Гадом Буду чеченские хроники гонзо

- Парни! Да пусть они оба сдохнут! - успокаивающе вносил альтернативу третий, самый мягкий и авторитетный баритон.

- На западном фронте без перемен... - сказал Зюзель.

"Кажется в июне ещё и у Кришны день варенья... - вспомнил я что-то из теософских доктрин, - Совпадает вроде как с полнолунием. Стоп... А не совпадает ли в этом он году также и с российским Днём Независимости?"

Случайных совпадений не бывает, и хер с ним, с Кришной. Само собой. Бога нет - да он и не нужен, только путается, полиодноглазый.

Я полез под кровать и начал копаться в своей зелёной сумке типа военный подсумок, выискивая пакет с травой. Пачка "Беломора" лежала там же. Забитые в Москве папиросы приказали долго жить, так что я вынул всё это хозяйство и стал забивать свой первый чеченский косяк нового тысячелетия, комфортно расположившись на типовой тумбочке, какие были приставлены к каждому индивидуальному койко-месту.

- Интересно, спецназовцы курят? Есть у них тут трава? - вслух размышлял Берс.

- Спецназовцы не курят, - сказал Зюзель, - И ты, Берс, курить не будешь. Я знаю, как ты работаешь, когда покуришь.

- Тогда с похмелья было... - индифферентно пожал плечами Берс, - Да и снимали мы с тобой какую-то хуйню... Я уже и не помню...

- Потому что накурился! - упрямо гнул свою профессиональную линию Зюзель.

Он был прав. Он тут за всё отвечал - в смысле качества будущего фильма. Просто он сам боялся накуриться и на всё забить, положить, так сказать, с осветительным прибором. Вокруг так интересно, что незачем носиться с собственным эго, как с писаной торбой.

Мне тоже надоело видеть вокруг только художественные военные формы и их пустое социальное содержание. Хотелось расслабиться, стать самим собой. Забить на условности. Вопросов не готовить, ответов не ждать, разводить спецназовцев по полной на хавку, выпивку и пьяные базары. По-дружески. Мы же у них в заложниках, как никак.

- Завтра же поедем на зачистку... - твёрдо пообещал Зюзель и стал проверять кинокамеру "Конвас" на предмет её боеготовности.

- Ты сам-то курить будешь? - спросил я Зюзеля.

Тут в палатку вошёл мужик в необычной военной форме - с бородой, в тельняшке и в лётных очках на лбу - и сразу уставился на мой косяк, который я гордо осматривал на скудно пробивающемся в палатку солнечном свете.

- Бодрый джойнт... - оценил моё произведение вошедший мужик, - А чемодан где?

- Под кроватью... - сказал я ему, - А что?

- Привёз всё-таки Акула, не обманул... - мужик расплылся в улыбке, - А ты зачем сразу военную тайну выдаёшь? Первому встречному?

- Да разве ж это тайна? Чемодан с баблом... Про него все всегда всё знают... - сказал Берс.

- А сам Акула ушёл к командиру, договариваться о нашем телевизионном интервью... И потом - вы же не первый встречный... - добавил я формально.

- О-кей, парни! - слегка подумав, радостно сказал мужик, - С приездом! Никто вас тут не ждал, так что все обрадуются. Тем более вы прилетели одновременно с нашей заработной платой... Которую, суки кремлёвские, задерживают, блядь, иногда... Боевые наши, так сказать... Индексированные на этот раз, надеюсь, соответственно росту ВВП и ценам на чёрное золото... Ну, так я позже загляну. Доктор я, если что. Так меня и зовите. Если понадоблюсь... Но лучше чтобы не звали. Я сам к вам приду, в нерабочее время. Как там Москва, побазарим? Ну, лады. Да прибудет с вами сила!

И он стремительно ушёл прочь из палатки.

- Вроде как один из персонажей нашей будущей фронтовой документальной саги, - сказал Зюзель, улыбаясь и закуривая простую сигарету, - Акула говорил, он был военврачом у Баркашова в Белом Доме, уходил через подземные коммуникации.

- Ну. Старина Хэм. Много трупов перебинтовал... - тупо вякнул я, заканчивая гордое любование косяком, - Знаешь, сколько у него, небось, индивидуальных боевых аптечек с обезболивающими антишоковыми релаксантами последнего поколения?

- В отличие от вас всех я служил в обычной советской армии, так что лучше многих понимаю, что здесь к чему, - сказал Зюзель, - Вот увидите, местный командир мыслит здраво. Обычный работяга, из органов. Кого ещё на такую геморройную работу поставят? За людей отвечать? Жил, жил, вдруг раз, война, он и стал кумекать чего-то. Книжки начал читать, по стратегии и тактике...

- Ты это знаешь? - спросил Берс - Или фантазируешь? Из каких органов? Мы все из органов - почень, печки, сердечный сфинктр...

- А может он, как этот... Ну, который... Улитка ползёт по лезвию бритвы... - вспомнил я Марлона Брандо в "Апокалипсисе Нау" и того потерявшего маму полковника, с которым мы пили вчера и летели на вертолёте сегодня.

- Учти, вопросы командиру будешь задавать ты, - строго сказал Зюзель, - И не такие, как этому полковнику. Попроще. Для простых людей...

- Ладно. Мы пойдём накуримся - вот и появятся вопросы...

И мы с Берсом быстрее пошли из палатки на воздух. И я даже постарался ощутить в себе внутреннюю Ичкерию, на уровне психосоматики... Но понял только, что давно и прочно захвачен одной лишь ей, так что абстрагироваться некуда. Ну, разве что через искусство слова... Но это тогда уж точняком командиру не сгодиться, он же из органов...

Наш лагерь - всего палаток не более двадцати, то есть человек на двести-триста, как я, наверное, уже раньше считал, ну и чуток уже подзабыл - был обнесён особыми рвом и валом. Но не для войны - скорее для внутреннего распорядка и сохранения коммуникативных сегментообразующих прайдов из отдельных глупых, смятённых, пьяных, страдающих, переживающих и просто мечтательных людей в военной форме, частично весёлящихся или в шоке.

Где-то среди этого разнообразия форм и видов, в специальных под и надземных блиндажах, скрывались предельно референтные и потому почти как настоящие, альфа-самцы - с утилитами времён тотальных войн между нациями-государствами конца девятнадцатого и середины двадцатого века включительно.

Какого хрена в третьем тысячелетии после нашей эры столько людей вообще собираются на такой территории, одеваются в одну для всех форму одежды и думают разом об одном и том же мудозвонски закрученном наебалове? Что ещё в их жизни случится интересного? Может быть, уже ничего?

Сейчас, в военном лагере федералов на равнинной Чечне, мы с Берсом шли в сторону ближайшего рва и вала. Отряд наш дислоцировался на краю лагеря - дальше были только минные поля. Перепрыгнули через ров, и присели на вал, спиной к отряду. С одной стороны перед нашим взором тянулись фиолетовые горы. С другой, в отдалении, виднелись развалины города.

- Вон там Грозный, - сказал я Берсу, показывая туда, - Я там не был десять лет. Может, побываю и на этот раз тоже.

- Там видно будет... - согласился Берс.

И мы раскурились.

- Когда ты узнал, что ты буддист? - спросил я Берса.

- Я? - удивился вопросу Берс, - Буддизма вообще-то не существует, одна пустая концепция. А так... Ну... Мне мать рассказывала, как я в два года ползал по полу, а по телевизору, чёрно-белому ещё, показывали Сенкевича. И когда там запели какие-то буддийские монахи - японцы или корейцы, мать не помнит, а сейчас уже вообще умерла - я подполз к телевизору, сел в позу лотоса и засмеялся, показывая на них пальцем. Мать всегда мне об этом рассказывала. Простая советская женщина. И чего это она обратила внимание, запомнила и мне рассказала? Тоже странно.

- А у меня мама простой советский инженер, тоже эзотерикой всякой увлекалась, - сказал я, - Гороскопы, Блаватская с Рерихом... Но это при коммунистах. А при Горбачёве как заделалась христианкой, на тысячелетие крещения Руси, так и всё. Обрызгивает меня с похмелья святой водой. Носит фотографию разным целительницам, от алкоголизма лечит. У меня, она считает, родовая травма. Врачи при родах мне щипцы накладывали, а после эпилепсию спрогнозировали... Ну её и заколбасило с детства меня лечить - пришлось в восемнадцать срочно становиться панком, жрать колёса и ложиться в психушку, чтобы самоидентифицироваться.

- Вот так ты и самовылечился, и на войну спокойно ездишь, по делу. Молодец. Тебя тут не контузило? - спросил Берс.

- Один раз. Во время штурма Грозного, в январе 95-го. Нажрались мы водки и давай за деньги брать у чеченов оружие и стрелять. Ночью дело было. Я из гранатомёта в Луну прицелился и выстрелил. А выстрел этот мне купил один грузин, представитель иностранной телекомпании... Ну, упал я с отдачи на землю центрального рынка, за дудаевским дворцом, бывшим республиканским комитетом компартии, который потом с землёй сравняли. И получил сотрясение мозга. Правда, лёгкое. К врачам я не обращался. А в Кащенке через четыре года энцефалограмма показала микротрещину...

- Может, это родовая трамва была?

- Возможно. Да я вообще, знаешь, сколько раз в детстве с велосипеда падал? И друг мне один ещё кирпичом по голове засвистел. И одна девочка в детском саду, пластмассовой лопаткой как даст, так даже зашивали на операционном столе. "Кем ты хочешь быть, мальчик?" "Хоккеистом. Или партизаном..." Я прекрасно помню этот момент самоидентификации в окружении людей в белых халатах. "Паровоз"?

- Не откажусь...

Я пустил Берсу "паровоз".

- Правильно я врубился, что нашему уму нельзя нанести никакого вреда? - спросил я.

- Шишками-убийцами? - уточнил Берс.

- Нет, вообще. Всем чем угодно.

- Конечно, нельзя. Ум и есть возможность всего что угодно. Какой вред, о чём мы говорим? Всё и есть ум, всё - и нет его, всё и то и другое вместе. Говорить об уме словами всё равно, что рисовать на воде - каждое слово на своём месте, но каждое растворяется, давая дорогу следующему. Нет никакого ума. Нет никаких проблем.

Тут я добил ядрёную ганджубасовскую "пятку", затоптал её в глину вала, и меня накрыло - сосуды в голове резко сжались, эндорфины прыснули в рассыпную, команда "кайф" ушла вглубь центральной нервной системы.

- Вот это пиздец. Охуеть! - сказал я, и блаженно расплылся во внутренней и внешней улыбке пространства и радости.

- Эй вы, наркоманы проклятые!!! - раздался сзади, от входа в нашу палатку, крик Зюзеля, - Интервью с командиром, быстро! А то потом у него времени не будет, уже никогда! Он так сказал, придурки! Вполне такой героический дядька. Отец солдатам!

Мы подошли, Берс взял свою долю аппаратуры, я ему в этом помог, Зюзель опять сорвал несколько травинок и энергично их пожевал.

Акула вёл нас к командирскому вагончику, постоянно приветственно махая руками разным хорошим знакомым по отряду.

- Доктор заходил за зарплатой, - сказал я ему.

- Да он её давно в карты проиграл! В покер. Не садись в покер с поручиком Блаватским, сто раз ему говорили... - усмехнулся замполит, - Хороший у нас Доктор. Знаешь, каков он в бою? Эх, не дай бог, конечно... Ну, пришли. Сюда. Платон Петрович ждёт. У него как раз время для тактических занятий...

Перед вагончиком командира была беседка со столом, накрытым скатертью. Вокруг стола на скамьях мы, по предложению замполита, и расселись. Вернее, это я расселся, а Зюзель стал командовать Берсом насчёт установки штативов. Зюзель сразу определил, что солнце будет светить в лицо командиру и, соответственно, командир будет сидеть на ступеньках своего вагончика.

- Неплохо было бы положить ему на колени гранатомёт... - вслух сам с собою рассуждал ушедший с головой в своё призвание Зюзель.

Акула постучался в вагончик. Оттуда раздался некий окрик, после которого замполит, как бы зачесав ладонью отсутствующие волосы своей лысой непокрытой голове, вошёл внутрь, прикрыв за собой дверь.

- Сейчас вылетит из окна и скажет, что гранаты у командира не той системы... - предположил я вслух.

Однако беглый осмотр вагончика показал мне, что никаких окон у него не имелось - по крайней мере, с той стороны, которую мы могли бы оперативно заснять в случае подобного развития событий. Ко второму боку вагончика притулилась штабная машина с наверняка рацией внутри, что выдавала двухметровая антенна, поддерживаемая в вертикальном положении растянутыми по углам машинной крыши тросиками. В капоте машины копался чумазый харизматичный механик. А может - водитель.

- Извините, а у неё борта бронированные? Что там под брезентом? - спросил я его.

- Хрена там бронированные! - весело отвечал мне механик-водитель, - Деревянные, да ещё и с просветами. Почему так? Сами удивляемся...

- По ней ведь должны стрелять в первую очередь! - возмутился я.

- Да нет... Не всегда... - парень обтёр руки ветошью и попросил у меня закурить, а потом продолжал, - Кому она нужна? Взрывают броню, на которой больше народа едет. Или грузовик типа КАМАЗ. Если борта железные - всех по стенкам размажет...

Дверь вагончика открылась, и на крыльцо вышел командир. Он посмотрел на солнце и потрогал ладонью свою лысину.

- Жарко... - сказал он, - А мы баню топим... Наши-то на подходе... Ну, здорово, земляки. Как встречают вас?

- Всё отлично, - сказал Зюзель.

Потом он поочерёдно представил всех нас и указал командиру, куда ему сесть.

- У меня, Платон Петрович, между прочим, сына зовут Платон, - сказал Зюзель, доставая шнур микрофона с петличкой, - Сейчас мы на вас практически невидимый микрофон прицепим, будет ваши слова нам записывать, на цифровой носитель. А стрёкот кинокамеры мы потом замикшируем под шум природы. Или просто под техно-музыку какую...

- Понял, - сказал командир, - Где мне присаживаться? Здесь?

С виду ему было лет пятьдесят пять. Полноватый мужик, каких на Руси десятки миллионов. Но сколько из них тех, что владеют стрелковым оружием и руководят специальным подразделением в несколько сотен штыков? Да ещё с такими редкими именами - и у отряда, и у его командира? Ситуация была уникальной. Фильм уже складывался сам собою. Ну, бля - я же здесь...

Командир сел на указанное Зюзелем место. Из-за его спины прошмыгнул и сел рядом со мной Акула. Зюзель дал знак - Берс нажал кнопку. Старый "Конвас" на штативе застрекотал плёнкой, как в ковбойском кино. Затем Берс включил и "Бетакам".

- Итак, начали. Первый вопрос! - скомандовал мне Зюзель.

- Платон Петрович, - сказал я, - Скажите, пожалуйста...

В этот момент раздался грохот и скрежет гусениц, а также вопли "Едут! Едут!", как в рекламе одного шоколада про сватов - а затем к нам в беседочку, под защитный брезент, влетел вращающий глазами и размахивающий руками Доктор, тут же убегающий вновь, но увлекающий своим порывом замполита. Командир привстал и приложил руку козырьком ко лбу.

Зюзель мгновенно снял "Конвас" со штатива и начал снимать с руки - про то, как в нашу сторону, через лагерь, поднимая клубы пыли, летит парочка бронетранспортёров. Одновременно с этим, на площадке перед шлагбаумом, останавливались, одна за одной, несколько грузовых машин с зелёным брезентом по бортам. Из машин выпрыгивали бойцы, частью полуголые, частью в тельняшках, многие перевязанные пулемётными лентами и с пулемётами же на плечах.

Им навстречу со всего лагеря спешили с радостными криками их боевые товарищи, не участвовавшие в вылазке.

- Ну, братва! - радостно сказал нам командир Платон Петрович, - Достаём водку, обедать и в баню! А интервью эти всякие подождут! Вырубай на хер свою технику! Без потерь вернулись! Видал, как подъехали?! Орлы!

Зюзель его не слышал - камера стрекотала, и он снимал, как крепко обнимают друг друга радостные бойцы. "Как будто, как минимум, выиграли Куликовскую битву... - певуче подумалось мне, тоже радостно инстинктивно, - Без потерь? Без потерь! Не уйдёт, казалось, лето, не уйдёт, казалось, лето - а теперь?! А теперь?! Лица жёлтые над городом кружатся..."

После чего ещё долго размышлял о подбрюшье России, исламской угрозе и прочей хрени, от которой меня, по идее, как раз и защищало это явленное нам сейчас белое элитное воинство.

Все парни, как на подбор, были накачанные и психически устойчивые, чем непредвзято и гордились - всем своим видом выходя за рамки славянской ментальности в арийские нордические кущи Крайнего Севера, на Валгаллу, где пляшут красные клыкастые, обнажённые напрочь, валькирии. Но кроме семи великих военных лагерей есть и семь вневременных великих кладбищ. Там тоже есть на что посмотреть, я в этом уверен, хотя пока не был. Или просто забыл? Будучи в глубоком тылу и одновременно на передовой сего великого русского воинства? Будучи обкурившись и в запое-лайт?

Загадка растаяла, и мне стало окончательно ясно, почему так настойчиво бухал в самолёте, как не родной, их оголтелый православный фанатик, вооружённый одним лишь пистолетом, в своём разверзнутом логическом тупике - хиляк начфин.

11.

Тем временем Зюзель самоуверенно махал руками и давал команды своему бравому оператору Берсу. Было ясно, что их обоих хлебом не корми - лишь дай заснять какую-нибудь масштабную батальную сцену с максимально возможным количеством объектов и объективов. А уж после они такого намонтируют - только диву давайся.

Зюзель ещё в брюхе самолёта объяснил мне так:

- А вдруг там действительно окажется хоть что-то мало-мальски интересное? Чем чёрт не шутит? А у меня плёнки всего три коробки. Тридцать минут.

Приехавшие с операции спецназовцы - обнимаясь и хлопая друг друга по спинам - шли в свои палатки. Стрекочущий "Конвас" Зюзеля и "Бетакам" Берса вызывали у бойцов бурю позитивных эмоций. Зюзель сразу же этим воспользовался и развернул обратно какой-то пулемётный расчёт из четырёх человек, заставив его повторно загрузиться на броню бронетранспортёра и снова с неё поспрыгивать, но теперь уже так, чтобы это дело можно было снимать с подсолнечной стороны.

Отсняв всё, что было нужно на воздухе, наша съёмочная группа ломанулась в одну из палаток. Мы нырнули туда все втроём - после того, как под зелёный полог прошло человек двенадцать спецназовцев, увешанных оружием и вещмешками. Мой внешний вид, как мне показалось, заставлял военных считать меня неким прозрачным и эфимерным артефактом. Серьга-черепушка, тёмные очки, чёрная майка с гигантским зелёным листом каннабиса и надписью "Legalize it", а также бритая налысо голова - ничто не выдавало во мне разведчика антиглобалистов, кроме красных шортов с чёрными кожаными заплатами на всю жопу.

Вопросы - если Зюзель скажет, что они здесь кому-то нужны - я заранее решил задавать мягким уверенным голосом сына олигарха, тщательно скрывающего своё происхождение. Желающего закупить для ростовского центра послевоенной реабилитации серию успокаивающих картин французских имажинистов - миллиона за три в евро. Прилетевшего на личном самолёте из Кремля вместе с младшим Кадыровым - и улетающего уже через полчаса вместе с первым замом бывшего полпреда. Ничего иного моя внешность просто не имела права маскировать.

В палатке солдаты, матюгаясь и веселясь, с грохотом свалили амуницию на свои двухъярусные деревянные нары. Кто-то из прибывших дал пинка кому-то из не ездивших. Ещё в самолёте Акула объяснял мне, что на задания у них ездят контрактники, а бытом, стиркой и стряпнёй занимаются бойцы обычной срочной службы, которые, соответственно, под пули не подставляются. Но после полугода службы каждый - каждый! - имеет право подставиться под пули за живые бабки, из чемодана начфина, по единому контрактному тарифу.

Зюзель явно не спешил грузить меня словесной журналистской работой - ему хотелось честного изображения, а концепции он оставлял на потом. Ну и хорошо.

Я вышел из палатки, подошёл к бочке с водой и стал вылавливать из неё угодивших в эту мокрую ловушку насекомых. Надо всё время стараться быть хоть кому-то полезным - пока другие занимаются высоким искусством и спасением человеческого сознания в планетарном масштабе. Вот если бы я поступил во ВГИК на режиссуру, а не ограничивался своими буковками...

Вы все в этой бочке с водой давно бы утонули, глупые маленькие существа.

Я почувствовал, что как будто встряхнулся. Было ощущение глобальной поверхностной трансформации, отпадения старой кожи со всеми присохшими к ней трупаками мечтаний, надежд и бывших раньше живыми друзей, отмирание всего до такой степени, что сложилось ощущение, будто под этой поверхностью ничего и нет. Но теперь и эта временная отмороженность отходила, уступая дорогу чему-то поистине весёлому. То ли внутреннему ребёнку с непрекращающимся "ага" на любую фигню окружающей действительности, то ли космическому воину-трансформеру, не знающему усталости, кроме абстрактно-математической. С детства я твёрдо усвоил, что у кристаллов не бывает нечётного числа лучей, а у цветов бывает, что чётное это неорганика, а нечётное, напротив, органика. Не знаю, растут ли в этих чеченских горах крымские эдельвейсы - то у них должно быть чётное число лепестков, иначе не работает.

Я вышел из потока. Стрёкот "Конваса" стал мне прекрасно слышен. И чего меня задело? Может, просто эта толпа парней с оружием заставляет мой ум агрессивно защищаться - испытывая негативные эмоции писателя по отношению к вооружённым видеотехникой коллегам из будущего, где печатный текст, как носитель информации, наглухо в пень отомрёт?

А мне-то какое дело? Я вообще ни на что не рассчитываю. У меня своя программа. Раззомбироваться самостоятельно, по-тихому наевшись чеченской ночью галлюциногенных грибов. Поговорить со звёздами в небе, спросить луну о прошлом и будушем. И как следует допросить Берса. В Москве он постоянно уходит от прямых ответов о том, каким всё является на самом деле. Но в Чечне ему уж от меня не отвертеться, гадом буду. Может, даже угощу его грибами - если не приболею шаманской жадностью, как такое со мной иной раз бывает.