Алексей Ботян

Вот так и шли, увозя свои орудия, из которых отражали нападения воздушного и наземного противника. Случайным образом польские зенитчики получали отрывочную информацию о том, что гитлеровцы повсеместно наступают и что уже с 8 сентября идут бои за Варшаву. Поляки спешили, очень надеясь достичь румынской территории. Однако не успели.

«Отступая, хотя вроде и не битые, мы дошли до Львова, где сдались Красной армии», — подвёл итог своего участия в первом периоде Второй мировой войны Алексей Николаевич.

Он рассказал, что когда до заветной цели, румынской границы, оставалось не более полусотни километров, зенитчики наткнулись на красноармейские подразделения. Конечно, и русские и поляки взялись за оружие и немного друг в друга постреляли — не то для острастки, не то просто для очистки совести. Одни — чтобы не сдаваться совсем без боя, другие — в ответ. Хорошо, что поляки не стали приводить в боевое положение свои зенитные орудия, понимая, наверное, что это неминуемо обернулось бы большой и напрасной кровью. Всё равно пробиться через окружившие дивизион советские войска реальной возможности не было.

К счастью, в скоротечном боевом столкновении с обеих сторон обошлось без убитых. В числе немногих раненых оказался командир дивизиона майор Блоцкий, который, кстати, уходил от немцев вместе со своей семьёй — женой и дочерью. Ему, как и другим раненым, тут же оказали необходимую медицинскую помощь. Вообще, как вспоминал Ботян, никакой злобы, даже простого недоброжелательства со стороны красноармейцев польские солдаты не почувствовали — словно бы никто ни в кого и не стрелял. Будем считать, что именно поэтому в своей «Анкете специального назначения работника НКГБ», отвечая на вопрос пункта 26: «Служили ли в белых или иностранных армиях, в каких частях, где и когда, последний чин и должность, участвовали ли в боях против Красной Армии, где и когда, какие имели награды, за что, от кого», Алексей Николаевич с чистой совестью написал: «Служил в Польской армии в 3-м дивизионе зенитной артиллерии в гор. Вильно в чине унтер-офицера. В боях против Красной Армии не участвовал».

Действительно, можно ли считать «боем» эту в полном смысле слова формальную перестрелку? Хотя, как свидетельствует опыт, в несколько иных обстоятельствах кое для кого одного такого «боя» было бы вполне достаточно, чтобы считаться ветераном войны со всеми вытекающими отсюда последствиями и льготами.

Итак, перестрелка быстро закончилась, окружённые польские солдаты побросали оружие, советские санитары оказали медицинскую помощь раненым, которых после этого отправили в лазарет, а всех остальных построили в одну колонну и под небольшим конвоем повели в наскоро оборудованный полевой лагерь для военнопленных.

Что можно рассказать о пребывании в подобном лагере? Ничего интересного. Алексей Николаевич запомнил только один эпизод, который нам и поведал.

«Два еврейчика, как я говорил, у меня были, ну мы все вместе в плен и попали, — усмехнулся он. — И очень скоро один из них пропал — нет его, как не бывало! Вдруг, на второй день, что ли, я вижу, что этот мой подчинённый уже стоит за забором. Он меня первым заметил, кричит: “Ботян! Хочешь хлеба?” — и бросает мне кусок хлеба из-за забора… Хороший человек! Но, я думаю, как же так?! Только что в плен вместе попали, оба мы польские военнослужащие, а он уже там ходит? Русского языка он точно не знал, ничем особым не выделялся — как же это?! А потом я всё понял. Подошёл к входу и вижу, что там, у ворот, стоит красноармеец той же национальности, с треугольничками на петлицах — сержант, значит. Вот как они друг другу помогают! Позавидовать можно! Нам бы так!»

Некоторое время пленные польские военнослужащие сидели в лагере, а потом их стали отправлять, как предполагали сами солдаты, в Советский Союз. Хотя куда именно, никому известно не было, но тут же пронёсся слух, что всех посылают в Сибирь… Сначала от лагеря шли пешком, колонной, потом на какой-то железнодорожной станции пленных стали усаживать в теплушки. При этом, как заметил Ботян, охрана была минимальной. Один красноармеец с винтовкой дежурил у дверей, другой находился где-то в конце вагона. Вскоре так и поехали.

«Э-э-э! — подумал тогда Алексей. — Как-то бы бежать надо!» Перспектива убирать снег в Сибири его явно не привлекала — ведь повезли действительно на восток, что он понял по тому, как светила луна. Хотя, конечно, до этой самой страшной Сибири могли и не довезти…

Мысль работала мгновенно и очень чётко; хитрости ему было не занимать. Дождавшись, когда поезд замедлил ход на очередном подъёме, Ботян подошёл к часовому у дверей, сказал негромко, испуганно оглядываясь в темноту вагона: «Солдатик, там дерутся! Успокой их! Пожалуйста!» Вид маленького польского капрала, говорившего по-русски, вызывал доверие, а потому встревоженный красноармеец сразу отошёл от двери, пошёл вглубь помещения; но только лишь он отвернулся от Алексея, как тот ловко выпрыгнул из вагона, каким-то чудом сумел удержаться на ногах и стремительно бросился в кусты, опасаясь, что могут стрелять вслед. Но всё было тихо. Вряд ли, конечно, побег унтер-офицера остался незамеченным — скорее всего, пленные польские солдаты особого интереса для Красной армии не представляли. Одним больше — одним меньше, что с того?

Пройдя километров пять-семь, он дошёл до какой-то станции. Спросил у железнодорожника, когда пойдёт поезд на Барановичи. «Садитесь скорее, сейчас пойдёт!» — махнул тот рукой в сторону состава, стоящего под парами. Радостный Алексей поднялся в вагон и застыл в оцепенении: большинство сидящих здесь пассажиров оказались красноармейцами. Появление польского унтера в полном, хотя и изрядно потрёпанном обмундировании для них также оказалось неожиданностью, но меньшей, а потому Ботян был тут же задержан вновь, и находившийся в вагоне командир поручил одному из солдат его охранять.

Однако великое дело — знание языков! Напомним, что Алексей не только говорил на родном белорусском языке, на государственном — польском, но ещё и свободно изъяснялся по-русски и по-украински. Немецкий язык, которому выучил его отец, тут, конечно, был не в счёт, в данный момент его вообще следовало напрочь позабыть, чтобы не вызвать вдруг лишних вопросов. А ведь известно, что человек, знающий твой родной язык, обычно вызывает доверие, — вот и красноармейцы, такие же простые деревенские парни, как он сам, совсем скоро считали его за своего, охотно с ним разговаривали по-русски, дали чего-то перекусить. Так что когда унтер сказал своему конвоиру: «Я схожу водички напьюсь…», это не вызвало никакого подозрения. Ну а дальше — снова прыжок из поезда в ночную тьму.

На следующий день Алексей был дома. Нельзя не сказать, что в деревню он прибыл достойно, в полном своём солдатском обмундировании, с нашивками капрала. Мог бы, наверное, где-нибудь по дороге сменять свой добротный, но столь приметный мундир на штатские обноски, тогда и «приключений» было бы меньше, но какой уважающий себя «дембель» будет так позориться!

Уже дома Алексей узнал, что 28 сентября пала Варшава — её оборона продолжалась 20 дней, а 8 октября германский фюрер подписал декрет о ликвидации Польского государства… Таким образом, как тогда думалось Ботяну, и закончилась для него война. На самом же деле она только ещё начиналась.

Глава третья

ДИРЕКТОРА ЗАБРАЛИ В НКВД

«Ну вот, приехал я домой и думаю, что же мне делать дальше? — вспоминал, рассказывая нам о своей судьбе, Алексей Николаевич. — Дома было хозяйство нормальное, отец и мать здоровы, есть две сестры-помощницы, Мария и Зинаида. Лошадь у нас была, и весь скот… Можно бы и мне опять хозяйствовать, но я решил поехать в район — посмотреть, что там такое творится. А там, как оказалось, набирали “новую советскую интеллигенцию”. В частности, приглашали учителей на переподготовку. Так как у меня было польское среднее учительское образование, то я пошёл, записался — и меня приняли моментально».

Итак, уже в октябре того же 1939 года недавний польский военнослужащий был зачислен на курсы советских учителей, открывшиеся в городе Воложине. А ведь, казалось бы, если верить столь популярным сегодня россказням о «зверствах НКВД на вновь присоединённых территориях», его должны были замучить проверками или, скорее всего, просто замучить, возвратив для этого в лагерь для военнопленных, — он ведь совсем не скрывал своего недавнего прошлого, в анкетах, как мы видим, всё было указано.

Кстати, на этот эпизод с созданием учительских курсов стоит обратить особое внимание. Сейчас на так называемом «постсоветском пространстве» иные политиканы очень любят порассуждать о некой «советской оккупации». Но хороши были «оккупанты», которые сразу же озаботились развитием образования, подготовкой учительских кадров на, так сказать, «оккупированных территориях»! Не сокращали количество учебных заведений «в целях экономии средств», не пытались перевести школы на самоокупаемость, сделать учебные заведения платными и хозрасчётными, да и людям образованным не предлагали переквалифицироваться в какие-нибудь «челноки», чтобы обеспечить себе более-менее сносное существование. Наоборот, стремились к увеличению количества образованных — то есть мыслящих! — людей, обеспечению всеобщей грамотности населения.

Зато «цивилизованные» немцы, гитлеровцы, считали уничтожение местной интеллигенции одной из своих первых задач. Кстати, через два года подобное произойдёт на Западной Украине, в захваченном немецкой армией Львове, когда гитлеровцы, точнее их «мисцевые»[21] приспешники из батальона с поэтическим названием «Нахтигаль»[22], расстреляют цвет интеллектуальной элиты этого старинного города: 45 выдающихся учёных и общественных деятелей, некоторые из них — с мировым именем… И это будет лишь первый шаг самоутверждения новой власти.

Одной из наиболее известных акций уничтожения, проведённых формированиями ОУН, стала так называемая «львовская резня», начавшаяся 30 июня 1941 года. События «львовской резни» достаточно хорошо описаны историками; насколько можно понять, сформированная ОУН милиция в первую очередь приняла участие в уничтожении львовских евреев, тогда как убийства польской интеллигенции по большей части осуществляли боевые группы, выделенные из укомплектованного украинскими националистами разведывательно-диверсионного батальона «Нахтигаль».

События во Львове были только началом; убийства «враждебного элемента» проводились украинскими националистами повсеместно. В донесении начальника полиции безопасности и СД от 18 августа 1941 года ситуация описывается следующим образом: «Украинская милиция не прекращает разорять, издеваться, убивать… Поляки приравнены к евреям, и от них требуют носить повязки на руках»{23}.

Но пока что был 1939 год, Львов отошёл к Советскому Союзу, и такой беды там конечно же не ждали. «Советские оккупанты», как любят сейчас называть воинов Красной армии и представителей той новой власти, что именовалась «народной», не делили мирное население по национальностям и никого не заставляли носить жёлтые повязки на руках или шестиконечные звёзды на груди.

По свидетельству Алексея Николаевича, его земляки встречали приход Красной армии с большой радостью.

«Некоторые сейчас утверждают, что, мол, тогда повысе-ляли многих, в Сибирь отправили, — как всегда торопливо, говорил он. — Да, и это было, были такие случаи. Но не многих отправили! Кстати, не тронули ни одного инженера, ни одного врача… Даже польских полицейских, которые у нас в районе были, и тех никого не арестовали. Зато забирали тех, которые были связаны с “двуйкой”, то есть с контрразведкой польской; брали активных антисоветчиков, а также тех, кто воевал против советской власти в 1920 году, — тех людей действительно повывозили отсюда. Может, это и правильно было, потому что не знаю, как бы повели они себя в начале будущей войны. Но никаких репрессий, расстрелов не было, абсолютно! Просто сажали людей в вагоны и отправляли. Куда именно, мне не известно. В общем, я вам так скажу: поверьте, органы знали, кого забирать!»

Действительно, в отличие от своих немецких «коллег», с которыми их так пытаются уравнять сегодня, советские спецслужбы не стремились создавать на вновь присоединённых территориях атмосферу тотального террора и ужаса. Выполняя нелёгкую свою миссию, они работали профессионально и конкретно, что не вызывало особого противодействия местного населения.

И вот — подтверждение тому с достаточно неожиданной стороны:

«Доклад Белорусского НКВД от 12 сентября 1939 года о положении на бывших польских территориях показал, что единственная “партизанская” активность, которую они ожидали, происходила от батраков, которые пытались организовать группы с намерением громить помещичьи имения, кулаков и коммерческие учреждения. Каких-либо проявлений со стороны антисоветских националистических организаций, которые могли бы создать проблемы, сходные с теми, с которыми столкнулись на Западной Украине, вообще не было»{24}, — писал в своей книге «Что знал Сталин. Загадка плана “Барбаросса”» весьма объективный и вдумчивый исследователь, знаток истории советских спецслужб Дэвид Э. Мерфи, в прошлом — один из руководителей ЦРУ США[23]. А уж этого человека заподозрить в ностальгии по «советскому прошлому» никак нельзя.

Далее автор уточнял, что к началу Великой Отечественной войны НКВД СССР всё-таки «смог в некоторых деталях описать историю и деятельность крупных антисоветских организаций в западных областях Белорусской ССР». Все они, начиная от самой большой организации — «Громада» («Товарищество»), уходили своими «корнями» на польскую территорию. Как раз «Громаду» и можно назвать самым показательным в этом смысле явлением: «Эта организация была создана в 1920-е годы польской разведкой как прикрытие для вербовки агентуры из числа белорусов для засылки в Советскую Белоруссию. Но вопреки желаниям поляков “Громада” выросла в огромную организацию с количеством более 100 тысяч членов, особенно из числа сельских жителей. Боясь потерять над ним контроль, польская разведка распустила общество»{25}.

Вот она, изнаночная сторона любой «националистической оппозиции». Недалёким, так скажем, патриотам-боевикам хочется «самостийности» со всеми вытекающими отсюда благами, но зарубежные «хозяева» беззастенчиво используют националистов в своих корыстных интересах, да ещё и «втёмную». При этом, однако, националистическое руководство, более осведомлённое, нежели его боевики, и пользующееся зарубежной помощью и поддержкой, само стремится «кинуть» своих, что называется, «хозяев». Им ведь лишь бы до «кормушки» добраться, а там… Тому известно достаточно исторических подтверждений.

События на возвращённых землях развивались настолько стремительно, что даже весьма добросовестный историк из американского ЦРУ (говорим без всякой иронии!) это развитие как следует не уследил.

«К 28 сентября было возможно организовать выборы в Народное собрание, которое 2 ноября проголосовало за вхождение “освобождённых территорий” в Белорусскую ССР»[24], — писал, в частности, Дэвид Мерфи.

На самом же деле ещё «29 октября 1939 г. Народное собрание Западной Белоруссии, избранное на основе всеобщего, прямого, равного избирательного права при тайном голосовании, выражая единодушную волю освобождённого народа, провозгласило на всей территории Западной Белоруссии установление Советской власти и постановило просить Верховный Совет СССР и Верховный Совет Белорусской ССР принять Западную Белоруссию в состав Советского Союза и Белорусской ССР. Внеочередная V Сессия Верховного Совета СССР 2 ноября 1939 г. приняла закон о включении Западной Белоруссии в состав Советского Союза с воссоединением её с Белорусской ССР»{26}.

Итак, 2 ноября 1939 года Западная Белоруссия с населением 4 миллиона 800 тысяч человек (три миллиона белорусов, остальные, в подавляющем своём большинстве, — поляки и евреи), проживающих на площади 108 тысяч квадратных километров, уже де-юре вошла в состав СССР.

Новые власти делали всё возможное, чтобы жители возвращённых территорий как можно скорее почувствовали себя по-настоящему советскими людьми. Алексей Николаевич вспоминает, что по радио — у него был приёмник — из столицы Советской Белоруссии, Минска, велась очень серьёзная пропаганда. Пожалуй, её даже можно сравнить с последующей работой знаменитых «вражьих голосов» — Би-би-си и «Голоса Америки»: много привлекательной музыки, оптимистичная информация о родной стране и, соответственно, разоблачение идеологического противника, то есть в данном варианте «проклятых капиталистов».

«У меня просто тяга была к Советскому Союзу — и очень большая! — вспоминал Ботян. — Я интересовался тем, что там делается, был в курсе всего, там происходящего. Очень любил советские песни — песни ведь замечательные тогда были, согласитесь! И я просто почувствовал себя русским, советским… Всё-таки здесь, в Польше, определённые притеснения для белорусов были».

Разумеется, он был такой не один. Вот что засвидетельствовано в сообщении НКВД БССР об обстановке на сопредельной территории, то есть тогда ещё в Западной Белоруссии, переданном в союзный наркомат 12 сентября 1939 года — за неделю до ввода Красной армии: «Настроение белорусов и батрацко-бедняцкой части польского населения характеризуется выражением симпатий к СССР, нежеланием служить, воевать, стремлением сдачи в плен, бежать в СССР… В пограничных уездах Виленского воеводства, в Докшицкой, Парафиевской волостях отмечаем попытки организации партизанских групп с намерением разгрома имений, кулаков, учреждений»{27}.

То есть почва была подготовлена, а реальные преимущества социалистического строя, каковые сразу же почувствовали трудящиеся люди, ещё более усилили эти симпатии. Да и отношение новых властей к местному населению было совсем иным, нежели у гитлеровских захватчиков на оккупированных польских землях, — а ведь люди, безусловно, знали о том, что творилось за новой границей, разделявшей теперь Советский Союз и гитлеровский рейх.

Вот всего лишь один пункт из Директивы НКВД СССР, подписанной наркомом Лаврентием Павловичем Берией, — в целом она посвящена работе органов на освобождённых территориях, но в ней нашлось место и для следующего указания:

«16. Конфискации фуража и продовольствия у населения избегайте. Необходимый фураж и продовольствие покупайте у населения за наличные в советских рублях, объявив населению, что стоимость (курс) рубля равняется стоимости (курсу) ЗЛОТОГО»{28}.

Нет смысла объяснять, что для подавляющего большинства населения областей, присоединённых к Советскому Союзу, уже один тот факт, что продукты и товары, произведённые руками трудящегося человека, у него будут покупать, а не изымать, значил гораздо больше, нежели дарованное конституцией право «избирать и быть избранным». Да и многие иные так называемые «политические», «демократические» права и свободы вызывали реальную симпатию к новой власти.

Неудивительно, что у Алексея возникла идея создать на педагогических курсах, где он обучался, комсомольскую организацию. Он сделал это буквально в первые дни после начала занятий и тотчас развернул активнейшую общественную работу, не дожидаясь официального оформления как своего членства в ВЛКСМ, так и регистрации самой первичной организации, обязанности секретаря которой он исполнял с огромным желанием. Энергия била ключом, и её вполне хватало как для успешной учёбы, так и для активного участия в комсомольской работе. Благодаря своей общественной деятельности он, кстати, быстро сумел познакомиться со всеми районными властями.

Официально Ботян числился членом ВЛКСМ с мая 1940 года, но уже в праздничный день 1 Мая, во время демонстрации трудящихся, он, как опытный унтер, выстроил всех своих комсомольцев — слушателей педагогических курсов — в колонну по ранжиру и, чётко вышагивая впереди, провёл их чуть ли не строевым шагом мимо трибуны, на которой стояли местные руководители и передовики производства. Известно, что обычно трудящиеся на демонстрации движутся «организованной толпой», так что парадное прохождение будущих педагогов, как, разумеется, и отменная выправка их руководителя были, безусловно, отмечены местным начальством, причём кое-кто всерьёз, как говорится, положил на Алексея глаз…

После этого «парада» Ботяна неоднократно приглашали на беседу к различным местным руководителям — к кому и зачем, он не знал, ибо в те строгие времена что-либо объяснять «нижестоящим» было не принято. А может, и специально не хотел знать: из того, что нами уже рассказано, можно понять, что крестьянский сын Алёша Ботян был очень непростым парнишкой и чётко ориентировался во всём происходящем. Было бы иначе — сидел бы он, наверное, тогда в лагере для военнопленных польских солдат, если таковые к тому времени ещё оставались.

Первая официальная встреча, на которой ему что-то объяснили, произошла в Минске, в Управлении госбезопасности республиканского Наркомата внутренних дел. Разговаривали с ним строгие товарищи с «ромбами» на петлицах. Один «ромб» носил майор госбезопасности, а звание это соответствовало армейскому полковнику. Два «ромба» — старший майор, звание приравнивалось к генерал-майору. Уровень приличный, что свидетельствовало и о немалом интересе, проявляемом «компетентными органами» к скромному слушателю учительских курсов.

Ну, тут уже, в общении с большими воинскими чинами, Алексей продемонстрировал всю свою армейскую выучку: строевой шаг, чёткий доклад о прибытии, повороты строго по уставу. На все вопросы Ботян отвечал по-военному лаконично, чётко и точно, ничего не утаивая, — понимал, что любая ложь или недомолвка может слишком дорого стоить. Хотя и скрывать-то особо было нечего: семья трудовая, воевал он только против немцев, даже три фашистских самолёта сбил; то, что из эшелона бежал, — так ведь домой хотелось, да и глупо было бы не убежать, если такая возможность представилась из-за ротозейства сопровождающих; к тому же при побеге он физического сопротивления не оказывал, никому никакого вреда не нанёс. Алексей говорил откровенно, не лукавя, что учиться на педагогических курсах ему нравится, что он мечтает работать в школе, обучать и воспитывать своих земляков — юных строителей коммунизма и что по выпуске ему уже обещаны неплохие перспективы на этом прекрасном пути…

Но руководящие сотрудники НКВД, которым приглянулся этот недавний польский унтер-офицер — уже обстрелянный, неплохо для того времени образованный, инициативный, толковый и сообразительный, решительный и смелый, привычный к тяжёлому крестьянскому труду, хорошо развитый физически, свободно разговаривающий на четырёх славянских языках, да ещё и владеющий немецким, — определили для него совершенно иную судьбу.

Поэтому Алексей был направлен на соответствующую медкомиссию, очень строгую, после чего прошёл ещё несколько бесед с какими-то весьма ответственными товарищами и возвратился к себе в Вол ожин с предупреждением, чтобы никому ничего о своём пребывании в Минске не рассказывал, а ждал и продолжал спокойно учиться. Чего именно ждать — не объяснили. Но он, думается, сам обо всём догадывался, только вида не подавал. Зачем? Пусть всё идёт своим чередом…

Каждому человеку жизнь постоянно предлагает альтернативы, и каждый из нас несёт ответственность за принятые решения. Сейчас с полной уверенностью можно считать, что, поступая на учительские курсы, Алексей Ботян избрал для себя совершенно верный путь, — все последующие события его жизни идут как бы в развитие этого. Но ведь изначально были у него и другие возможности, о которых он сейчас просто не вспоминает. Подтверждая это, приведём документ, датированный как раз тем временем, о котором идёт наш рассказ, и подписанный опять-таки наркомом Берией:

«4 апреля 1940 г.

По делам ликвидированных в западных областях УССР и БССР контрреволюционных организаций польских националистов устанавливается, что наиболее активную и во многих случаях руководящую роль в этих организациях играет подофицерский состав бывшей Польской армии (капралы, плютуновые, сержанты и т. д.).

В связи с этим предлагаю:

1) Всех лиц из числа подофицеров бывшей Польской армии, проводящих контрреволюционную работу, арестовать.

2) Взять на оперативный учёт подофицерский состав бывшей Польской армии: капралов, плютуновых, старших сержантов, сержантов, хорунжих и подхорунжих, использовав для этого проходящую в западных областях УССР и БССР паспортизацию и учёт военнообязанных.

3) По мере выявления подофицерских кадров бывшей Польской армии сомнительный и подозрительный элемент из них обеспечить агентурным наблюдением.

4) О результатах сообщать в НКВД СССР»{29}.

Очень интересный документ. «Проводящих контрреволюционную работу» — арестовать; «сомнительный и подозрительный элемент» — проверить. Всё чётко, всё конкретно — ничего лишнего и никаких перегибов. Любая нормальная спецслужба работала бы точно так же.

Но вот ещё какой важный для нас момент… Знал ли Алексей Ботян о существовании подобных подпольных организаций? Спрашивать его об этом нам было бы бесполезно: настоящий разведчик умеет не только хранить тайны, но и забывать ненужное. Вполне возможно, что к бывшему капралу, человеку, которого товарищи уважали и любили, с которым вместе довелось повоевать, предпринимались, что называется, «подходы» — то есть приходили недавние сослуживцы, могли с ним о чём-то разговаривать, что-то ему рассказывать, делать какие-то предложения. Причём довольно откровенно: понятие воинской чести и армейского братства для людей служивых значит очень много, а потому боязни, что товарищ донесёт, не было. В худшем случае он может сказать: «Ребята, я вас не видел, вы меня не знаете!» — и распрощаться навсегда. Но в райотдел НКВД с информацией точно не пойдёт, хотя знает, что рискует головой, если о подобном визите к нему станет откуда-нибудь известно «компетентным органам»…

Было так или не было, но в том Алексей Николаевич никогда бы не признался. Не его это тайна! Не важно, что кости людей, ему доверившихся, давным-давно покоятся в какой-то близкой или далёкой земле.

Всё-таки предположим, что подобные контакты были, но разговор не получился, и бывшие сослуживцы навсегда ушли от него в ночную темноту. А наш герой спокойно продолжал свою учёбу на учительских курсах.

Учиться оставалось недолго: уже в августе Ботян окончил курсы и был назначен заведующим начальной школой (тогда директорская должность называлась именно так) в село Ровковичи Воложинского района. И тут время его жизни буквально пустилось в карьер, настолько захватила и увлекла Ботяна новая работа.

«Не успел я приехать начальником в школу, как мне говорят — сдать школу и отправляться в Минск», — говорил нам Алексей Николаевич.

Но всё произошло совсем не так, ибо заведующим начальной школой Ботян стал в сентябре 1940-го, а сдал её только в мае 1941 года. То есть он отработал в школе почти полный учебный год, мгновенно, как видим, пролетевший.

Кстати, отметим, с каким уважением относились в Советском Союзе к вопросам образования. Ведь директора школы не «сорвали» с места посреди учебного года — понятно, что в подобном случае ему пришлось бы искать срочную замену, а всей школе перекраивать учебные планы, — при том что такая могущественная организация, как НКВД, вполне могла бы это сделать, не беспокоясь о последствиях.

Нет сомнения: Алексей Николаевич был бы прекрасным учителем, он мог бы стать и известным организатором народного образования, и знаменитым учёным, да только судьба в лице «компетентных органов» распорядилась иначе. Как мы уже сказали, в самом конце учебного года Ботян был вызван в Минск. Наверное, дети, его маленькие ученики, были этим очень расстроены и провожали своего директора со слезами: он ведь был такой весёлый, компанейский, спортивный, «заводной», для всех совершенно доступный — ничего «начальственного», и все они его за этот год очень полюбили и совсем не хотели отпускать.

…Кто бы тогда мог подумать, что многим, очевидно даже — большинству из этих малышей оставалось жить на белом свете совсем недолго: тогда был май 1941 года, а уже в августе вся территория республики будет оккупирована немецко-фашистскими войсками.

Глава четвёртая

«МОСКВА ЗА НАМИ!»

В Минске Алексей получил предписание: прибыть в Москву, на учёбу в Высшую школу НКГБ СССР[25]. Явиться следовало немедленно, так что не успел ещё закончиться месяц май — и соответственно, в школе ещё не прозвенел последний звонок, а Алексей уже сам сидел за «партой» в «школе без вывески», располагавшейся в те времена в Кисельном переулке, неподалёку от площади и улицы, носивших имя основателя ВЧК Феликса Дзержинского[26], поляка из родной Ботяну Виленской губернии. Земляка, в общем.

Причём поначалу слушателям пришлось усиленно заниматься именно «школьными» предметами: им преподавали русский язык, историю России, точнее — историю СССР, ну и историю уже, так сказать, «для взрослых» — историю ВКП(б). Это делалось не для проформы и совсем не в соответствии с некими «образовательными стандартами», столь модными сегодня. Просто большинство слушателей приехали в Москву из вновь присоединённых к Советскому Союзу территорий: из Западной Украины и Западной Белоруссии, из прибалтийских республик и Молдавии. Для работы в территориальных органах необходимо было набирать и готовить кадры, знакомые с местной и национальной спецификой; ну а если насчёт кого-то у начальства были иные планы — к примеру подготовка к службе во внешней разведке, то об этом самих слушателей пока ещё не информировали. (Поэтому когда сегодня пишут, что Алексея Николаевича сразу же послали учиться «на разведчика», это не так.) Все поступившие, в том числе, разумеется, и Ботян, направлялись на учёбу от имени своих райкомов партии. Обучение должно было проводиться по сокращённой программе: оперативные сотрудники были необходимы на местах как воздух, да и о том, что приближается война, говорили в открытую, к ней в органах государственной безопасности готовились всерьёз.

Поэтому довольно быстро слушателей начали знакомить с «агентурной грамотой»: обучали, как подобрать нужный «объект» для разработки, как подходить к людям, как с ними знакомиться, вызывать их доверие, как узнать, что на самом деле представляет собой человек. В общем, они начали получать оперативную подготовку… Однако занятия в школе закончились гораздо раньше, нежели это предполагалось учебными планами.

«22 июня началась Великая Отечественная война, и в этот же день у нас в школе, как, наверное, во всех воинских частях, военно-учебных заведениях и учреждениях, состоялся митинг, — вспоминал Алексей Николаевич. — Конечно, все сразу же попросились на фронт, и, разумеется, в ответ нам было сказано: “Подождите, ваше время придёт!”».

Так, наверное, отвечали всем и везде. Это уже потом, несколько месяцев спустя, на фронт будут безжалостно бросать даже курсантов военных училищ — почти готовых командиров, чтобы они умирали в качестве рядовых, но остановили, задержали врага на последних возможных рубежах. А сейчас, в первые дни войны, отправлять на передовую чуть-чуть обученных, но хорошо проверенных и отобранных оперативных сотрудников НКВД было ещё слишком большой роскошью. К сожалению, пройдёт совсем немного времени, и некоторые даже опытные сотрудники областных управлений и районных отделов, офицеры внутренних дел и госбезопасности, уходящие с оккупированных территорий, окажутся в дивизиях НКВД на положении рядовых. Никто не проводил таких крамольных параллелей, но это было очень похоже на офицерские полки белой армии, в которых в солдатском строю шли поручики и штабс-капитаны, а ротами нередко командовали полковники и генералы. Такая же судьба ожидала и слушателей Высшей школы НКГБ, но этого пока ещё никто не знал и даже не мог себе предположить…

Тем временем структуры наркоматов внутренних дел и государственной безопасности спешно и чётко перестраивались на военный лад. К начавшейся войне эти ведомства оказались гораздо более подготовлены, нежели вооружённые силы. Не прошло и месяца, как все органы НКВД оказались сведены в единый «кулак»: в состав наркомата возвратились структуры, ранее выведенные в НКГБ, а военная контрразведка, в начале года разделённая между армией и флотом в качестве Третьих управлений НКО и НКВМФ, опять стала единым Управлением особых отделов НКВД СССР.

Профессионалы считают: «В условиях начавшихся военных действий, наших неудач на фронте такая централизация функций по обеспечению госбезопасности страны и охраны общественного порядка была оправданной»{30}.

Ну что ж, даже при том что образ тогдашнего наркома НКВД Лаврентия Павловича Берии принято рисовать исключительно чёрными красками, не будем забывать, что это было его ведомство, и, значит, в том есть его личная заслуга.

Некоторые важнейшие организационные решения принимались в НКВД и гораздо раньше июля.

«В первый же день войны мне было поручено возглавить всю разведывательно-диверсионную работу в тылу германской армии по линии советских органов безопасности, — вспоминал под конец своей долгой жизни генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов[27]. — Для этого в НКВД было сформировано специальное подразделение — Особая группа при наркоме внутренних дел…

Главными задачами Особой группы были: ведение разведопераций против Германии и её сателлитов, организация партизанской войны, создание агентурной сети на территориях, находившихся под немецкой оккупацией, руководство специальными радиоиграми с немецкой разведкой с целью дезинформации противника»{31}.

Но самые, безусловно, важные сведения относительно отбора сотрудников в эту группу Павел Анатольевич изложил не в первой своей книге «Разведка и Кремль», а в следующей, которая называется «Разные дни тайной войны и дипломатии»:

«Особая группа формировалась на базе Первого (разведывательного)[28] управления НКГБ — НКВД. Костяк её составляли оперативные сотрудники, имевшие опыт разведывательной работы за рубежом и партизанских действий во время гражданской войны в Испании»{32}.

Тут, конечно, необходимо сказать о том, что в состав Особой группы вошли: легендарный разведчик Яков Исаакович Серебрянский[29] — он был спешно освобождён из тюрьмы, где ожидал расстрела по ложному обвинению; такие асы советской разведки, как Наум Исаакович Эйтингон[30], Зоя Ивановна Рыбкина[31], Станислав Алексеевич Ваупшасов[32]; впоследствии ставшие легендарными Николай Иванович Кузнецов[33], Вильям Генрихович Фишер[34], более известный как Рудольф Абель, Африка де Лас Эрас[35] и многие другие, в том числе те, чьих имён мы никогда не узнаем — не потому, что они забыты, но потому, что они никогда не будут рассекречены.

Здесь мы и остановимся, ибо к нашему герою, которому тогда, разумеется, не восстановили даже его польский унтерский чин и он был просто рядовым, эти замечательные люди не имели абсолютно никакого отношения — они были офицерами (за очень небольшим исключением), опытнейшими сотрудниками, легендарными личностями. А он? Да, он служил вместе с ними в рядах Особой группы, но в других её структурах, так что не только никого из них не мог лично знать, но даже ни о ком из них ничего не слышал… Или — почти ни о ком. Но этот вопрос мы уточним несколько позже. Зато сейчас мы со всей уверенностью можем сказать, что Алексей Николаевич Ботян давно уже принадлежит именно к этой когорте замечательных людей разведки и имя его произносится в профессиональной среде с таким же громадным уважением, как и те легендарные имена…

…Между тем обещанное «время» пришло неожиданно быстро: уже 15 июля Алексей Ботян, как и его сослуживцы по Высшей школе, был зачислен в одно из войсковых подразделений, подчинённых Особой группе.

«Первоначально войска Особой группы включали в себя две бригады, состоявшие из батальонов, которые делились на отряды, отряды — на спецгруппы. В октябре 1941 г. были сведены в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) в составе двух мотострелковых полков: четырёхбатальонного и трёхбатальонного со специальными подразделениями (отрядами спецназначения, школой младшего комсостава и специалистов, сапёрноподрывной ротой, авторотой, ротой связи)»{33}.

Генерал Судоплатов в своём рассказе не совсем точен, но принципиального значения это не имеет: «Мы сразу же создали войсковое соединение Особой группы — отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН НКВД СССР), которой командовали в разное время Гриднев[36] и Орлов[37]. По решению ЦК партии и Коминтерна всем политическим эмигрантам, находившимся в Советском Союзе, было предложено вступить в это соединение Особой группы НКВД. Бригада формировалась в первые дни войны на стадионе “Динамо”. Под своим началом мы имели более двадцати пяти тысяч солдат и командиров, из них две тысячи иностранцев — немцев, австрийцев, испанцев, американцев, китайцев, вьетнамцев, поляков, чехов, болгар и румын. В нашем распоряжении находились лучшие советские спортсмены, в том числе чемпионы по боксу и по лёгкой атлетике — они стали основой диверсионных формирований, посылавшихся на фронт и забрасывавшихся в тыл врага»{34}.

Удивительно, но даже сам Павел Анатольевич не избежал в рассказе об ОМСБОН шаблонной оценки, хотя, скорее всего, тут виноваты литзаписчики и редакторы его мемуаров, к которым и без этого предъявляют немало обоснованных претензий. Можно назвать многолетней традицией такую практику, что когда говорили об ОМСБОН, то прежде всего вспоминали имена знаменитых спортсменов, воевавших в его рядах: заслуженного мастера спорта по боксу Николая Королёва, одного из сильнейших в то время штангистов мира Николая Шатова, рекордсмена страны по барьерному бегу Ивана Степанчёнка, легендарных легкоатлетов братьев Георгия и Серафима Знаменских… Мол, это и была основа бригады особого назначения.

Ботян же рассказывал нам несколько иное. «Да, действительно, были у нас знаменитые спортсмены, рекордсмены и чемпионы, — лукаво усмехался он. — Звучит это, конечно, здорово! Но жизнь вообще-то не на знаменитостях держится, а на мужиках, на тех, что из глубинки, из деревень, кто сызмала к труду и к лишениям привычен. Спортсмены, они что? То один в ночном зимнем лесу простынет, то другой на марше ногу натрёт — они ж, чемпионы разные, к такой жизни не были приучены… Так что, поверьте, лицо ОМСБОНа определял именно тот народ, который был попроще и к земле поближе! Хотя, конечно, без спорта там было никак нельзя… Тут нет никаких возражений!»

Нелепо было бы считать, что устами Алексея Николаевича глаголет некая зависть «чёрной кости» к «белой». Мы никоим образом не сомневаемся в подвигах выдающихся советских спортсменов, героически вставших на защиту Родины и отдававших за неё свои жизни. Но всё же и в ОМСБОН, да и во всей Красной армии основную тяжесть войны вынесли на себе самые обыкновенные мужики — от рядовых солдат до Маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова, который также происходил из народных низов, именно «от земли».

Кстати, в своей следующей, посмертной уже книге (собранной её составителями на основе дневниковых и магнитофонных записей Судоплатова уже после его кончины) автор выглядел не столь плакатно-категоричным: «При наборе людей мы пошли по пути, подсказанному опытом финской войны — задействовали спортивно-комсомольский актив страны. ЦК ВЛКСМ принял постановление о мобилизации комсомольцев для службы в войсках Особой группы при НКВД. Мы мобилизовали выпуски Высшей школы НКВД и разведчиков Школы особого назначения, а также молодёжь из органов милиции, пожарной охраны… В наше распоряжение по решению ЦК ВКП(б) перешёл весь резерв боеспособных политэмигрантов, находящихся на учёте в Коминтерне.

Кроме того, Особая группа пополнялась, что было очень важно, военнослужащими войск НКВД в ходе боевых действий»{35}.

Заметим, что ни про какой «спортивный костяк» здесь уже нет ни слова.

И тут возникает вопрос: а почему такое подразделение пришлось создавать столь спешно? Ответ обескураживает: «К началу войны органы НКВД — НКГБ не располагали собственной разведывательно-диверсионной службой, единым руководящим центром этого профиля, не имели чёткого плана работы в тылу вражеских войск. Помимо этого, по известным причинам, органы госбезопасности к 1941 году остались без подготовленных кадров»{36}.

Возвращаясь к принципам формирования ОМСБОН, повторим слова генерала Судоплатова, что в ней оказалось немало сотрудников НКВД. Это были как молодые, подобные Ботяну и его однокашникам, товарищи, только начинавшие службу, так и опытные оперативники-территориалы, такие как, например, майор Евгений Иванович Мирковский[38], который вскоре станет командиром партизанского отряда имени Дзержинского и в 1944 году будет удостоен звания Героя Советского Союза. Были здесь и участники боёв с фашистами в Испании, с японскими самураями — на Дальнем Востоке, участники Освободительного похода на Западную Украину и в Западную Белоруссию, а также — участники Финской кампании. Ну а кроме этого «костяка» в бригаду были зачислены присланные по комсомольским путёвкам рабочие многочисленных в ту пору московских заводов и фабрик, студенты и прочий молодой народ, горевший желанием драться с фашистами, защищать Родину. Всех их, вне зависимости от предыдущих должностей и уже имеющихся воинских или специальных званий, зачисляли в ОМСБОН рядовыми.

«Званий у нас в этом дурацком ОМСБОНе никаких не было — все мы были рядовые красноармейцы, и всё!» — как-то в сердцах заявил нам Алексей Николаевич.

Кто бы другой так обозвал легендарный ОМСБОН! Да его историки и ветераны спецслужб за такие слова тут же бы с потрохами съели! Ботян, однако, имел право на самые резкие оценки — он не только это право выстрадал, но и лучше, чем кто бы то ни было сейчас, знает предмет, о котором говорит. К тому же если ветеранов ОМСБОН сегодня можно перечесть буквально по пальцам, то Герой России Алексей Николаевич Ботян вообще был один такой единственный, другого, ему подобного, не было и быть не могло. А ко всем известным нам его качествам мы можем добавить, что человек он был прямолинейный, в оценках резкий, порой грубоватый. Ну и замечательно! Не всем же миндальничать и говорить только правильные вещи, полностью совпадающие с «официальной позицией»…

Наш собеседник так объяснял сказанные им слова — про «дурацкий ОМСБОН»:

«Представьте себе, тогда даже майор Мирковский попал в рядовые, без всякой на то своей вины! Но с ним потом скоро разобрались и звание ему вернули. А ещё я помню: хороший парень такой у нас был, Анатолий его звали, мой одногодок, до войны служил оперуполномоченным в Воронеже. Ходил он там с двумя “кубиками”, назывался “сержант госбезопасности”, что равнялось армейскому лейтенанту. Пришёл он в ОМСБОН и стал рядовым — да так почти всю войну рядовым и прошёл… Мне присвоили офицерское звание в августе 44-го года, и ему, по-моему, тоже примерно тогда. Потом, когда мы вернулись сюда, Судоплатов вручал нам награды — ордена Красного Знамени. И вот тут он Толянчика моего поздравляет ещё и с присвоением офицерского звания. Мол, вам высокая оказана честь — вы теперь офицер госбезопасности, а тот в ответ и говорит: извините, пожалуйста, товарищ генерал, но я ещё в 41-м году был офицером госбезопасности! И все про это забыли! Представляете?! Никому до этого дела не было! Ну, тогда ему сразу же дали старшего лейтенанта…»

Командирами подразделений — взводов, рот и батальонов — в ОМСБОН назначили пограничников как офицеров войск НКВД; к тому же большинство из них уже имели достаточно солидный боевой опыт, полученный при охране наших неспокойных границ. Недаром же в Политическом словаре 1940 года — издании, позволяющем понять многие реалии тогдашней жизни, — о службе пограничников было сказано так: «Чекисты-пограничники самоотверженно, в трудных условиях несут важнейшую и почётнейшую службу по охране границ СССР от шпионов, засылаемых иностранными разведками на нашу территорию, от вооружённых налётов банд и регулярных войск капиталистических государств»{37}.

Свою высокую боевую выучку, отвагу и пламенный патриотизм пограничники успели показать и теперь, в самые первые дни Великой Отечественной войны, встретив и задержав на срок от нескольких часов до многих дней и даже недель наступающие гитлеровские войска ещё на самой линии границы. Кстати, для германского командования это явилось очень неприятной неожиданностью: по плану, на то, чтобы подавить сопротивление советских пограничников, германским частям отводилось около пятнадцати минут.

В то самое время, когда официально была создана ОМСБОН, Особая группа претерпела свою первую реорганизацию. Её бессменный начальник писал: