Помоги проекту - поделись книгой:
Приглашенные им местные дворянчики поспешили явиться на зов. Они были быстро очарованы веселостью и бойкими речами этой парижанки, которая принесла в этот уголок провинции последние моды. Они находили ее немножко легкомысленной, но это в их глазах придавало ей еще большую прелесть.
В замке балы чередовались со спектаклями. Под руководством маркиза собралась труппа любителей, тщательно изучивших все оттенки ролей – ставились нравственные комедии».
Но, конечно же, слухи об этом распространились и достигли Эшоффура. И одна из тетушек маркиза де Сада, аббатиса Кавайонская, написала ему полное укоризненных замечаний письмо. В ответ маркиз не стал оправдываться, а сразу перешел в контратаку, заявив, что собственная сестра этой тетушки (предположительно, мадам де Вильнев) открыто жила со своим любовником.
И его письмо заканчивалось такими словами:
«А тогда вы что-то не называли Лакост проклятым местом?»
Узнав о происходящем, теща маркиза встревожилась. Даже не так: она была возмущена до глубины души, но весь свой гнев почему-то первым делом обрушила на аббата де Сада, который получил обвинение в том, что, якобы зная обо всем, промолчал и не стал поднимать скандал. В качестве решающего довода она приводила тот факт, что если все прочие тайны маркиза были оскорбительными лишь для нее самой и ее дочери, то теперь «выходка» с мадемуазель Бовуазен стала пощечиной всему Провансу.
В результате маркизу пришлось спешно покинуть Лакост, но свою любовницу он не бросил. Известно, например, что в апреле 1767 года они вместе приехали в Лион. Отметим, что их отношения носили весьма неустойчивый характер. Он то рвал с ней, то вновь мирился, а потом снова ссорился. Параллельно она забеременела от одного из своих любовников, но в декабре 1765 года, когда сошлась с герцогом де Шуазелем, этой «беременности» уже как бы и не существовало. Одновременно с этим в постели маркиза де Сада одна девушка сменяла другую, но, что характерно, никаких свидетельств о том, что кто-либо принимал участие в его «экстравагантных сексуальных играх», нет.
Но зато он решительно отказался возвращаться в Эшоффур. При этом продолжил общение как с Рене-Пелажи, так и с ее младшей сестрой. А последняя по-прежнему оставалась влюбленной в него, словно школьница.
Биограф маркиза Дональд Томас в связи с этим пишет:
«Ее семья непроизвольно усилила увлечение, отослав дочь в качестве канониссы[7] в монастырь близ Клермона. Это не считалось уходом из мира, поскольку платились деньги и она имела право выйти замуж, а скорее походило на любопытное наложение школьного режима на взрослую жизнь. И все же в шестидесятые годы далекое от праведного поведение де Сада начало подсознательно вызывать ревность к сестре, которая на законном основании имела право разделять сексуальные услады маркиза. Любовницей де Сада Анн-Проспер еще не стала, но теперь ее появление в этой роли было только вопросом времени. Согласно точке зрения Краффт-Эбинга[8], две сестры в Эшоффуре послужили для де Сада прообразами двух наиболее известных сестер из садовской прозы – Жюстины и Жюльетты».
Как мы уже знаем, инспектор Луи Марэ не прекращал следить за маркизом де Садом, и 16 октября 1767 года он написал в одном из своих донесений:
«Вскоре мы снова услышим об ужасных поступках господина де Сада, который всячески старался уговорить девицу Ривьер из «Гранд-Опера» стать его любовницей, предложив ей за это двадцать пять луидоров в месяц. В свободные от спектакля дни она должна была проводить время с де Садом в его доме для увеселений в Аркейе. Упомянутая девица ответила отказом».
Смерть отца и рождение сына
А вот графа де Сада, отца нашего героя, к тому времени уже не было в живых: он умер 24 января 1767 года в возрасте шестидесяти шести лет.
Перед самой смертью, оказавшись разоренным, разочарованным во всем и в полном одиночестве, он решил уехать в Авиньон. А перед отъездом он написал письмо мадам де Раймон, своей бывшей любовнице, ставшей потом ему доброй подругой. Она проживала в своем замке Лонжевилль в Шампани и, как ни странно, не только сохранила теплые чувства к графу де Саду, но и в полной мере перенесла их на его сына.
Вот это письмо:
«Наконец-то, дорогая графиня, я покидаю Париж. Не стану легкомысленно заявлять, что делаю это навсегда, ибо, как известно, непостоянство заложено в самой природе человека. К тому же у меня есть сын, и он в любую минуту может призвать меня к себе. Но пока я уверен, что по собственной воле я туда больше не вернусь. Я потерял все, что привязывало меня к нему, и покидаю Париж без всяких сожалений. В этом городе нельзя быть стариком. Если ты живешь сообразно своему преклонному возрасту, значит, жизнь твоя печальна и одинока; если ты изображаешь молодого, а возраст твой уже далек от молодости, значит, жизнь твоя подвергается осуждению и насмешкам. В провинции у меня есть имения, но все они в запущенном состоянии и уже давно настоятельно требуют моего присутствия. <…>
Перед отъездом я посетил Версаль. <…> Я отправился сразу к королеве; она сказала мне: «Господин де Сад, я вас долго не видела». Я чуть было не ответил ей: «Увы! Сейчас вы видите меня в последний раз». Но я был так растроган, что не вымолвил ни слова. Ах, дорогая графиня, какими разными глазами смотрят на двор тот, кто покидает его, и тот, кто еще только собирается ловить там свое счастье! Какой безумец этот последний! При дворе можно обрести только рабство. Я же ищу свободы, независимости и покоя…»
В ответном письме графиня де Раймон попыталась отговорить графа от его замысла и пригласила его к себе в Лонжевилль:
«Мой дорогой де Сад, хорошенько подумайте, прежде чем осуществлять столь скоропалительное решение. Отдаваясь во власть горя, мы забываем о будущем. Не раздумывая, мы устремляемся в бездну отчаяния, но чем страшнее эта бездна, тем скорее мы спохватываемся, ибо душа наша не может печалиться вечно. <…>
Поездка в Авиньон развеет вас. <…> Однако не давайте волю чувствам. <…>
Сын ваш, что бы вы ни говорили, не в том возрасте, когда его можно предоставить самому себе. Вы неплохо преуспели, однако у вас масса достоинств, с помощью которых вы еще сможете многого достичь: у вас множество талантов, и вы умеете расположить к себе людей. Как бы я ни восторгалась вашим сыном, ему пока до вас далеко. Однако можно быть прекрасным человеком, даже не обладая вашим совершенством. <…>
Дорогой де Сад, ваше письмо чрезвычайно меня обязывает, однако не все ваши замыслы кажутся мне правильными. У меня вы будете столь же далеки от света, как и в Авиньоне, и я вряд ли сумею пробудить в вас вкус к развлечениям, ибо сама давно от них отказалась. Здесь вас ждут уединение, книги и чуточку взбалмошная моя сестра, мадам Прейзинг; она набожна; я испытываю к вам дружбу. Так почему бы вам не согласиться на мое предложение? Ваш возраст вполне позволяет вам желать большего, однако обуявшая вас печаль отвращает вас от любых желаний. Но вы не созданы для праздности. Ездите в гости, веселитесь, избегая неподобающих развлечений, и постарайтесь избавиться от гнетущих вас мрачных мыслей. Все мы умрем. Зачем же приближать этот миг? Будь вы набожны, я бы сказала вам, что безысходная печаль уподобляет вас язычнику, но, к несчастью, вы не слишком усердный христианин и не можете находить утешение в молитве. Что ж, тогда используйте иные средства.
Ваш отъезд в Авиньон породит слухи, что дела ваши пришли в расстройство. Не повредит ли это видам на будущее вашего сына? Ведь кому, как не вам, известно людское коварство. <…>
Прекрасно сознавая, что возможности мои крайне ограничены, я тем не менее готова их использовать, ибо по-прежнему нежно вас люблю».
Но Жан-Батист-Франсуа де Сад не воспользовался этим приглашением…
После его смерти маркиз де Сад унаследовал Лакост, Мазан и Соман, но при этом и огромные долги отца, который несколько лет жил со своей женой врозь, и теперь, как выяснилось, долг его составлял порядка 86 000 ливров.
Теперь сомнений не оставалось: дальнейшее благополучие маркиза целиком и полностью зависело от семейства де Монтрей.
Следует отметить вот еще что: после смерти отца Донасьен должен был принять на себя титул графа, но он, как ни странно, продолжил использовать титул маркиза. Впрочем, почему странно? Скорее всего, отвергнув титул отца, он просто хотел даже в памяти отдалиться от человека, которого не любил и почти не видел.
Наверное, и граф де Сад не любил своего сына, а делая для него что-то, он лишь удовлетворял собственные честолюбивые амбиции…
27 августа 1767 года у маркиза де Сада родился сын, которого назвали Луи-Мари. Старого графа де Сада к тому времени уже почти два года как не было в живых, и соответственно, на крещении Луи-Мари присутствовали принц де Конде и принцесса де Конти, согласившиеся стать крестными ребенка.
И что интересно: если ребенок родился 27 августа, то получается, что Рене-Пелажи была на пятом месяце беременности, когда ее муж приехал в Лион со своей любовницей Бовуазен.
«Дело Розы Келлер» и его последствия
А 3 апреля 1768 года молодой отец, одетый в серый сюртук и с тростью в руке, прогуливался вечером по площади де Виктуар, и какая-то женщина попросила у него милостыню. Она была молода и весьма хороша собой, он стал расспрашивать и узнал, что ее зовут Роза Келлер, и что она вдова пирожника, который оставил ее без гроша в кармане.
Как потом утверждала эта Роза Келлер, маркиз де Сад спросил ее, не хочет ли она немного заработать, составив ему компанию в его «маленьком домике» в Аркейе. По ее же словам, она ответила ему решительным отказом, подчеркнув, что он не за ту ее принимает, и что она отрицательно относится к подобного рода «развлечениям». Ей показалось, что ее негодование оказало соответствующее воздействие на молодого аристократа. Тогда он сменил тон и спросил, не согласится ли она поработать у него там горничной. На это Роза согласилась, что позволяет предположить следующее: либо она была в высшей степени наивной дамой, либо не очень точно передавала в своих последующих показаниях ход событий. В любом случае, она согласилась сесть в фиакр вместе с маркизом, и тот отвез ее в свой дом в предместье Аркей, пообещав ей для начала хороший ужин и несколько луидоров[9] в качестве аванса.
А приехав на место, он якобы предложил ей на выбор: либо раздеться, либо быть убитой и закопанной в саду. После этого он якобы начал избивать ее плетью.
Роза Келлер утверждала, что ее избили семь или восемь раз. Когда она закричала, маркиз якобы показал ей нож и пригрозил, что прикончит, если она не угомонится.
Затем он натер ей пострадавшие части тела мазью, в состав которой входил белый воск, а потом принес ей еду и запер в комнате на два оборота ключа. Однако несчастной женщине все же удалось сбежать через окно. Для этого она сняла простыни и свила из них подобие веревки. Внизу никого не оказалось, и она с риском сломать себе шею спустилась в сад. А оттуда перебралась на улицу и бросилась бежать.
После этого она, вся окровавленная и в слезах, обратилась за помощью к прохожим, и те отвели ее прямо в полицейский участок, где она подала соответствующую жалобу. При этом люди, ничего сами не видевшие, охотно предложили себя в свидетели, и полицейским пришлось выслушать кроме заявления потерпевшей еще и около двадцати самых разноречивых, но полных драматизма «показаний»…
Следует отметить, что по версии маркиза де Сада, Роза Келлер во всей этой истории являлась скорее его добровольным партнером, чем жертвой. То есть получается, Роза добровольно пошла на страдания? Этот вопрос так и остался спорным. Но при этом, конечно же, в интересах Розы было преувеличить свои мучения, чтобы иметь возможность потребовать солидное вознаграждение, которое она и получила уже 7 апреля 1768 года. Она отказалась от своей жалобы в обмен на компенсацию в размере 2400 ливров[10]: именно в эту цифру Роза Келлер оценила свое молчание, и это была сумма, которую она не заработала бы и за несколько лет.
Деньги, естественно, заплатило семейство де Монтрей, которое было заинтересовано в том, чтобы маркиз избежал процесса, который мог бы иметь для него самые неприятные последствия. Тем не менее ему не удалось выйти «сухим» из этой достойной сожалений истории.
Сейчас в обстоятельствах процесса по так называемому «делу Розы Келлер» разобраться практически невозможно – слишком много явной лжи как со стороны обвинительницы, так и со стороны самого маркиза, обвинявшегося в покушении на убийство.
Как бы то ни было, с 12 по 30 апреля 1768 года маркиз де Сад провел в заключении в замке Сомюр, что на Луаре.
Следует отметить, что там с ним обращались достаточно вежливо, как и подобает относиться к человеку его положения, слово чести которого должно внушать уважение. В любом случае, в стенах замка маркиз пользовался определенной свободой передвижения и обедал за одним столом с комендантом.
А 30 апреля, несмотря на отказ Розы Келлер от своих обвинений, инспектор Луи Марэ, выполняя приказ уголовного суда, забрал маркиза из Сомюра, чтобы поместить его в крепость Пьер-Ансиз, что неподалеку от Лиона.
Маркиза поразила новость о переводе в Пьер-Ансиз. Однако и там ему пообещали сохранить привилегии, которыми он пользовался в Сомюре. Но при этом инспектор Луи Марэ объяснил, что в свете совершенного маркизом де Садом преступления и полагающегося за него наказания режим Сомюра власти сочли слишком «мягким».
Заключение в крепости Пьер-Ансиз продолжалось около месяца, а 2 июня 1768 года маркиза перевели в парижскую тюрьму Консьержери.
В середине июня 1768 года советник парламента (суда) Жак де Шаванн провел допрос маркиза де Сада.
В результате суд постановил, что маркиз де Сад приговаривается к официальному штрафу в сто ливров. При этом вопрос о добровольности участия Розы Келлер в упомянутых событиях стал краеугольным камнем следствия.
Понятно, что обвиняемый хотел обелить свое имя. Допрошенный Жаком де Шаванном, маркиз раз за разом повторял свою версию событий. Встретив Розу Келлер, он якобы честно «посвятил ее в свои намерения». И она якобы разделась по собственному желанию. А он якобы лишь последовал ее примеру. Когда же Роза обнажилась, он велел ей лечь лицом вниз на кушетку, но не связывал ее. Потом, по утверждению маркиза де Сада, им была применена плеть, но никакого ножа не было. Более того, на покрасневшие места он потом якобы наложил мазь, используемую для лечения ссадин…
Все сказанное маркизу представлялось вполне разумным объяснением, но суд тем не менее распорядился вновь отправить его в крепость Пьер-Ансиз.
С чем это было связано? Скорее всего, тут постаралось семейство де Монтрей. Они, по-видимому, полагали, что несколько месяцев заключения в крепости пойдут на пользу их своенравному «родственничку». Его спасли от обвинения в серьезном уголовном преступлении, но это не значит, что ему не придется дорого заплатить за содеянное.
С другой стороны, такое внимание к маркизу де Саду объяснялось еще и тем, что истязания его жертвы явно имели сексуальную подоплеку, а это считалось страшным грехом. Понятно, что XVIII век не блистал пуританской моралью. Как мы уже говорили, это была эпоха «куртизанства», и практически все дворяне имели «фавориток», любовниц и т. п. Однако и до провозглашения сексуальной революции тоже было еще очень далеко, поэтому секс вне брака все же считался развратом. Не говоря уж об оральном и анальном сексе. Например, тот же анальный секс в те времена приравнивался к зоофилии (содомии) и наказывался чуть ли не смертной казнью. Лишь в конце XVIII века смертная казнь за это была заменена тюремным заключением или ссылкой. Плюс, конечно же, имело место похищение и насильственное удержание женщины.
Все это, хотя и было основано лишь на противоречивых словах самой Розы Келлер, которая потом от них отказалась, превратило этот достаточно обычный эпизод распутного поведения молодого человека в некий эротический детектив, а маркиза де Сада – в легендарный персонаж Шарля Перро по прозвищу «Синяя Борода», который жестоко убивал своих жен.
Как бы то ни было, после всего этого узником крепости Пьер-Ансиз маркиз де Сад оставался на протяжении еще пяти месяцев.
Если бы юстиция того времени находилась на уровне гуманных и нормальных взглядов, то маркиз де Сад не провел бы в заключении более двадцати лет. Он с первого же момента попал бы в дом для душевных больных, и в молодые годы половой дефект при известном режиме и разумной диете мог бы значительно смягчиться. Но юстиция того времени считалась со всем, кроме здравого смысла и науки. Мнение озлобленной тещи столь развратного зятя было гораздо более влиятельно, чем все доводы людей науки.
От себя добавим, что несправедливость по отношению к маркизу не могла не выглядеть нелепой, ведь половая распущенность аристократов, придворных и даже самого короля в те времена переходила всякие границы. Наверное, власти просто решили, что настал момент обуздать подобное поведение, и маркиз де Сад оказался наиболее удобным «козлом отпущения».
Мы уже рассказывали выше про «Олений парк» Людовика XV в Версале, в котором он регулярно уединялся с девушками, специально приготовленными для него мадам де Помпадур. И, кстати говоря, там все развивалось по той же схеме, что и у маркиза де Сада: особым вниманием у короля пользовались молодые сексуально активные женщины из простонародья.
По сути «Олений парк» это был тот же «маленький домик», что и у маркиза де Сада. И подобные «маленькие домики» – результат испорченности нравов XVIII века – имелись у многих дворян. Это раньше «парочки», желавшие пошалить, просто удалялись в один из кабачков на берегу Сены, подальше от центра. Теперь же все изменилось…
Только вот король мог менять партнерш, когда ему вздумается, и были они на любой вкус, а вот маркиз де Сад со свойственной ему неразборчивостью приводил в свой «маленький домик» в основном актрис и простых публичных девок, случайно встреченных им на панелях Парижа. Как утверждает Анри д’Альмера, «он любил быстроту в развязке, и потому его победы были в большинстве не в избранном обществе; от тех, на кого обращал внимание, он требовал только молодости, красоты и покладистого характера».
Удивительно, но на фоне наиболее отвратительных и жестоких эпизодов, имевших место в «Оленьем парке», нанесение маркизом де Садом нескольких ударов плеткой какой-то там Розе Келлер представлялось просто-таки невинной забавой. Более того, когда на смену маркизе де Помпадур пришла мадам Дюбарри выяснилось, что и та, когда у нее возникало подобное желание, могла высечь любую из своих прислужниц.
Тем не менее, так называемое «дело Розы Келлер» получило еще более шумный общественный резонанс, чем история с Жанной Тестар.
На свободе
В конце августа 1768 года Рене-Пелажи, получив на руки разрешение повидаться с мужем, отправилась в Лион. Она была уверена, что ему придется пробыть там очень и очень долго. Однако 16 ноября король вдруг отдал приказ об освобождении маркиза де Сада. Правда, это было условное освобождение. Маркизу предписывалось отправиться в Лакост и оставаться там. В результате, проклиная в душе Розу Келлер и законы, поставившие «задницу шлюхи» выше его личной свободы, он принял эти условия и двери темницы распахнулись.
В романе «Алина и Валькур», являющемся автобиографией маркиза де Сада, мы можем найти его следующие возмущенные строки:
«Только в Париже и Лондоне эти презренные твари находят поддержку. В Риме, Венеции, Неаполе, Варшаве и в Петербурге их спрашивают, когда они обращаются к суду, заплатили ли им? Если нет, то требуют, чтобы им было уплачено: это справедливо. Жалобы на дурное с ними обращение не принимаются, а если они вздумают докучать суду со всякими сальностями, их заключают в тюрьму. Перемените ремесло, говорят им, а если оно вам нравится, терпите его шипы.
Публичная женщина – это презренная рабыня любви. Ее тело, созданное для наслаждения, принадлежит тому, кто за него заплатил. С ней, раз ей заплачено, все дозволено и законно».
Однако возмущение – возмущением, но теперь маркизу предстояло стать образцовым мужем и примером поведения в аристократическом обществе.
И он честно попытался им стать: в 1769 году (27 июня) у него даже родился второй сын – Донасьен-Клод-Арман. Тем не менее при первой же возможности он покинул Лакост. Несмотря на запрет короля жить в Париже, маркиз де Сад разыграл страшный приступ геморроя, от которого страдал на самом деле, и обратился с просьбой о получении соответствующего медицинского лечения. И ему позволили поселиться вблизи от Парижа, где он мог оставаться до тех пор, пока будет избегать общества.
Говоря о втором сыне следует отметить, что зачат он был, без всякого сомнения, во время одного из посещений Рене-Пелажи своего мужа в крепости Пьер-Ансиз. Это свидетельствует о том, что заключение маркиза не выглядело таким уж строгим.
Кстати сказать, обоих мальчиков мадам Кордье де Лонэ де Монтрей полюбила до самозабвения, проявляя при этом ревность собственника, ставшую для их отца главной причиной многих неприятностей.
Как мы уже говорили, из армии маркиз де Сад ушел в 1763 году, когда был заключен мир, но при этом он не оставлял надежды когда-нибудь возобновить военную карьеру. В результате в июле 1770 года он объявил о своем намерении вернуться на службу – в Бургундский кавалерийский полк, в чине капитана.
В армию, в Компьень, Донасьен де Сад прибыл в начале августа и представился офицеру, временно командовавшему полком, но не без удивления вдруг услышал, что его никто не ждал. Как оказалось, руководство полка оказалось не готовым принять к себе человека, вытворявшего с женщинами «подобные вещи».
Тем не менее, 13 марта 1771 года маркиз получил звание полковника кавалерии. Точнее, его чин назывался «местр-де-камп» (mestre de camp), что дословно переводится как «лагерь-мастер». По сути, так при Старом режиме назывался чин шефа полка, и во французской кавалерии этот чин сохранялся до самой революции 1789 года[11]. И что характерно, чин этот покупался, то есть свободно передавался тому, у кого находились на это деньги.
А 17 апреля 1771 года появился на свет третий ребенок маркиза де Сада. Это была дочь, которую назвали Мадлен-Лора.
К маленькой дочке маркиз не проявлял особой нежности. Он отмечал, что Мадлен-Лора слишком проста и глупа. В конце концов, она стала вызывать у него столько же разочарования, как и его второй сын[12].
В том же 1771 году маркиз де Сад подвергся краткосрочному аресту за долги. Он пробыл под стражей в парижской тюрьме Фор-л’Эвек в течение восьми дней. Из заключения его выпустили 9 сентября.
После этого он занялся делами в замке Лакост: ремонтом его комнат, оборудованием театра, наймом актеров. Все это время рядом с ним, помимо жены, находилась и ее сестра Анн-Проспер. Более того, считается, что не подошла к концу и зима 1771–1772 годов, как маркиз де Сад уговорил свояченицу разделить с ним постель. Похоже, это и в самом деле случилось до того, как следующим летом это дело выплыло наружу.
Как мы уже говорили, из двух сестер младшая выглядела намного интересней. К тому же она обладала и большей свободой в сексуальном плане.
Естественно, Рене-Пелажи была свидетельницей этой связи, которую при желании можно было бы назвать кровосмесительной. Вопрос о том, оставалась ли она только сторонней наблюдательницей или была соучастницей, до сих пор остается спорным. Во всяком случае, видимых попыток вмешаться в отношения мужа и сестры Рене-Пелажи не предпринимала.
15 января 1772 года маркиз де Сад пригласил некоего местного дворянина на премьеру своей пьесы, которая состоялась 20 января в самодеятельном театре замка Лакост. Как видим, он воплощал свои фантазии не только в постели, но и на сцене. А в середине июня маркиз де Сад вместе со своим лакеем Арманом Латуром уехал из Лакоста в Марсель, якобы с целью изыскания денежных средств.
Там он остановился в гостинице «Тринадцать кантонов» и тут же отправил лакея на поиск девушек легкого поведения.
«Марсельское дело»
27 июня 1772 года в десять часов утра маркиз де Сад, одетый в серый фрак на голубой подкладке и розовые панталоны, вместе со своим лакеем поднялся в комнату девицы Мариетты Борелли. Комната находилась на верхнем этаже дома, и там гостей ждали еще три девицы, которых звали Марианна Ложье, Марианна Лаверн и Маргарита Кост. Предстояла «вечеринка».
Мариетте Борели было двадцать три года, Марианне Ложье и Маргарите Кост – по двадцать лет, а Марианне Лаверн – восемнадцать.
В качестве «обязательной программы» девицам (то есть проституткам, и тут не нужно себя никак обманывать) были предложены активное и пассивное бичевание, а также анальный секс, от которого девушки, если верить их словам, отказались. Также маркиз де Сад настоятельно рекомендовал «дамам» употребление неких анисовых конфет со шпанской мушкой.
Чтобы было понятно, так называемая шпанская мушка – это препарат, содержащий кантридин, оказывающий раздражающее действие на урогенитальные и анальные слизистые оболочки. По этой причине в те времена принято было считать, что шпанская мушка обладает возбуждающим действием. Соответственно, чтобы препарат не выглядел слишком отвратительным, к нему добавляли эссенции аниса и сахара. Кстати сказать, снадобье это было широко известно в Европе, но при этом ни для кого не было секретом, что чрезмерное употребление шпанской мушки очень опасно, а сам препарат в «Энциклопедии» 1751 года был отнесен к числу ядов. Понятно, что маркиз де Сад никого не собирался травить. Он просто хотел возбудить проституток и простимулировать их «слизистые оболочки», а для этого значительно увеличил дозу препарата с риском вызвать внутреннее кровотечение…
Он и в самом деле настаивал на анальном сексе, предлагая за это луидор, но Марианна Лаверн отказалась. Тогда он достал пергаментный рулон с воткнутыми в него булавками, загнутыми на концах, и предложил отхлестать его этим странным предметом. Девица нанесла три удара, но продолжать отказалась. Но и маркиз де Сад не собирался упускать возможность повеселиться.
Маргарита Кост проявила к предложению определенный интерес, и маркиз де Сад накормил ее своими «анисовыми конфетами». Но и она отказалась от анального сношения. И Марианна Ложье тоже. Она взяла в рот несколько «конфет», но тут же их выплюнула.
После этого маркиз де Сад опрокинул Марианну Лаверн на кровать и задрал ей юбку. В это время лакей Арман Латур пристроился сзади. Потом наступила очередь остальных, а по окончании каждая получила по шесть ливров…
На следующий день в полицию поступила жалоба от Маргариты Кост. У нее имели место сильные боли в желудке, сопровождавшиеся тошнотой и головокружением, и она заявила, что считает себя отравленной упомянутыми «конфетами».
А 1 июля поступили жалобы и от других проституток, которые тоже страдали от болей в желудке. Они сделали вид, что возмущены поведением своих клиентов.
Естественно, по заявлениям было проведено расследование. На самом деле, анальные сношения широко практиковалось в то время в борделях, но вот отравление – это было очень серьезно. За такое преступление полагалась смертная казнь.
В дело вмешалась Рене-Пелажи. Она приехала лично и заплатила приличную сумму Маргарите Кост и Марианне Лаверн, и те тут же подписали отказ от своих показаний. Тем не менее, судебная процедура была продолжена, и королевский прокурор обвинил маркиза де Сада в отравлении и содомии, а Латура – в содомии без отравления.
Приговор суда был оглашен 3 сентября 1772 года, и оба были приговорены к покаянию на паперти перед кафедральным собором, где они должны были опуститься на колени, босые и с веревками на шее, а потом их должны были отправить на эшафот на площади Сен-Луи. Там маркизу должны были отрубить голову, а его лакея в силу его более низкого происхождения – повесить. Затем их тела следовало бросить в огонь, и после сожжения прах должен был быть развеян по ветру.
Поделиться книгой: