Помоги проекту - поделись книгой:
«В октябре 1941 года Особая группа в связи с расширенным объёмом работ была реорганизована в самостоятельный 2-й отдел НКВД…»{38}
В приказе НКВД СССР № 001435 от 3 октября 1941 года было указано: «Для выполнения специальных оперативных задач сформировать 2-й отдел НКВД СССР с непосредственным подчинением народному комиссару внутренних дел СССР»{39}.
Понятно, опять-таки, что нашего героя все эти изменения, происходившие в верхах, фактически не затрагивали. Он ведь тогда был занят повседневным солдатским делом: «учился военному делу настоящим образом», если вспомнить очень популярную в то время в вооружённых силах формулировку.
Конечно, программа подготовки бойцов «спецназа» — назовём их этим современным термином — существенно отличалась от курса обучения в Высшей школе НКГБ. Каждый день начинался пятикилометровым кроссом, да ещё и с преодолением препятствий. Основными учебными предметами были стрельба из различных видов оружия — этим делом бойцы занимались на стрельбище общества «Динамо», что находилось около Мытищ, инженерная подготовка — в основном подрывное дело и, разумеется, физическая подготовка. Не оставлены были без внимания и разного рода оперативные премудрости: бойцов готовили не просто к боям, но к разведывательно-диверсионной работе за линией фронта, на территории, временно оккупированной противником.
«Подготовка у нас была довольно хорошая, — вспоминал Ботян. — Вот, диверсионная работа: нас учили, как подготовить взрывчатку, заряд, как туда капсюль вставить, как рассчитывать мощность заряда, как его закладывать, когда и как будет больший эффект от взрыва… Кстати, эта подготовка была у нас непосредственно в Москве. Но часто проводились и такие тренировки, когда мы уходили в лес с полной нагрузкой, взрывчатку с собой брали и за ночь проходили километров сорок, не меньше. Даже без привалов — редко когда в тепле был какой-то привал. У нас, кстати, очень хороший физрук был, так его по-нашему называли, Соловьёв, даже помню его фамилию. Гонял он нас здорово, и это очень помогло: и опыт какой-то был, и выносливость. А когда человек тренируется, это в дальнейшем всегда пригодится! Вот так я попал в ОМСБОН, и с этого времени вся моя дальнейшая судьба оказалась связана с нашей службой…»
Связана настолько прочно, что Алексея Николаевича ещё при жизни нарекли «легендой спецназа». Как сказано в книге «Спецназ КГБ», изданной несколько лет назад: «Среди чекистов — асов разведывательно-диверсионной деятельности Алексей Ботян занимает особое место. Он один из немногих партизан с Лубянки, кто после окончания Великой Отечественной войны продолжил сражаться на тайных фронтах “холодной войны”»{40}.
Всё правильно! Хотя насчёт «одного из немногих» можно и поспорить…
Не имеет смысла подробно рассказывать о том, как с каждым днём лета и осени 1941 года ухудшалась обстановка на советско-германском фронте. Особая группа — 2-й отдел НКВД одну за другой направляла в тыл противника свои оперативные группы. Да вот только — чего у нас долгое время почему-то старались не признавать — гестапо и абвер были более чем достойными противниками, а не дурачками из «шпионского» кино…
«Нас же в первые годы войны немцы переигрывали!» — говорил нам как-то человек, которого мы можем назвать Валентином Ивановичем.
Друг и коллега Алексея Николаевича Ботяна, только лет на двадцать его моложе, профессиональный диверсант, «боевой пловец», обладающий уникальнейшим опытом, он сейчас преподаёт в одном из «закрытых» высших учебных заведений. С ним мы ещё не раз встретимся на страницах этой книги. Итак, Валентин Иванович рассказывает:
«Гитлеровцы по-настоящему подготовились к контрпартизанской борьбе, у них была прекрасно налажена контрразведывательная работа, а потому противник нас поначалу чётко переигрывал. Ведь и Кудря, и Молодцов, и Лягин погибли из-за того, что немцы очень “красиво” сделали подставу или перевербовку. Мужественные они были люди, держались до конца, но…»
Как известно, отряды сотрудников внешней разведки Ивана Даниловича Кудри (1912–1942), Владимира Александровича Молодцова (1911–1942) и Виктора Александровича Лягина (1908–1943), поначалу успешно действовавшие в Киеве, Одессе и Николаеве, были раскрыты контрразведкой гитлеровцев. Их руководители, впоследствии ставшие Героями Советского Союза (посмертно), казнены после долгих и мучительных пыток.
Боевой опыт оплачивался кровью. Пройдёт время, немало времени, и тогда уже советские спецслужбы будут начисто переигрывать гитлеровцев.
Ну а пока же спецслужбы учились воевать, а в Великой Отечественной войне всё чётче обозначался один главный фронт — тот самый, что всё ближе и ближе подходил к Москве. Вскоре рядовой Ботян окажется именно на этом фронте.
«К моменту подхода немецких войск к Москве Особой группе — ОМСБОН было поставлено задание: предпринять организационные действия по немедленному отпору врагу на наиболее опасных направлениях. Это означало, что следовало перекрыть и вести заградительные работы на танкоопасных направлениях — дорогах, ведущих к столице, на канале Москва — Волга, по реке Сетунь, в Переделкино и Чертаново. Здесь работали 300 отлично подготовленных сапёров.
На всём пространстве Московского сражения действовало 68 разведывательно-диверсионных групп ОМСБОН. Их работа — это 14 тысяч фугасов, 50 тысяч мин, 94 кило-метра завалов, километры взорванного шоссе и 95 подорванных мостов…»{41}
Противник очень скоро почувствовал, как нарастает сопротивление в его тылу. Тому подтверждением — очень интересный для нас приказ генерал-фельдмаршала Вальтера фон Рейхенау, командующего той самой 6-й германской армией, что «прославится» в Сталинграде зимой 1943-го. Но пока ещё шла осень 1941 года, приказ был отдан 10 октября:
«По вопросу отношения воинских частей к большевистской системе существуют ещё неясные представления. Основной целью похода против еврейско-большевистской системы является полный разгром их окружённых сил и искоренение азиатского влияния на европейскую культуру.
В связи с этим перед воинскими частями ставятся задачи, выходящие за пределы прежних солдатских задач. На Восточном фронте солдат является не только воином по правилам военного искусства, но и носителем народной идеи и мстителем за зверства, причинённые немцам и родственным им народам.
Поэтому солдат должен иметь полное понятие о необходимости строгой, но справедливой кары еврейским подонкам человечества. Дальнейшая задача — это уничтожить в зачатке восстания в тылу армии, которые согласно опыту затеваются всегда евреями…»{42}
Можно сказать, что это — ярчайший пример того, как идеология торжествует над здравым смыслом! Кто же и где, позвольте спросить, набрался такого сомнительного опыта?! Однако война эта в полном смысле слова была «идеологической», две общественно-политические системы столкнулись, чтобы уничтожить друг друга, а потому ряд изначальных «установок» представлялся незыблемым. Впрочем, для нас в этом документе всего важнее упоминание о «восстаниях в тылу армии». Понятно, что это не «восстание» в чистом виде — не революционное возмущение трудящихся или же захват немецкого концлагеря его взбунтовавшимися узниками. Тут имеются в виду или партизанские действия, или диверсионные акции, проводимые советскими оперативными группами за линией фронта.
«Где-то, наверное, в начале ноября мы начали проводить рейды по тылам противника в районе Яхромы. Ходили группами, по восемь-девять человек, — вспоминал Алексей Николаевич. — Хорошо было то — это у меня в памяти осталось, что мороз был очень сильный, градусов за тридцать было. Но у нас были телогрейки, валенки, маскхалаты. Когда на задание ходили, то брали автомат и 200 или 400 патронов к нему, уже не помню. Взрывчатка была. С таким грузом никак не замёрзнешь! Тем более мы хорошо ходили на лыжах, а немцы окопались, мёрзли и никуда не выходили. Сидели они в блиндажах или окопах и только бросали осветительные ракеты, чтобы к ним не подошли. Ну, когда ракета горит, мы в снег ложимся, погасает — двигаемся. Заходили с тылу, незаметно к ним подходили, брали языков, пленных живьём забирали. А кого взять не получалось, тех убивали, как уж там выходило. Результаты хорошие были! Но я в то время был солдатом, не командиром, ничего особенного о себе рассказать не могу. Честно скажу, сколько раз вот так к фашистам в тыл ходили, уже и не помню. Не один раз, конечно, несколько — до тех пор, пока немцев от Москвы не отбили».
Можно представить себе такую картину: морозная ночь, чёрное небо буквально усыпано огромными мерцающими звёздами, и стоит пронзительная тишина. Это редкая ночь, когда почти совсем не стреляют — только расчёты дежурных пулемётов время от времени, для острастки, проходят по передовой противника очередью трассирующих пуль. Немецкие окопы, ломаными линиями прочерченные на какой-нибудь господствующей над местностью высоте, отгорожены, защищены от противника рядами заиндевевшей «колючки» и плотным минным полем. Над добротно сделанными блиндажами вьётся дымок «буржуек», конфискованных у местного населения. Солдаты, набившиеся в блиндаж, к раскалённой печурке — благо сухих дров крестьянами соседней деревни было запасено для себя предостаточно, — заняты тем, чем обычно занимаются любые солдаты на постое: кто спит на нарах, заполнивших пространство в несколько ярусов, кто доедает остатки пайка, кто разговаривает с товарищами, а при этом, чтобы не сидеть без дела, чистит автомат или зашивает очередную прореху на обмундировании… Ругают русскую зиму и самих русских, которые до сих пор почему-то не сдаются, гадают, когда, в конце концов, будут дома… Если среди солдат есть ветераны, которые поучаствовали в боях на Западном фронте или входили в Польшу, то неизбежны сравнения прекрасного французского или польского климата с ужаснейшим здешним — ну и какие-то воспоминания о тамошней «весёлой жизни». Зато про то, что было здесь — например, про вынужденную остановку в районе Смоленска, когда гитлеровские войска оказались скованы боями на целых два месяца и понесли серьёзные потери, предпочитают не говорить. Ни генералов, ни тем более фюрера никто пока ещё не ругает, но и восторженных слов в адрес руководства теперь уже не слышно…
В общем, большинство из тех, кто волей судьбы оказался собран в этом блиндаже, уверены, что война скоро закончится и для них это, очевидно, уже последняя остановка на русской земле. Как же они были правы, сами того не подозревая! Вот только вряд ли кто из них мог догадаться, что их война завершится уже в ближайшие минуты.
Часовой замер в углу окопа и с вожделением глядит на дымок, медленно вьющийся из трубы, выведенной в смотровую щель блиндажа. Смотреть в сторону противника не имеет смысла: там «колючка», там мины. Всё закрыто самым надёжным образом, без долгой артподготовки не пройдёшь. Со стороны тылов можно опасаться только начальства, но кто из больших штабных начальников решится гулять по позициям ночью и в такой мороз? Свои же командиры сидят по блиндажам на позициях и носа на мороз не кажут. Время от времени, через чёткие интервалы, в небо поднимаются шипящие ракеты, а затем медленно опускаются, разбрасывая вокруг себя гаснущие искры. Высота, лес в отдалении, полусожжённая деревня — всё озарено мертвенно-бледным светом и видно как на ладони. Нигде ни движения, никаких признаков жизни… Солдат прекрасно знает, что если забиться в угол окопа и не шевелиться, то будет не так холодно. Одет он явно не по погоде: пилотка натянута на самые уши, под тонкую шинель поддета женская кацавейка, которую удалось прихватить где-то по дороге. Хуже всего ногам: сапоги от холода кажутся каменными и ступни, несмотря на газеты, которыми они обёрнуты поверх носков, давно уже болят от холода.
Часовой смотрит на светящиеся стрелки наручных часов: до смены ещё целых 24 минуты. Взлетела ракета, потрещала в чёрном небе и погасла, погрузив мир в темноту, которая всегда кажется более глубокой после яркого света. Глаза солдата ещё не успели привыкнуть к темноте, как вдруг на него обрушился сокрушительный удар, мгновенно вычеркнувший его из списков живых. Часовой уже не мог видеть, как белые призраки стремительно врывались в блиндаж…
Как раз где-то в эти дни командующий 9-й германской армией генерал-полковник Адольф Штраус отдал приказ: «Даже если армия вынуждена будет всю зиму пробыть в обороне, то, учитывая ожидаемое весной возобновление наступления, нужно сделать всё, чтобы поддержать в войсках прежний наступательный дух. Частые разведпоиски, высылка дозоров и проведение незначительных наступательных операций с ограниченной целью по этой причине крайне необходимы. При всех обстоятельствах нужно не допустить того, чтобы войска впали в тупую зимнюю спячку…»{43}
Почему мы даём приказу такую оценку? Да как-то уж слишком недооценил тёзка фюрера своего противника. Обеспечить гитлеровцам спокойный сон бойцы ОМСБОН, конечно, могли, но только — вечный…
«ИЗ ВЕЧЕРНЕГО СООБЩЕНИЯ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО 29 НОЯБРЯ 1941 г.
Получено сообщение о большом успехе партизан, действующих в оккупированных немцами районах Московской области. 24 ноября несколько партизанских отрядов под командованием товарищей Ж., К.[39], П., В., объединившихся для совместных действий против оккупантов, совершили налёт на крупный населённый пункт, в котором расположился штаб одного из войсковых соединений немецко-фашистской армии. Ночью после тщательной разведки славные советские патриоты обрушились на ничего не подозревающего врага. Прервав сначала всякую связь немецкого штаба со своими частями, партизаны затем огнём и гранатами уничтожили несколько больших зданий, в которых расположились воинские учреждения фашистов. Разгромлен штаб немецкого корпуса. Захвачены важные документы. Отважные бойцы-партизаны перебили около 600 немцев, в том числе много офицеров, и уничтожили склад с горючим, авторемонтную базу, 80 грузовых машин, 23 легковые машины, 4 танка, бронемашину, обоз с боеприпасами и несколько пулемётных точек.
При подготовке этой операции разведкой партизанского отряда был разгромлен карательный отряд гестапо. Гитлеровцы потеряли при этом убитыми и ранеными около 40 солдат и офицеров. Разведка партизан расстреляла десятника лесничества Батана, сообщавшего гестапо о местах расположения партизан в лесах»{44}.
Оперативные группы НКВД, действовавшие во вражеском тылу, партизанами не были и таковыми реально не назывались, разве что в сводках Совинформбюро да в официальных немецких документах. Поразительное единодушие по совершенно разным причинам! Вообще, кажется, для гитлеровцев партизаны становились уже истинным кошмаром. По крайней мере фрагмент из приводимого ниже приказа рейхсфюрера СС и начальника немецкой полиции Генриха Гиммлера, подписанный 18 ноября 1941 года, буквально проникнут навязчивой «партизанофобией». Его 5-й пункт, озаглавленный «Общие выводы», гласит:
«Особое значение для задержания партизан имеет установление и проверка личности. Необходимо проверять личность каждого встречающегося за пределами населённого пункта. Подозрительными являются все лица с коротко остриженными волосами, не имеющие личного удостоверения, так как они, как правило, являются служащими Красной армии. Подозрительными являются также лица, выдающие себя за политических заключённых. Они чаще всего бывают красноармейцами, имеющими задачу присоединиться к партизанским отрядам, действующим в немецком тылу, или образовать самостоятельные отряды. Внимания заслуживают также лица, которые согласно удостоверению личности являются “рабочими”. В данном случае это чаще всего руководящие партийные работники, которые направляются для подпольной деятельности среди населения оккупированных областей. Особое внимание нужно уделять женщинам и детям, так как именно их предпочтительнее всего используют для передачи военных донесений. В их обязанности также входит поддерживать связь между отдельными партизанскими отрядами и извещать о готовящихся против них операциях»{45}.
Если проанализировать этот текст, то получается, что подозрительными являются все коротко стриженные мужчины (а в СССР тогда патлатыми не очень-то ходили) плюс к тому — все рабочие и репрессированные. А также женщины и дети. Кто же оставался вне подозрения? Только крестьяне и служащие, если, конечно, они как следует обросли волосами. И, очевидно, самыми из всех благонадёжными представлялись гитлеровцам священники — недаром же издавна у служителей культа было мужицкое прозвище «долгогривые»! И как это называть, если не «партизанофобия»?
А ведь для гитлеровцев на советской земле всё ещё только начиналось!
Вот ещё одна оценка происходящего — так сказать, «свидетельство с места», как раз всё того же времени. Это строки из письма немецкого солдата, старшего ефрейтора Хертшбека. Очевидно, до адресата оно не дошло: «…Обстановка на фронте всё сильнее накаляется. Роты слились в маленькие кучки, люди пали духом. Ко всему прочему ещё наступили страшные холода. Русские применяют современное оружие, что просто поражаешься»{46}.
Правда, здесь не о партизанах, а вообще о происходящем вокруг. И всё равно для немцев — ничего хорошего!
Обстановка под Москвой в ту пору оставалась очень сложной — гитлеровский меч ещё нависал над советской столицей.
«После захвата Клина и Солнечногорска враг сделал попытку развить свой удар северо-западнее Москвы. В ночь на 28 ноября ему удалось небольшими силами переправиться на восточный берег канала Москва — Волга в районе Яхромы севернее Икши… Ставка Верховного Главнокомандования и командование Западного фронта принимали срочные меры для ликвидации создавшейся опасности. В район Крюково, Хлебниково, Яхрома перебрасывались резервные соединения и войска с соседних участков…»{47}
«Спецназ действовал самоотверженно. Когда противник прорвался к Яхроме и начал переправлять танки на восточный берег, а разведывательно-диверсионные подразделения Абвера (переодетые в красноармейскую форму, хорошо знавшие русский язык) захватили мосты, ситуацию удалось исправить только с помощью бойцов спецназа, которых бросили в бой у Дмитрова при поддержке бронепоезда № 73 войск НКВД. Спецназ отбил мосты у противника, подорвал их и тем самым заблокировал движение немецкой танковой колонны»{48}.
В то же самое время подрывники ОМСБОН минировали сначала ближние подступы к Москве — Ленинградское, Дмитровское и Волоколамское шоссе, а потом и важнейшие объекты и сооружения в самом городе на тот случай, если бы гитлеровцам удалось ворваться в советскую столицу. В такой ситуации бойцы ОМСБОН должны были сражаться и умирать на московских улицах. Каждый из них получал тогда свою позицию, оставить которую не имел права ни в коем случае.
Ветераны Управления «В» — о том, что это такое, мы подробно расскажем в своё время, — уверены, что омсбо-новцам Алексею Ботяну и Евгению Телегуеву была отведена позиция на Красной площади — на самом Лобном месте, то есть как раз у ворот Спасской башни. Нам Алексей Николаевич об этом не говорил, да и никому ничего подобного не рассказывал. Он ведь в то время был всего лишь одним из тысяч рядовых бойцов ОМСБОН. Несомненно, из лучших бойцов, но и лучших там были многие сотни. Так что подходить к Ботяну с вопросом, было такое или не было, представляется просто наивным…
Но вот что вспоминал теперь уже ушедший из жизни генерал-майор Евгений Алексеевич Телегуев (1924–2012), в прошлом — начальник управлений КГБ СССР по Амурской области и Хабаровскому краю: «Ситуация на фронтах становилась всё хуже. Мы рвались в бой, но наши просьбы даже не рассматривались. В середине октября бригаду ночью привезли в город и расположили в центре Москвы. Наши подразделения стояли в Доме Союзов, на Малой Бронной, в ГУМе, у Белорусского вокзала.
Бригада стала готовиться к оборонительным боям, причём допускалась возможность и уличных боёв»{49}.
Омсбоновцев тогда разбивали на «тройки», выдавали им десятидневный запас питания, немереное количество патронов и распределяли по пустующим квартирам в центре города, вдоль основных магистралей. Приказ был тот самый: «Ни шагу назад!» — по смыслу и словам, разумеется, потому как одноимённый приказ № 227 будет подписан наркомом обороны Сталиным 28 июля 1942 года. Но сути дела это не меняло: нужно было стоять насмерть — Москва была уже не позади, а вокруг.
По словам генерала Телегуева, его позиция находилась на верхнем этаже одного из домов неподалёку от Белорусского вокзала, на улице Горького, по направлению к центру, к Красной площади. Внизу стояли противотанковые заграждения, так что гитлеровцы неминуемо бы тут остановились и попали под огонь снайперов… В ожидании прорыва немцев бойцы дежурили здесь около недели, по очереди отдыхая и не имея никакой связи с внешним миром — переносные радиостанции тогда ещё были большой роскошью. Поэтому молодые солдаты ждали появления гитлеровцев буквально каждую минуту.
Точно так же дежурил где-то на ближних подступах к Кремлю и Алексей Ботян. Безусловно, его более молодым товарищам очень повезло — опытный воин заявил им без тени сомнения: расслабьтесь и не волнуйтесь, фрицы так сразу не появятся, услышим, другие наши ребята у них на пути встанут и ещё такой «фейерверк» устроят, что не проспим! Конечно же, всяких разговоров, позволяющих скоротать время томительного ожидания, велось у них тогда немало и баек было много рассказано. Тем более что Ботян — человек словоохотливый, остроумный, увлекающийся, ему уже тогда было что вспомнить, о чём рассказать. Так что вряд ли бойцы его группы просто сидели в напряжении, мучительно прислушиваясь к далёкой канонаде и гася в душе тайные свои страхи. Думается также, что Алексей непременно нашёл возможность как-то разнообразить скудный армейский паёк — на то она, солдатская смекалка, и существует, чтобы голодными не сидеть. Может, он и водкой где-нибудь разжился (центр Москвы, магазинов вполне достаточно; только не надо думать, что Ботян тогда выстаивал очередь к кассе, сжимая в потном кулаке мятую «трёшку») — глоток перед боем, как подсказывает опыт, не помешает; а если боя не будет, так это и вообще сам Бог велел, чтобы ожидание скрасить, напряжение сбросить, да и согреться в холодной квартире…
В общем, недаром говорят: «старый воин — мудрый воин»! И сам не пропадёт, и товарищам поможет. Вот так Ботян и ждал прихода гитлеровцев в Москву, понимая, разумеется, что никогда они сюда не придут. Но было приказано — а приказы он всегда выполнял неукоснительно.
Как же тогда, из чего возникла легенда, которая к тому же соединила двух прославленных ветеранов ОМСБОН? Очевидно, из общей уверенности его учеников, воспитанников и младших товарищей в том, что если бы Алексею Николаевичу поручили позицию даже у самого входа в Кремль, то он бы и её удержал. Скажем так: из безоговорочной веры в Ботяна!
Людей, о которых при жизни рассказывают легенды, совсем немного. Даже хорошую сплетню о себе (такую, чтобы самому можно было втайне гордиться тебе приписываемым) услышит далеко не каждый. А вот Алексей Николаевич — человек легендарный, к тому же рассказы о нём охотно тиражируются пишущей братией. Например, к периоду одной только московской битвы относятся целых три легенды. Первую мы уже знаем, вторая о том, что в то время он уже командовал разведывательно-диверсионной группой, ну а третья — что Ботян участвовал в историческом параде на Красной площади 7 ноября 1941 года, в день празднования 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.
Нет, не участвовал и участвовать не мог! И не только потому, что скорее всего находился на боевой службе…
Если кто бывал на торжественном прохождении войск в каком-нибудь захолустном гарнизоне, то знает, какое радостное оживление в рядах зрителей вызывают самые последние шеренги. Только и слышно: «Ой, смотри, какой маленький! Гляди, как идёт, как старается! Забавный такой…»
Ничего подобного на параде 1941-го допустить было нельзя, а потому на Красную площадь отбирали самых высоких бойцов. Вот и весь сказ!
Ну, то, что Ботян не вышел ростом, — не секрет, зато «отсутствующие» сантиметры он тысячекратно компенсировал многими другими своими качествами, а потому нимало по этому поводу не комплексовал, ничего подобного мы от него никогда не слышали. Ведь именно про таких людей, как он, говорится в народе: «мал золотник, да дорог». И пословица «мал, да удал» — тоже как раз про него. В общем, не всем же правофланговыми на параде шагать, есть в жизни и иные приоритеты.
А легенды — так кто же против? Пусть будут! Всё равно никто и никогда (кроме тех немногих, кому это официально положено) не узнает всей правды о жизни, службе и боевой деятельности Алексея Николаевича Ботяна.
Недаром же девизом нелегальной разведки являются слова «Без права на славу, во славу державы». Жизнь Ботяна вполне этому девизу соответствует: от всей причитающейся ему славы Алексей Николаевич получил лишь маленький кусочек. Ведь, как известно, одних лишь нереализованных представлений на присвоение ему звания Героя Советского Союза было несколько, за разные подвиги. Но… не судьба!
Вот, пожалуй, и всё, что можно рассказать об участии Ботяна в обороне Москвы. Сам же Алексей Николаевич подводил, помнится, такой итог: «Я участвовал в боях в районе Яхромы. Как я мог тогда отличаться? Воевал, как все. Но не скажу, что я был из трусливого десятка, а самое главное — я никогда в жизни не терял самообладания. Это очень важно, потому что когда моменты критические бывают, когда думаешь, что тебя убьют или захватят, — то прежде всего не надо терять самообладания. Тогда всегда можно выйти из положения. Как понимаете, выходил. Так я и воевал. Как все…»
За свои тогдашние подвиги Алексей Николаевич был награждён скромной медалью «За оборону Москвы», которой очень гордится. А ещё он получил за это время громадный боевой опыт разведывательно-диверсионной деятельности.
Какие-то другие итоги его тогдашней боевой работы мы подводить не будем, не решились в своё время и спрашивать, чего и сколько записано у него на личном счету. Настоящих бойцов такие вопросы раздражают. Зато скажем, что «общая оценка военного командования Красной Армии деятельности ОМСБОН в период разгрома немцев под Москвой с осени 1941 по февраль 1942 года
Глава пятая
ПОДГОТОВКА К ПОДВИГАМ
Битва за Москву ещё продолжалась, можно даже сказать, что по времени она была в самом разгаре, ведь официальной датой её окончания считается 20 апреля 1942 года, когда структура, в которой служил Алексей Ботян, претерпела очередную реорганизацию. 18 января 1942 года нарком внутренних дел подписал приказ № 00145:
«Для проведения специальной работы в тылу противника, а также организации и осуществления мероприятий по выводу из строя и уничтожения промышленных предприятий и других важнейших сооружений на территории, угрожаемой противником,
приказываю:
1. Организовать 4-е Управление НКВД СССР.
2. Расформировать 2-й отдел НКВД СССР, обратив его штаты и личный состав на укомплектование 4-го Управления НКВД СССР…»{51}
Так было создано то самое Четвёртое управление НКВД, которое вошло в историю Великой Отечественной войны как легендарное разведывательно-диверсионное управление генерала Судоплатова. Нередко оно также называлось «Партизанским управлением» или просто — «Судоплатовским».
1942-й — тяжелейший год как для сражающейся Красной армии, так и для всей нашей страны. А ведь не только советские люди, но и наши союзники встречали его наступление с огромным оптимизмом, вызванным разгромом гитлеровских армий под Москвой. Ещё и в первомайском приказе 1942 года Верховный главнокомандующий товарищ Сталин, чуть ли не извиняясь, обещал: «Ещё полгода, ещё, может быть, годик…»
Но вместо ожидаемой победы пошла череда поражений: оставление Крыма, провал наступления под Харьковом, трагедия 2-й ударной армии, прорыв гитлеровцев к Волге и Кавказу — и так фактически до самого 19 ноября 1942 года, когда под громовые залпы тысяч орудий Красная армия перешла в контрнаступление под Сталинградом…
Изо дня в день вся страна с волнением слушала сводки Советского информбюро — вести с фронтов. Линии этих фронтов многие отмечали на картах красными флажками. Но был и ещё один фронт, очертания которого никто и никогда обозначить не мог, а сводки с которого хотя также звучали в сообщениях Совинформбюро, но крайне редко, весьма скупо и очень неконкретно.
Это был фронт тайной войны, где полководцами были почти совершенно неизвестные народу генералы, причём не в самых высоких генеральских чинах: Судоплатов, Абакумов[40], Ильичёв[41], Пономаренко[42]… Пожалуй, «первую скрипку» среди них по роду и масштабам выполняемых задач играл тогда Павел Анатольевич Судоплатов, несколько позже — Абакумов, но это будет уже после создания легендарной контрразведки Смерш.
Начавшийся 1942 год памятен для Четвёртого управления многими славными делами. Это бой у деревни Хлуд-нево 21–22 января, когда дрались и погибли в окружении 22 героя-лыжника (все они были посмертно награждены орденами Ленина), а двадцать третий, комиссар отряда Лазарь Хаймович Паперник (1918–1942), последний оставшийся в живых, подорвал гранатой себя и гитлеровцев — ему присвоили звание Героя Советского Союза. Отряд «Неуловимые» уничтожил нефтебазу в белорусском Полоцке. Весной 1942-го началась операция «Монастырь», которая продлится до лета 1944 года. Каждый из этих боевых эпизодов достоин отдельного рассказа, но ведь их было великое множество…
В Москве, на станции метро «Партизанская», открытой, что мало кому известно, в январе 1944 года (тогда она называлась «Измайловская», позднее стала «Измайловским парком», а в 2005 году обрела нынешнее своё название), есть символическая скульптурная композиция: могучий старик с автоматом, юноша в ватнике и солдатской пилотке с трёхлинейкой в руках — не то допризывник, не то «окруженец» из новобранцев, и немолодая женщина, тоже с ППШ. Именно такими мы изначально представляли себе «народных мстителей» (как называли партизан Великой Отечественной войны) того времени, когда на борьбу с гитлеровскими захватчиками поднялись, как говорится, и стар и млад.
Но ведь были у нас и совсем другие партизаны, о которых после войны почти ничего не говорилось, — партизаны из того самого «Партизанского управления».
«Всё это не совсем точно, — поправляет Валентин Иванович, который уже появлялся в предыдущей главе нашей книги. — Это были не партизанские отряды, а оперативнобоевые группы, нелегальные резидентуры… Хотя в обиходе и даже в официальной истории — они как бы и партизаны. У Четвёртого управления в этом плане было четыре, так сказать, основных направления деятельности, по которым оно работало до самого конца войны…»
Во-первых, как рассказывает Валентин Иванович, в тыл противника направлялись такие оперативно-боевые группы, которым разрешалось расти, то есть увеличивать свою численность за счёт приходящих туда людей. В составе группы обязательно был чекист, контрразведчик, отвечавший за фильтрационную работу, тщательно проверявший каждого приходящего. То есть всё было совсем не так, как показывают в иных фильмах, когда пришедшему в отряд добровольцу сразу же дают винтовку и бодро говорят: «Проверим тебя в бою!» В качестве примера такой группы, вскоре превратившейся в настоящее боевое соединение, наш собеседник привёл бригаду «Местные», которой командовал Герой Советского Союза Станислав Алексеевич Ваупшасов. Находясь за линией фронта, опергруппа увеличила свой состав до трёх с половиной тысяч человек, вошедших в 16 партизанских отрядов. На счету бригады 187 взорванных эшелонов с боевой техникой и живой силой противника, свыше 14 тысяч уничтоженных гитлеровских солдат и офицеров, 57 крупных диверсий…
Во-вторых, в тыл противника направлялись разведывательно-диверсионные группы. Такие, например, как легендарная группа Бориса Галушкина[43] [44]… Четыре человека из подобных групп были удостоены звания Героя Советского Союза. В состав такого подразделения входило не более двадцати человек, и принимать туда «чужих» было запрещено: эти группы берегли для особых заданий. С «инициа-тивниками», то есть добровольцами из числа местных жителей, бойцов Красной армии, выходящих из окружения, и другими желающими поступить в отряд, общаться было можно — а как иначе получать информацию? — но далее следовало направлять их в другие отряды.
«Третьим направлением, — продолжает рассказ Валентин Иванович, — были нелегальные резидентуры. Все, наверное, знают: Герои Советского Союза Кудря, Лягин, Молодцов… И ведь знаем их потому, что они героически погибли. Ну а про тех, кто не погиб, рассказывать как-то не принято. Нелегальные резидентуры были практически в каждом занятом гитлеровцами областном центре. Только широкой, так сказать, публике про это неизвестно. Ну и последнее направление — индивидуалы. Думаю, тут не нужно объяснять, кто это такие. Семь человек из них получили звание Героя Советского Союза…»
Всего же по подсчётам Валентина Ивановича звания Героя Советского Союза были удостоены 24 сотрудника «Партизанского управления», 11 из них — посмертно. Двое, Юрий Антонович Колесниковой Алексей Николаевич Ботян, стали Героями России.
Герой Советского Союза Кирилл Прокофьевич Орловский[45] [46] в 1958 году был удостоен звания Героя Социалистического Труда.
«Могу сказать с болью, что большинство этих героев теперь незаслуженно забыты, — заканчивает рассказ Валентин Иванович. — А ведь какие люди были! Командир партизанской бригады “Дяди Коли” Пётр Григорьевич Лопатин (1907–1974; Герой Советского Союза. —
Сказанное историком подтверждают ветераны бригады. Первый командир ОМСБОН полковник Михаил Фёдорович Орлов писал: «ОМСБОН, формируя для заброски во вражеский тыл оперативно-разведывательные и диверсионные отряды и группы, не называл их партизанскими. Мы говорили о них как о группах или отрядах специального назначения, присваивали им обычные кодовые названия, например — “Олимп”, “Борцы”, “Славный”, “Вперёд”.
В то же время в фашистском тылу в разных местах и разными путями партийные и советские органы создавали отряды, которые все называли партизанскими, а мы к такому определению добавляли ещё слово “местные”. Зачастую эти местные отряды, особенно на первых порах, самым тесным образом взаимодействовали с омсбоновскими группами и отрядами, а иногда и сливались с ними»{52}.
В одном из документов, который мы в более полном объёме приведём несколько позже, есть такая фраза: «Сами немцы говорят, что на одного партизана нужно 10–15 немецких солдат». Для человека непосвящённого, представляющего партизан теми самыми «народными мстителями», это утверждение кажется надуманным. Но нам, уже кое-что знающим о легендарной ОМСБОН и подвигах её бойцов, понятно, что это действительно было так. Спецназовцев, опять назовём их современным термином, готовили очень серьёзно.
Достаточно объективную оценку этой подготовке давал неприятель: «Немецкое командование было вынуждено издавать специальные директивы с указаниями по подъёму боевого духа в войсках. Одна из них была разработана в штабе 2-й танковой армии 14 апреля 1942 г. В документе довольно точно отражены причины, влиявшие на настроение военнослужащих Группы армий “Центр” весной 1942 г.: “Продолжительное пребывание в обстановке выжидания, изнуряющей партизанской войны, малой войны с ежедневными жизненными неудобствами без ярко выраженных успехов…”»{53}.
Не стоит, однако, думать, что создание войсковых партизанских формирований — это «придумка» генерала Судоплатова, наркома Берии или даже Верховного главнокомандующего товарища Сталина. Нет, это — творческое обращение к историческому опыту, который первоначально, вскоре после событий 1917 года, у нас, как и многое другое, постарались перечеркнуть и забыть. Насколько помнится, во время Гражданской войны в СССР термин «партизанщина» являлся ругательным словом, синонимом анархии и безвластия, так что комиссары всячески старались таковую искоренять. Разве что на Дальнем Востоке, как о том пелось в песне, «партизанские отряды занимали города». То есть там партизаны были подлинными народными героями, о них слагали стихи и песни. Но мы можем несколько переиначить известные слова вождя пролетарской революции: «Дальний Восток край нашенский, но он далеко»[48] — и тогда без труда признаем, что в тех землях были свои особые правила. Однако к концу 1930-х годов, когда в мире ощутимо запахло «жжёным порохом» — так некогда выразился знаменитый поэт-партизан Денис Давыдов, реабилитировали не только «партизанщину», но заодно и самого генерал-лейтенанта Давыдова (к сожалению, опять-таки посмертно), которого советские литературоведы уже изрядно потрепали за «гусарщину» и всякие прочие «нездоровые настроения», неизбежно присущие представителю «чуждого сословия». Это же и про него писалось: «Давно потускнел романтический ореол, прикрывающий “полководцев”, занесённых в “анналы” русских военных побед 1812 г.»{54}.
Но тут, слава богу, вспомнили, что Денис Васильевич не только писал стихи про «саблю, водку, коня гусарского» и «службу царскую», но и был глубоким военным теоретиком. В частности, он, один из первых практиков партизанской войны в 1812 году (как известно, партизаны были и во многих предыдущих кампаниях), впоследствии разрабатывал теорию партизанских действий. Вот что писал Давыдов в статье «О партизанской войне»:
«Односторонний взгляд на предмет или суждение о нём с мнимою предусмотрительностью есть причина того понятия о партизанской войне, которое не престаёт ещё господствовать. Схватить языка, предать пламени несколько неприятельских хранилищ, недалеко отстоящих от армии, сорвать внезапно передовую стражу или в умножении партий видеть пагубную систему раздробительного действия армии — суть обыкновенные сей войны определения. И то и другое ложно! Партизанская война состоит ни в весьма дробных, ни в первостепенных предприятиях, ибо занимается не сожжением одного или двух амбаров, не сорванием пикетов и не нанесением прямых ударов главным силам неприятеля. Она объемлет и пересекает всё протяжение путей, от тыла противной армии до того пространства земли, которое определено на снабжение её войсками, пропитанием и зарядами, через что заграждая течение источника её сил и существования, она подвергает её ударам своей армии обессиленною, голодною, обезоруженною и лишённою спасительных уз подчинённости. Вот партизанская война в полном смысле слова!»{55}
Думается, что неустаревающий смысл этого рассуждения достаточно важен для понимания сути нашего рассказа.
Отметим, кстати, что книга Дениса Давыдова, по которой мы процитировали этот текст, была издана в Советском Союзе менее чем за год до начала Великой Отечественной войны. То есть — в преддверии. Не просто так!
Однако война закончилась, опыт был использован и развит, а потом, десятилетия спустя, теперь уже легендарный советский «Диверсант № 1» Илья Григорьевич Старинов[49] с горечью писал: «Россия, которая в своей истории не раз имела развитое партизанское движение, к сожалению, пока не сумела обобщить свой громадный опыт в этом плане. Нужен центр с небольшим количеством глубоких специалистов, которые могли бы не только осуществить эту благородную миссию, но и готовить для руководства страны прогнозы, связанные с особенностями вооружённых конфликтов современности»{56}.
Оставим эту мысль без комментариев, чтобы ненароком не сказать лишнего…
А чем же в 1942 году занимался наш Алексей Ботян?
Учился. Проходил специальную подготовку. Возвратившись на базу сразу после того, как враг был отброшен от Москвы, он и его товарищи продолжали боевую учёбу, несмотря на все трагические перипетии лета — осени 1942 года, когда на фронт, чтобы остановить рвущихся к Волге и Кавказу гитлеровцев, вновь бросали в качестве рядовых курсантов военных училищ… Его время придёт потом. И придёт пока ещё не очень скоро.
А пока, наверное, самое время разобраться с событиями, разворачивавшимися тогда в мире — особенно с теми, которые в скором времени будут иметь непосредственное отношение к рядовому Ботяну. Это сейчас он один из тысяч таких же и даже не предполагает, что скоро окажется на острие политической борьбы и будет причастен ко многому происходящему…
Свой «политический экскурс» мы посвятим событиям, происходившим на Западной Украине, — впрочем, не так давно это тоже была Польша. Начнём с событий, несколько отдалённых по времени:
«После заключения 18 марта 1921 г. Рижского мирного договора между Советской Россией, Советской Украиной и Польшей к последней отошли западные районы Украины… В этих районах главным образом и развёртывалось движение украинских националистов.
Руководили украинскими националистами четыре центра: Украинская военная организация (УВО) в Берлине, Гетманский центр также размещался в Берлине, Петлюровский — в Варшаве, Львове и Луцке, Эсеровско-эсдековский находился в Праге.
Наиболее активной была УВО, однако под влиянием внутренних противоречий она распалась в 1928 г. Уже в 1929 г. бывшие деятели УВО, а также “Украинской националистической молодёжи”, “Легиона украинских националистов” и “Ассоциации украинской националистической молодёжи” образовали Организацию украинских националистов (ОУН)»{57}.
«Для западноукраинского населения самым главным врагом являлись поляки, — вспоминает ветеран Службы внешней разведки и профессиональный литератор Георгий Захарович Санников. (Можно уточнить, что в далёкие теперь уже 1950-е годы он начал своё знакомство с теорией и практикой западноукраинского национализма в прикарпатских лесах, отслеживая его «адептов» через прицел автомата.) — Ведь поляки гнобили Украину целых четыреста лет! Украинцы для них были “быдло” и “хлопы”. Даже на угольные шахты, на добычу нефти возили рабочих — поляков и украинцев — в отдельных вагончиках. Как в своё время в США негров. В смысле, афроамериканцев! Западноукраинское население ненавидело поляков, и между ними в конце концов началась самая настоящая убийственная гражданская война… Россия для украинских националистов тоже была врагом, но как бы на вторых ролях».
Всё в жизни развивается в ту или иную сторону, и вскоре западноукраинские националисты, а вернее — их руководители, нашли себе хозяев.
Поделиться книгой: