Гадом Буду чеченские хроники гонзо

Зюзель однажды попал на достойное по оплате место, к фирмачам то ли из "Сони", то ли из "Панасоника", хрен их там разберёшь. Обучал команду подростков снимать кино на фирменной технике - для участия в детском кинофестивале. Так фирмачи продвигали свой бренд в умы детишек, и это несравнимо лучше, чем дурацкая реклама с утра до ночи. Дети под руководством Зюзеля с удовольствием снимали кино - в результате чего получили экзистенциальный шок. И что это значит? Зюзель показал им хронику про блокадный Ленинград - ужасную хронику, с умирающими от голода и холода брошенными на произвол судьбы людьми. У меня родная тётя в детстве пережила ту блокаду. Это святой всем довольный человек. Так вот, Зюзель погнал своих подростков снимать те же углы улиц и проспектов северной столицы в её сегодня, чтобы потом подмонтировать с хроникой. Зюзель с Берсом очень любят военную хронику и всё время её подмонтирывают в свои клипы. Ну и дети в Питере наснимали тех же мест - а как стали просматривать, увидели, что сквозь новое проступают тени старого. Да. Проступают! И не один раз. А иногда вдруг - не проступают... В конце концов перестали проступать. Кто-то из этих подростков теперь станет русским Дэвидом Линчем. Зюзеля из них не забудет никто. Что-то привезёт он из Чечни на плёнке, чем порадует мировую кинообщественность? Я ему помогаю, так, кажется. Берс точно помогает - по крайней мере, с "Бетакамом". Но вообще по честному - кроме старика "Конваса" и плёнки хрен чего Зюзелю нужно ещё. Достаточно Внутренней Ичкерии.

Я достал из кармана сигареты и собрался закурить, а потом пойти прогуляться, чтобы поближе разглядеть отрядовских свинью и собаку - и тут вдруг заметил рядом с собою доктора. Военврача, Старину Хэма, с его недельной щетиной на доброй ухмыляющейся роже. На его лбу по прежнему красовались затемнённые очки, но тельняшка на этот раз была заляпана красными пятнами.

- Варенье разбилось... - сказал доктор, заметив, как я разглядываю эти пятна.

- А я уж испугался, что свинью зарезали... - сказал я.

Мы помолчали.

- Накуриться есть? - спросил Хэм.

- Ну, так... Не очень много. Не для всех... Да у вас тут своей должно быть не меряно. Я в Москве вообще размышлял, зачем с собой беру? Там же своя есть? - включил я шаманскую жадность.

- Справедливо замечено... - согласился военврач, - И, причём таки в других отрядах она всегда есть. Но у нас какая-то жёсткая идеологема возобладала. На уровне полного запрета. На вас он конечно не распространяется...

- Ну, спасибо...

- Не за что. Вы гости. Просто штаб наш посчитал, что траву курят чурки, а раз мы с ними воюем - то и трава, значит, тоже наш враг.

- А ты правда, с Баркашовым в Белом доме сидел? - спросил я.

- Дурак был...

- Вы там курили?

- Да ты что? Знаешь, какой я тогда был?

- Какой?

- Какой-какой? Правильный.

- А сейчас что, неправильный?

- Я? Да нет. Сейчас я гораздо более спокойный и более правильный. Даже теперь только наконец-то по настоящему правильный. Только покурить охота. Давно не курил. На прошлой неделе к связистам ходили с Блаватским - там нас угостили. Но Блаватский сам не курит. Он тут самый правильный...

- А командир?

- А что командир? Командир тут так. Для отчётности. Они с Акулой всей реальной базой заправляют. А нереальная держится на Блаватском, на майоре Владе, на Разведчике, на Контрразведчике, немножко на мне и, главное, на нашей собаке и свинье.

- Да? Кстати, я про них так сразу и понял. Пойдём к нам в палатку, я приколочу. Курнём бошек, московского развеса...

- Ничтяк... - казалось, что Старина Хэм мгновенно излучил в атмосферу пару тысяч килоджоулей внутреннего тепла.

Мы пошли в нашу палатку. По дороге Старина Хэм продолжал меня интервьюировать. По ходу, мы были с ним ровесниками. Я тоже тогда был у Белого Дома, когда по нему хуячили танки - прятался под Горбатым мостом, зажатый перекрёстной перестрелкой почти на сутки, вместе с парой коллег из иностранной прессы, фотографом шведом по имени Поль и телеоператором Джоном из Нью-Йорка. К счастью, мы все были в жопу пьяные, да ещё и у каждого с собой было изрядно бухла. Камеру Джону разбила бегущая в панике толпа, обстрелянная автоматными очередями из здания мэрии - но он этому факту не сильно расстраивался, поскольку был рад, что сам остался жив. Поль нас фотографировал. Ночью нам удалось выбраться из-под моста и добраться до ближайшего бара, где нас уже ждала толпа других таких же пьяных журналюг, напичканных кровавыми байками. При всём при этом я вообще был в отпуске, и под перекрёстный огонь этот попал, можно сказать, по зову сердца, как и в 1991 году. И как всегда ни хера не понял - кто вообще за кого?

- А ты понял, кто с кем воевал в 93-м? - спросил я доктора, забивая косяк.

- Да ну их на хуй всех... Ты лучше скажи, надолго вы к нам, сюда?

- Ну... Относительно. Числа до пятнадцатого. На недельку, дней десять. Нам надо День Независимости захватить.

- 12 июня?

- Ну да, оно. У нас просто фильм с такой концепцией... Короче, пока травы хватит.

- Фильм это круто... - согласился военврач.

- На дальней станции сойду, трава по пояс. Песня безногого... - тупо пошутил я.

Старина Хэм хмыкнул:

- Ургенная медицина. Знаешь что это? Медицина катастроф с ярко выраженнй ятрогенной направленностью. Ятрогения - профессиональная болезнь врачей, тяга к нанесению вреда.

- В том числе самим себе?

- От этого как раз выручает клятва Гиппократа.

- Ну, тогда получается, что единственным пациентом врача является он сам?

- Ну. Причём всю жизнь. Ужас! То ли дело на поле боя...

Мы вышли ко рву и закурили, повернувшись к лагерю спиной, а лицами к вертолётному полю.

После первой же затяжки доктор забыл про свою медицину катастроф и начал рассказывать про отрядную собаку:

- Сука наша вообще не кусается. Без команды. А хозяин её в Москве сейчас. В запой слегка ушёл. Вася его зовут. Так что теперь, считай, она вообще не кусается. Она кроме Васи никого не слушается - только играть лезет. Ну, чтобы её почесали. Да ещё под ноги бросается, чтобы ты упал. Играет, короче.

- Как зовут?

- Виолеттой её зовут. Вообще-то по-другому, но только Вася никому не говорит. Не положено. Так что для всех она просто Виолетта.

- А что она делает? Взрывчатку ищет?

- Виолетта? Да нет, на хера? Она у нас просто талисман. Как и свинья. Боров, точнее. Его уже пятый новый год, как съесть не могут. Передают с вахты на вахту. И ведь не съедят, черти, никогда. И молодцы. Кому ж умирать охота, тем более на праздник?

- А это боров или хряк?

- Ну... Шалинский его кличут... Блядь, позабыл... Только недавно ведь помнил... Кто из них кастрирован? Нашу свинью никто не кастрировал, это уж точно. Ребята бы не дали. Может, всё-таки свинья? Да нет, хряк, точно... две бабы на один отряд это многовато. Виолетта тоже ведь сука. Почему - тоже? Одна она у нас. А боров - он всегда мужчина? Совсем я, что-то, запутался в этом мире животных, как Сенкевич...

Хэм докурил пятку и порвал оставшуюся от "беломорины" бумажку на мелкие части, пустив их по ветру.

- А правда, что уже и в Лондоне в аптеке можно траву по рецепту купить? - спросил он, - Про Голландию-то понятно...

- Правда. Причём её уже можно даже не курить. Пульверизаторы жидкие придумали. Пшикаешь в рот - и порядок. А список болезней около ста - астма, ревматизм, бессонница, угнетение центральной нервной системы, как у меня... До хера, короче, кому каннабис для здоровья прописывают. А Сорос деньги выделяет на пропаганду легалайза в третьих странах, вроде нашей... Где такая же беспонтовая автаркия на тему свободных отношений человека с растениями...

- Березовский с Абрамовичем, небось, вовсю пшикаются! - засмеялся доктор, - А чё, им, небось, не в падлу. Своё бабло подняли...

После накурки он как-то попростел, расслабился и стал обычным дворовым пацаном.

- Так вот, ургенная медицина, знаешь что такое? - спросил он снова, - Сейчас расскажу. Это то, чем я тут занимаюсь. Медицина срочных состояний. И знаешь что в ней главное? То, что врач постоянно находится между двумя крайностями - успеть спасти жизнь и не сделать калекой. Легко отрезать - и на сто процентов спасти. Трудно рискуя жизнью пытаться сохранить человеку полную дееспособность. Или вот ты, например, знаешь, что иммунная система работает только на первое ранение? Не знаешь. А на второе у организма уже сил не хватает, и соображаловки. Про остальные я уж и не говорю - резерв наглухо исчерпан... А если и выживешь - то сразу холод, голод и покой... Первое дело! Иммунная система от холода и голода быстренько косорезить начинает!

И он засмеялся смехом давно не курившего, и вдруг неожиданно сильно накурившегося дворового хулиганистого балбеса, лет четырнадцати.

Я внимательно его слушал и видел, как довольно вдалеке Зюзель и Берс снимают какие-то широкие панорамы из военного быта, перебегая с места на место в поисках выигрышных позиций.

Мы пошли в их сторону - слегка отклонившись от прямого маршрута, чтобы навестить животных, с которыми мне, после информации Старины Хэма и накурки, уже вообще не терпелось познакомиться.

Обожаю животных. Манипулировать на расстоянии их сознанием весьма познавательно - но ещё круче выкинуть всё из собственной башки и наблюдать, как это конкретное животное символически там играет, демонстрируя высшую радость естественностью абсолютно грациозных движений. Особенно клёво это выходит со змеями - по крайней мере у меня. Наш с любимой дрессированный тридцати пяти сантиметровый ужик Фридрих был с нами одно целое, в смысле психики - пока не совершил зловредный, но поучительный побег из нашей съёмной квартиры через унитаз в никуда. Это была твоя версия. Это ты разрешала ему ползать, где придётся, и даже высаживала из рукава куртки на столик "Макдональдса", к ужасу затурканных девочек-уборщиц пубертатного возраста. Ты угощала его молочным коктейлем - но этот гад не оценил и уплыл навсегда. Тоже мне символ мудрости. Глупо всё как-то у нас с тобой получилось со временем. Или обычно? И вот теперь я в Чечне, а ты в Крыму. Бой в Крыму, всё в дыму, ничего не видно. Доберусь я до вас, наведу конституционный порядок. Вас трое там, любимых, а я один - не считая коллег и спецназовцев. Кого тут любить? В прямом смысле? Остаются алкоголь, наркотики и наблюдения за сущностями этого без меня ничто. Непрекращающийся внутренний монолог - вот что отличает графомана от писателя. Знать бы ещё, кто через что относительно чего и куда это отличает? Ладно, будем смотреть по деньгам к полтиннику. Судя по Берсу... Но он же не писатель, он кинорежиссёр. Это ж сколько денег надо на каждого такого непризнанного гения? На его дебют? А ещё и Зюзель? Им ведь обоим надо по полмиллиона баксов, чтобы раскрутиться. То ли дело - мы, писатели. Всё скромно эдак, со вкусом, экологически безопасно. Через сто лет - уже в школьной программе. Экзаменационные билеты.

"Роман "Гадом буду. чеченские хроники" - как первый русскоязычный этно-имморальный роман начала третьего тысячелетия, по-христианскому летоисчеслению... Образ замполита Акулы на фоне разжигания межнациональной и межрелигиозной розни... Проблема легализации лёгких наркотиков в романе через образ оператора Берса... Поручик Блаватский и тема границы между светом и тьмой в понимании рядового состава отряда спецназа "Ярило"... Психология Хельсинского синдрома, или синдрома заложника, на войне, в любви, сексе, наркомании и творчестве - через образ Архипа..."

Гадость какая. Хотя почему - ничего, прикольно, и где-то даже загадочно. Пусть будет ещё и практикум - факультативно. Для самых продвинутых индиго-детей...

По дороге к свинье доктор не прекращал болтать и делать всяческие предположения о сути нашего бытия - видимо, ему давно хотелось поделиться хоть с кем-нибудь из людей своего интеллектуального круга наблюдениями за происходящей вокруг действительностью. Можно было представить его одиночество - в смысле разницы мотиваций с окружающими боевыми товарищами. Он единственный тут был обязан спасать людей от смерти, а не наоборот. Хотя как посмотреть.

Он рассказал, как его занесло к Баркашову, зачем ему татуировка кельтского креста на левом предплечье, зачем майору Владу на затылке татуировка инь-янь, зачем вообще татуировки воинам. И что им давно не привозят свежего интересного кино, и что как показали на Новый год Бондарчука с "9-й ротой", так больше и не балуют новинками путинской пропаганды.

Доктор вообще был скорее нацболом, чем баркашовцем - и он сам тут же отзеркалил эти мои соображения, рассказав, почему нацболы это просто какой-то дешёвый спектакль, где вместо оплаты актёры получают мазохистское удовлетворение.

- От таких балбесов система только крепчает... - согласился с ним я.

Когда мы нарочито проходили мимо суки Виолетты, эта рыжая толстая псина с приплюснутой мордой - как будто у неё под носом взорвался лилипутский учебный взрывпакет - проковыляла ко мне и попыталась сделать так, чтобы я об неё споткнулся. Я сделал вид, что никогда не падаю, а потом почесал её за ухом.

Теперь мы шли навещать хрюшку втроём, и железное кольцо на другом от Виолетты конце цепи со скрежетом скользило за нами по ржавому железному тросу.

- Как зовут свинью? - спросил я.

- Просто хряк... Никак не зовут... Акула прошлым летом пейнтболльное ружьё привозил - так этот хряк выступал мишенью, пока шарики с краской не закончились. Хряк наш так вопил, будто его режут! Трусливый оказался, как падла. А с виду и не скажешь...

- Дерзко...

- Во-во. Акула предлагал стрелять друг в друга, но ружьё-то одно. Вот и выбрали хряка. Он тоже в своём роде у нас один... Слушай, а где можно будет увидеть фильм, который вы снимаете?

- На международных кинофестивалях, разве что... - сказал я ему, - Мы авангардисты. Снимаем для детей-индиго. Которые будут править миром будущего.

- А по-моему, у всех этих детей-индиго в голове одни пузырьки от "Кока-колы"... - сказал доктор, ничуть не задумываясь, - Хотя, может, в мире будущего как раз такие и нужны...

Мы подошли к ограде свинарника, сделанной из запчастей от железных кроватей. Хряк прятался в своей грубо сколоченной будке от палящей жары.

- Я сейчас его пошерудю! - решил Старина Хэм, ища глазами необходимую для этого палку, - Он сразу вылезет. Ты обязательно должен его увидеть. Как тебя зовут, кстати? Мы ж, блин, до сих пор не знакомы.

- Архип, - ответил я, - Я, кстати, в год Свиньи родился. А ты Старина Хэм, так нам Акула говорил? Или ещё как-нибудь?

- Своё имя я потерял в октябре 93-го... - сказал доктор, находя, наконец, палку и отправляясь шерудить хряка.

"Почему я его не отговорил от этой идиотской затеи? Спит себе человек, ну и пусть спит. Пусть - свинья. Во сне то ему, небось, повольготнее будет, чем в этой тюрьме, на жаре, в окружении отморозков, от которых ничего, кроме расстрела из пейнтболльного ружья, ожидать не приходится? Не считая регулярного кормления, что уже неплохо... Когда же наконец животные заговорят?"

Я спрашивал об этом сам себя, почёсывая разомлевшую Виолетту. Сука легла на живот и откинула голову. На её пузе была аккуратная татуировка - десяток ровных цифр, типа как в концлагере. Такие, я знаю, ставят щенкам маленьким импортным аппаратиком - а потом татуировка растёт вместе с ихним пузом. А к старости расплывается синими пятнами. У Виолетты номер ещё можно было считать - но я этого делать не стал.

Шерудение доктором свиньи наконец принесло долгожданный результат. Объект вылез наружу. Красавец хряк оказался чёрен, как бес - только левое ухо у него было розовым, как у младенца.

- Вот так природа защищает своих меньших братьев, - сказал я, - С помощью окраса и художественных образов на ушах.

- Почему же тогда в средние века сожгли столько чёрных кошек? - спросил меня доктор, закуривая "пустышку".

- Потому что запутанные были, христиане голимые. Любят страдание, носят на шее орудие пыток. Назарейская секта. Кто счастлив, тот не прав. Таков уж у них обычай был тогда. Сейчас они, понятно, немного поисправились - хотя и не везде. Всё у них грехи, да индульгирование, да латентный суицид - все у них виноваты, кроме них самих. Взорвётся что-нибудь, там, или у них в башке померкнет, понаделают хуйни - нет, блядь, это не мы, это дьявол гадит! Всё надеются на существование какого-то абсолютного зла, от которого надо спасться - чтобы больше ни хера не делать. Правды не любят, жизни не знают. Потому и чёрных кошек сожгли - от злобы своей параноидальной...

Я достал сигареты и закурил. Обычно я толерантен - примерно, как с фанатиком начфином в самолёте. Но после рассказа Старины Хэма о варварском, хотя и не смертельном, расстреле из пейнтболльного ружья моего тотемического архетипа - мне вдруг захотелось, не задумываясь, взламывать жёсткие концепции.

Доктор как раз на это задумался и постоял какое-то время в молчании, слегка шевеля губами. Мне показалось, что он вот-вот поднимет руки и зачем-то опустит на глаза свои лётные очки, но доктор так не поступил.

- А ведь действительно... Так вот почему они столько кошек сожгли... - сказал наконец он.

- И думающих женщин, юных бабок йожек, ещё не меньше того! - искренне продолжал я, - А многих топили. Пытали до смерти. А сколько индейцев так сгинуло? Хотя майям поделом, не хрена вообще людям сердце вырезать, в каменных своих обсерваториях... Ишь ты религию придумали, твари кровавые? Бог войны Утцли, на хуй, Путцли, любимец Мела Гибсона... А ты говоришь - пейнтболл. Вспомни лучше костёр Джорджано Бруно...

- Да... - соглашательски вздохнул Старина Хэм, - Это вам не Тодор Живков...

Я поднял маленький камешек и запустил им в хряка. Хряк посмотрел на меня и хрюкнул, как бы удивляясь странной игре. Или же - что-то припоминая?

12.

И так я лежал в нашей восьмиместной боевой палатке, на железной типовой кровати, и вспоминал своё увлечение дрессировкой служебных собак. У меня была сука ризеншнауцер, я ездил с ней на площадку ДОСААФ под названием "Седьмое небо". Многое в повадках бойцов отряда "Ярило" напоминало мне те же методы нахлобучивания инстинктивных страхов на широкое видение свободных от рождения существ. Одна команда - и уже несвободных. Хотя - смотря какая команда?

В моей голове моментально пролетел план будущего - и значит, уже существующего в астрале, по крайней мере, в общеписательском занудном астрале - эссе о собаках. Обожаю эссе. Их форма очень военная - это надо так уметь. Поэтому сначала возник план эссе. План состоял из тезисов, выглядевших как нарезка из кинофильмов какого-нибудь телеканала типа "Энимал Плэнет", но с новым, на всю голову ушибленным главным продюсером, то бишь мною. Итак, сначала были волки, шакалы и прочая шушера. Но добрые - раскусили, что остатками трупов питаться безопасней и практичней. Стали ошиваться вокруг неолитических, кажется, стоянок, или ещё раньше, в тёплых саваннах. Потом стали в охоте помогать, как в том мультике по Киплингу, про умного кота и сексапильную жену доисторического мачо. Как только этих собак не разводили - тыщи пород! И на мясо, и на крыс водоплавающих, и на грелки для королевских инфантов, это у майя, и собаки были телохранители, и поисковые, и танки взрывать по условному рефлексу, и с двумя головами улетать чуть ли не в космос. Смогли бы крысы, дельфины или лошади - вот так? Разве что у Джонатана Свифта в воспалённом бреду. Нет, все эти животные - они умнее. А собака должна всегда быть слева от боготворимого ею хозяина - если вы дрессируете себе надёжного бойца, а не нюню какую-то, типа чау-чау. Говорят чау-чау умные. Говорят. Но кусаться-то они толком не умеют. А из всех животных только обезьяны, падлы, посылают на бой молодняк - защищать геронтократию. В волчьих стаях дерутся взрослые, а молодняк, визуально перенимая опыт и драйв, лишь наблюдает изнутри плотного кольца ощетинившихся загривков. Пошпионьте за стаей городских бродячих собак - как они нападают на пьяного слесаря-водопроводчика. Не-е-ет, он оказался знакомым с их повадками - и быстро возглавил стаю. Скоро эти собаки начнут вести себя совсем по-человечески - посылать на бой молодняк, охраняя геронтократию, возглавляемую молодым ещё, но уже спившимся бывшим слесарем-водопроводчиком, нашим Маугли наоборот.

Конечно, глупое эссе - да и фильм документальный лучше сделать как исследование лишь о том, почему у мусульман собака считается грязным животным. Но эссе это сойдёт для читателей того времени, когда нужны эмоции, а всё рациональное уничтожается топорными нанотехнологиями с помощью мегатехнологий. Встроены эти нанотехнологии людям в бошки - не те бошки, которые курят, а в обычные, хомосапиенские - вот, и встроены эти железки туда навроде микрочипов. Железкой наружу, но можно волосами закамуфлировать, если не лысый от рождения в пробирочке. Мегатехнологии выражены в обработке всех наночипов одним спутником за раз. Спутников много, их контролируют мегароботы, венец творения общемирового ВПК. А сейчас идёт борьба глупых наций за лидерство в производстве первого робота, умеющего учиться на собственных ошибках, то есть, фактически - рядового железного гражданина, умеющего взять власть над собой в свои собственные руки. Типа робота Бендера из "Футурамы" Мэта Гроунинга, создателя "Симпсонов", который - робот, а может и Мэт - всё время бухает и мечтает убить всех человеков.

Так, когда ноша власти над собой ослабевает и искусственное сознание расширяется - роботовый компьютер сам собой апгрейдится, наливаясь невидимой нанокровью и становясь нечеловечески, это понятно, жестоким, поскольку не знаком с миром боли. И вскоре остаётся уповать только на человеческий фактор - со скоростью света перелистывая Бредбери, Кларка, Воннегута и Андрея Платонова в поисках той самой микросхемы из двух букв. Я думаю - из трёх, вот где их ошибка.

Вспоминал я и подмосковные собачьи бои, про которые снимал для французов документальный телефильм, размышлял про амфетамины в собачьем корме. Про новую генерацию бездомных собак, которые умеют безошибочно пользоваться городским транспортом в огромных мегаполисах. О том, скольких спасли собаки во время разных цунами и землетрясений, о том, что военные обычно усыпляют служебных собак после восьми лет, так как они изнашиваются, а пенсия им не предусмотрена, разве что за свой счёт. И что с парада Победы в сорок пятом прямо с Красной площади собаки-сапёры и прочие служебные псины - не нужные больше в таком количестве вооружённым силам народа-победителя - отправлялись сотнями героических морд в виварии и на мыловарни.

Настоящая собака должна уметь постоять за себя, а если придётся - то и убить любого, кто покусится на её свободу. Но она изначально несвободна - не то что дикий кабан. Когда моя последняя собака умирала от саркомы кости задней лапы - лапу ей отрезали, но метастазы угодили в горло - я до самой смерти от усыпляющего укола угощал её лучшим обезболивающим, добрым "паровозом" анаши в сухие и горячие чёрные ноздри. В прочих препаратах ветеринарные мудели нам отказали, ну да что поделаешь. Когда усыплённая собака умирала на даче - с ветки сосны упала мёртвая ворона. Их похоронили в одной яме, вырытой лопатой в ближайшей лесополосе. Хотелось сжечь - но не хотелось никого шокировать. Пусть черви не голодают.

Страх смерти заставляет людей верить хотя бы во что-нибудь - но, лишённая любых ощутимых данных, глупая вера эта с утекающими годами превращается в голимую агрессивность. Домашние животные и дикие люди - это нормально. Дикие животные - тоже хорошо, если забыть о существовании цирков и зоопарков. Но домашние люди - это просто какой-то пиздец всему. Всё у людей пошло вкось, криво и наоборот - и всё из-за какого-то страха смерти. Почему всё-таки собаки и свиньи - грязные животные для мусульман. Что это значит - грязное животное? Почему христиане отказали животным в этой концептуальной душе, которую за каким-то хером приписали человеку? Почему христиане не пускают женщину в какой-то там алтарь? Почему некоторые объединения мусульман так неуверенны в себе, что постоянно хотят навязать свои психозы окружающим? Почему у христиан нет обрезания, а у иудеев оно есть, и гораздо в более раннем возрасте, чем у мусульман, что здесь ноу-хау? Почему и те и другие стараются обернуть платочком голову женщины? Нет смысла всерьёз обдумывать этот детский сад. Зачем родители отдали меня ребёнком в музыкальную школу, где я семь лет оттарабанил на фортепиано, по три раза в неделю и по два часа дома каждый день? Для общего развития, благодарю.

Всю жизнь я пытался докопаться до истины. С самого рождения, как только начал хоть что-то осознавать, главной моей мотивировкой было осознать истину. Но в какой-то момент этот мой внутренний, он же психофизический, инструмент, настроенный только на истину - а на всё остальное ведущийся по инстинкту вибраций, от слабой к сильной, и так бесконечно, как кошка мучит мышь, несмотря на все слёзы тяжёлого в быту плюс глухого учителя Циолковского, видевшего большие надписи в вечерних облаках под Калугой, из трёх огненных букв - понял что надо, а что не надо замолчать. Так инопланетяне салютуют прозревшим.

И теперь, подобно всему в этом никаком подлунном мире, моя частная истина была амбивалентна, не содержала в себе оценки и не стремилась к таковой. Она была так же естественна, как всё живое - и даже выдерживала дважды антиэнтропийный спектр вибрационных порабощений.

Так я лежал в палатке, курил сигарету, пока никого вокруг не было - спецназовцы наверняка должны были вести борьбу за свежий воздух - и ни о чём таком не думал, чтобы с кем-то вообще по жизни конфликтовать. Покамест я на свободной территории - сам в себе. Здесь я абсолютно свободен, даже если парюсь. Даже если о тебе, моя любовь. И я всегда был на этой территории. Так что и без тебя бы запарился, не преувеличивай моё психическое здоровье. Почему кто-то где-то страдает, если мне хорошо? А ведь всё бы могло быть проще - если бы не этот чёртов наоборот. Я ведь знаю, что одно не может быть не связано с другим - но их то всех куда как больше. Мне всех, извините, не потянуть. Пусть сами раскинут мозгами. Как умеют. Как завещал великий Плейшнер. Под музыку Таривердиева взять, и, не скупясь, в миг обрести волшебные возможности, о которых много знает Берс, и полететь чистым облаком к родному дому. Сдохнуть, что ли?

Конечно, я дезертировал бы с любой государственной, межнациональной, буржуазной или религиозной бойни. Разве что если бы только анархисты-партизаны не воевали с какими-нибудь ну совсем явными козлами - тогда бы я не дезертировал. Но всегда в войне какая-нибудь причина найдётся конкретно для тебя - и если ты был поблизости, то можешь даже и пулей оказаться внутри, и стать самой войной. Как подумаешь, сколько цепочек тянется, кого можно было бы защитить - и ты уже на одной из воюющих сторон. Было бы оружие, это обязательно. Как завещал великий капитан Ахав, никогда не штурмовавший дикий город Грозный.