой наступит для меня благословенный момент, когда я узнаю, что это отвратительное существо испустило последний дух! Я торжественно клянусь со всей искренностью раздать бедным двести луи в тот день, когда я узнаю об этом благословенном событии, и дам еще пятьдесят слуге, который принесет мне это известие, или служащим той почтовой службы, которая возвестит об этом событии по почте.
Я согласен на любые мучения, которые богу будет угодно наслать на меня, если я когда-либо нарушу условия этой клятвы, письменную копию которой я ношу при себе уже более трех лет. Я признаюсь, что никогда никому не желал смерти, за исключением этой женщины!»
Понятно, что это все – о матери Рене-Пелажи, но чуть ниже вновь досталось и ей самой:
«Давайте предположим, что небеса пощадили моего отца и мать, как они пощадили обоих ваших родителей, что их состояние, которое они только начали накапливать, не пострадало от серьезных спадов или колебаний, и давайте также предположим, что форма этого самого состояния не позволила его попусту растратить; что оба они еще живы и занимают такое положение в обществе, которое должны были бы занимать по праву; и теперь давайте предположим, что сиротой оказались вы, и что вы вели себя в той манере, которую мы назовем сомнительной.
Скажите мне, мой дорогой друг, скажите, зная ту силу характера, которой они оба обладали, вы верите, что они когда-либо могли бы обращаться с вами так, как обращается со мной ваша семья, и можете ли вы представить, что если все-таки допустить, что они бы так поступили, я бы примирился с этим хоть на секунду? Каков же результат этих печальных мечтаний? Таков, что я жертва судьбы и мести, и что в самой глубине моего сердца я нахожу утешение в том, что могу сказать себе: «О, мои родители, вы бы никогда не позволили ей быть такой несчастной, даже если бы она была столь же виновата!?
Я бы никогда не пожелал вам такой участи, но если бы Господь покарал вас ею, как бы доволен, как бы рад я был броситься на вашу защиту, сплотить людей для вашей поддержки, сделал бы все, что в моей власти, чтобы защитить вас. <…>
Вы же позволили заковать в оковы своего мужа.
Поэтому, когда приедете меня навестить, будьте добры уволить меня от всех этих лживых отговорок: я не знала; это случилось само собой…»
Ну, в самом деле – полный бред. Маркиз де Сад, казалось, ополчился против ни в чем не повинной Рене-Пелажи. На самом ли деле она боролась за его освобождение? И не случилось ли у нее романа с другим мужчиной?
Письмо маркиза де Сада жене от 17 сентября 1780 года
Он возмущенно писал:
«Почему вы не отвечаете мне по поводу моей самой искренней просьбы, чтобы Буше не сопровождал вас, когда вы меня навещаете? Может быть, кто-то заставляет его приходить вместе с вами? Впрочем, я не собираюсь этого комментировать, ибо мне кажется, что из вашего письма следует, что вы прилагаете все усилия, чтобы он не приходил, и я на этом закончу и больше не стану поднимать этот вопрос, разве что повторю: о, если Буше все-таки будет вас сопровождать, и если вы будете одеты в ваш проститутский наряд, как это случилось в прошлый раз, я клянусь своей честью, что даже не намерен к вам спускаться. Это первое, что я спрошу, когда они придут за мной: «Буше тоже там? Она вырядилась так же, как и в прошлый раз?». Если ответы будут утвердительными, я не пойду».
Уж не думал ли он, в самом деле, что его жена завела себе любовника?
Понятно, что на своем пути к свободе маркиз видел мадам Кордье де Лонэ де Монтрей. Но почему его раздражение, доходившее до бешенства, вдруг обрушилась и на ее дочь?
Дональд Томас в своей книге о маркизе де Саде отвечает на этот вопрос так:
«В поведении Сада по отношению к Рене-Пелажи начало проявляться растущее раздражение, доходившее до бешенства. <…> В письмах маркиз возмущался несправедливостью своего заключения, а потом настоятельно просил сообщить, в чем состоит его преступление, и определить конкретную меру наказания. Подобно другим одержимым, он проявлял неравнодушие к цифрам и счету. Любимой его игрой, правда, принимаемой всерьез, стало путем манипуляций с числами месяцев и дней своего заточения определение даты предполагаемого освобождения.
В конце концов, он ополчился против Рене-Пелажи. На самом ли деле она боролась за его освобождение? Не случилось ли у нее романа с другим мужчиной? Он был готов поклясться, что жена увлекалась его другом, Лефевром, который достал ему кое-какие книги. Когда в 1781 году в разговоре Рене-Пелажи упомянула о своем решении жить вместе с мадам де Вилле, чтобы снова иметь свой дом, Сад обвинил ее в лесбиянстве».
Ответить однозначно на поставленный выше вопрос невозможно. Это дело не биографов, а профессиональных психологов или даже психиатров, которые не просто помогают найти выход из проблемных ситуаций, а изучают и лечат проблемы, связанные с психическим здоровьем. Но факт остается фактом: во время их коротких свиданий в тюрьме маркиз де Сад вдруг дошел до того, что стал бить свою несчастную жену. Несколько раз присутствовавшие при этих свиданиях спасали Рене-Пелажи от тяжелых ранений, и наконец, в дело вмешались власти: свидания были запрещены.
Мария-Доротея де Руссе
Находясь «на воле», несчастная Рене-Пелажи де Сад, не чувствуя никакой поддержки со стороны родственников, сочла для себя необходимым найти внимательную и сочувствующую подругу, которая любила бы ее и с которой можно было бы поговорить обо всем.
Такую подругу, преданную и терпеливую, ей удалось встретить в лице Марии-Доротеи де Руссе, которую все звали не иначе как Милли.
Она жила в окрестностях замка Лакост и была дочерью нотариуса. Маркиза де Сада она знала с детства. Характер их отношений с маркизом точно не установлен (вроде бы от безделья или из вежливости он в свое время слегка за ней ухаживал), но известно, что Милли пыталась «улучшить» его нравственный облик, а за это он в шутку называл ее «Святой».
Примерно через месяц после нового заключения в Венсеннском замке маркиз де Сад начал переписываться и с мадемуазель де Руссе. При этом тон его писем к Милли менялся от кокетливого до шутливо-наставнического, а та, обладая натурой страстной, очень скоро начала испытывать к маркизу весьма глубокое, хотя и платоническое чувство.
А потом, как это обычно и бывает, из-за стен своей тюрьмы, где у него, по сути, и не было выбора, маркиз де Сад вдруг увлекся Марией-Доротеей. Все это биограф маркиза Анри д’Альмера очень точно назвал «возрождающейся любовью, в состав которой входили в разных дозах благодарность и безделье». И она – эта возрождающаяся любовь – увлекала нашего героя. «Это был своего рода горчичник – отвлекающее средство».
В частности, в апреле 1781 года маркиз де Сад написал Марии-Доротее де Руссе:
«Нет, я никогда не прощу тех, кто предал меня, и не удостою их ни взглядом, пока я жив. Если бы мое дело продолжалось в течение полугода или даже года, и это было бы той ценой, которую я должен был бы за это заплатить, – да, тогда я, возможно, и забыл бы; но когда это подрывает как мой рассудок, так и мое здоровье, когда это навсегда покрывает позором меня и моих детей, когда, одним словом, это приводит – как вы увидите – к самым ужасным последствиям в будущем, те, кто каким бы то ни было образом приложили к этому руку – двуличные, лицемерные лжецы, которых я буду ненавидеть всем сердцем и душою до своего смертного дня.
Единственная, для кого я сделаю исключение – это моя жена, которая, как я знаю, также меня предала, однако она была введена в заблуждение тем, что говорили ей люди, и в противном случае никогда бы не сделала то, что она сделала – в этом я могу поклясться, сунув руку в огонь. Как видите, я полностью способен отдать ей в этом должное.
Методы, которые предлагают использовать по отношению ко мне, постыдны; они чудовищны; они недостойны. <…>
Заверяю вас, что если бы я мог это сделать, первый закон, который бы я установил, гласил бы, что президентшу следует приковать к столбу и сжечь на очень медленном огне».
А Мария-Доротея регулярно и весьма подробно излагала ему все новости о Лакосте и о людях, которых он знал. При этом она каждый раз умоляла его отказаться от брани в адрес правителей, ибо это может лишить его последней надежды на освобождение.
А потом их переписка стала приобретать все более и более пикантное направление. При этом мадемуазель де Руссе старалась казаться неприступной и на все откровенные признания маркиза отвечала шутками. С другой стороны, она вдруг перестала показывать получаемые и отправляемые письма Рене-Пелажи, и та тотчас же сообразила, что переписка приобрела интимный характер.
Маркиз поначалу, как мог, успокаивал свою жену. Вот, например, что он писал ей в 1782 году:
«Я твердо отказываюсь отвечать на скучные светские разговоры Милли Руссе. Как она вообще может сосредоточивать свой ум на такой чепухе? Я могу понять и даже нахожу забавным, что человек сознательно тратит свои умственные усилия на вопросы, отличающиеся некоторой пикантностью, <…> но я представить себе не могу, как можно проводить время, обсуждая горшки и кастрюли или другую кухонную утварь, или несчастного, который болен сифилисом, или все другие глупости, содержащиеся в плане, на который, без всякого сомнения, у мадам де Монтрей ушло добрых шесть недель, чтобы его сварганить, и столько же у бедняжки Руссе на то, чтобы его расшифровать, хотя ее таланты лежат на сотню лье в противоположном направлении. Таким образом, ее божественному письму номер 223 суждено полное забвение. Я опущусь до того, чтобы разобраться с этими низменными подробностями, как только окажусь на месте: до тех пор я не хочу даже думать о них».
В своих письмах к мадам де Сад он позволял себе рассуждать о нравственности и добродетели:
«Нравственность не зависит от нас самих, это неотъемлемая часть нашей основной сущности. А вот что действительно зависит от нас, так это возможность не травить собственным ядом других и заботиться о том, чтобы те, кто нас окружает, не только были защищены от боли и страданий, но, более того, чтобы они даже не знали об их существовании. <…>
Добродетели – это не то, что вы можете просто надевать на себя и снимать, как одежду, и в подобных вопросах человек не более свободен поступать сообразно моде, чем он свободен ходить с прямой спиной, если родился горбатым; так же, как человек способен втиснуть свои природные наклонности в рамки того или иного существующего мнения не более, чем он волен стать брюнетом, если родился рыжеволосым. Такова есть и всегда была моя философия, и я никогда от нее не отступлю».
А в отношении Милли он в 1782 года уверял жену:
«Я не стану лично писать Святой, которой этой осенью в ходе вечеров, которые я нахожу такими нескончаемыми и такими грустными, я, возможно, возьму на себя труд изложить несколько фривольных мыслей: кроме этого, ни строчки».
Но, несмотря ни на что, их переписка продолжалась, и мысли в ней содержались порой не столько фривольные, сколько крамольные и даже опасные. Например, 26 апреля 1783 года он написал мадемуазель де Руссе следующее:
«Многочисленные злоупотребления властью со стороны правительства преумножают пороки отдельных индивидуумов. Какой наглостью должны обладать те, кто возглавляет правительство, чтобы осмеливаться наказывать порок, осмеливаться требовать добродетели, когда они сами дают пример всех видов морального разложения, которые только существуют на свете?
По какому праву эта шайка пиявок, которые утоляют свою жажду несчастьями народа, которые благодаря своей презренной монополии ввергают этот несчастный и несчастливый класс, единственная вина которого в том, что он слаб и беден, в жестокую необходимость потерять свою честь или свою жизнь, в последнем случае не оставляя несчастным иного выбора, кроме как умереть в нищете или на виселице; по какому праву, повторяю, подобные чудовища требуют добродетели от других? Что?! Когда для того, чтобы удовлетворить свою алчность, жадность, свои амбиции, гордыню, прожорливость, похоть они безжалостно приносят в жертву миллионы королевских подданных, почему бы мне, если так угодно, не принести в жертву других так же, как и они? Каким образом они расплачиваются за миллионы совершенных ими преступлений? Каким образом они искупают свои грязные дела? Кто, спрашиваю я, кто дает им право делать все, что они пожелают, и наказывать меня, если я возьму на себя смелость всего лишь поступить так же, как поступают они?»
От подобных заявлений Мария-Доротея де Руссе была в шоке, но маркиз тут же менял курс и присылал ей строки типа нижеследующих:
«Сударыня, пошлите мне чудесных маленьких провансальских зеленых груш; в этом году у меня нет никакой возможности их попробовать. <…>
Прощайте, мой ангел, и все-таки думайте обо мне время от времени, когда лежите меж простыней, когда ваши бедра раздвинуты, а рука занята… поиском блох. В такие моменты напоминайте себе, что другой руке также следует найти занятие. В противном случае, удовольствие вполовину меньше, чем могло бы быть».
Уход мадам де Сад в монастырь
Поделиться книгой: