Гадом Буду чеченские хроники гонзо

9.

Утро в Моздоке начиналось быстро. Я практически не спал - или просто забыл на время, что это такое. Опять сны, сны - и никакого сна. Как будто искал всю ночь какую-то параноидальную грибную заначку, чтобы справиться с накатившей шизофренией. Как будто я всю ночь не смыкал обоих век. Вернее, не отпускал мозга - глаза то были закрыты, я ж не маньяк. Возможно, я опять не выполнял каких-то невнятных общих правил, снова был откуда-то глобально уволен уже самой своей психосоматикой, как у Кафки - но чувствовал себя бодро, и дышал легко, как партизан после удачной собственной засады, оставшейся позади.

Зюзель и Берс проснулись в своё время, сообщив друг другу про избыточные чувства покоя и отдыха, приобретаемые здесь. Градус их сентиментальности явно повысился - хотя Зюзель и не подавал виду. Вот оно, боевое братство. Вот как императорские элитные самураи влюблялись друг в друга, прости меня японский городовой. Впрочем, это смешно, поскольку мои попутчики есть изрядно побитые жизнью субъекты - просто ирония моя здесь являла себя мне беспредельно. Видимо, воздух Моздока был как следует насыщен кислородом.

У Зюзеля чуток болела башка - небось, от не шибко качественных здешних сивушных масел - и он предложил всем какой-то шипучий растворяемый препарат на базе аспирина. Все отказались, и он выпил это простое лекарство в одиночестве. Потом все почистили зубы, умылись, собрались и двинулись на завтрак.

Завтракали мы вместе с полутора сотнями военных лётчиков и их земных помощников. На завтрак были манная каша, варёные яйца и компот, а также хлеб с маслом.

Из разговоров за соседним столом я тут же почерпнул, что израильская военная авиация давно летает под управлением искусственного интеллекта, представляющего из себя процессор, стратегической частью которого является желе, изготовленное из специально обработанных дохлых пиявок. Наверняка из Мёртвого моря, если они там водятся.

Объяснение этому факту было простое - в будущей войне, когда жёсткое излучение ядерных взрывов выведет из строя электронные микросхемы враждующих сторон, израильские пиявки, не реагирующие ни на какое излучение, позволят своим хозяевам добиться подавляющего преимущества. По крайней мере, на небесном театре военных действий.

Согласны с этим были не все, и наша съёмочная группа с интересом прослушала этот удивительнейший профессиональный диспут моздокских лётчиков о будущем войны в третьем тысячелетии.

- Можно забубенить документальный фильм о лётчиках, - сказал я Зюзелю, когда мы в сопровождении специального солдата направлялись к лётному полю с вертолётами.

- Угу. Пиявки взлетают клиньями... - у него было как будто неважное настроение.

Я помогал Берсу тащить сумки с аппаратурой, Зюзель срывал и посасывал какие-то степные кавказские травинки, углубляя, видать, концепцию своей "Внутренней Ичкерии". Проводник в каске пару раз стрельнул у нас сигарет, но общаться не хотел, да мы и не настаивали. На середине лётного поля нас догнал знакомый полковник на военном грузовике. Он обозвал нашего провожатого придурком, погрузил нас к себе в грузовик, и через минуту мы уже лицезрели предназначенную нам небесами и русским воинством винтокрылую машину.

Ми-8, кажется. Вполне большой - по крайней мере, нас и других пассажиров, в основном офицеров, вроде полковника, в него влезла добрая дюжина. Хотя, конечно, не сто человек. А где-то ведь есть вертолёты, в которые и танк может поместиться. Но наш скорее напоминал троллейбус старых советских времён, округлый, с хвостом и пропеллером.

Мы загрузились, дверцу закрыли, заработал мощный вертолётный мотор.

- Поехали! - сказал Берс.

Раза четыре нас бросило вправо и влево, а потом неким образом сфокусировало и куда-то резво понесло. Круговерть винта через иллюминатор смотрелась эфимерным энергополем, испытания с которым ещё только планирует начать нашенское министерство обороны

Я оглядел попутчиков - русских офицеров. Наверное, любые государственные солдаты - грустное зрелище. Непонятно, чем они живут. Боевой муравей вылупляется цельным и настроенным на свершения. Эти же штабные вояки символизировали скорее тоску о завершении эпохи наций-государств, с их гигантскими пирамидами насилия, где можно было отсидеться в бюрократических закутках, прикрывшись смекалкой или родственными связями. По-настоящему добрый художник, может быть, и увидел бы в каждом из них потенциал красивой героической смерти - но я видел лишь усталых животных на скотобойне.

Наш полковник - единственный, кто среди них был похож на энергичного человека. Думаю, это было связано с тем, что похороны матери пока не совсем заретушировались в его сознании. Он мог оставаться таким ещё несколько недель. А может быть, по роду службы он просто был ближе к трупам и страданиям, чем его коллеги, и потому умел больше ценить красивую простоту жизни? Когда вертолёт закладывал какой-нибудь вираж - он матерился, перекрикивая шум винтов, и кулаком стучал в стену кабины пилотов.

- Граница!!! - заорал он где-то на десятой минуте полёта, тыча в иллюминатор рядом с собой.

Никакой границы там не было - только типичный летний кавказский пейзаж.

На небе вдруг появились две радуги, вокруг солнца, и я сразу же их увидел в грязное стекло иллюминатора - в которое до того рассматривал верхушки деревьев, под густой листвой которых не был виден ни один террорист.

И от радуг этих я понял, что поездка наша будет вполне удачной и даже, возможно, судьбоносной для ауры здешних краёв. Так сказали мне радуги.

Я показал их Берсу - он молча подтвердил мои догадки кивком головы. Зюзель же ни на что не обращал внимания, поскольку одновременно перезаряжал аккумулятор и вставлял плёнку в свою старую кинокамеру "Конвас", накрывшись с головой своей чёрной натовской курткой. То есть Зюзель был очень занят - тем более, что вертолёт наш очень сильно трясло. Вчерашний полковник крепко спал, обхватив чемодан с совершенно секретной, должно быть, боевой документацией.

Мы заложили вираж и полетели спиной к солнцу - с, понятно, далеко идущими планами маскировочного характера.

"Плюшевый мишутка шёл войною прямо на Берлин!

Смело взрывал каждый мостик перед собой!

Чтобы кто-то там вспомнил! Чтобы кто-то там слышал!" - пел в моей голове Летов Егор.

Радуги исчезли.

Закончив подготовку киношного снаряжения, Зюзель тут же постарался лично увидеть в иллюминатор круглые серые и слегка серебристые шары, отлетающие в обе стороны от нашей винтокрылой железяки.

Потом под нами начался густой лес. Мне казалось, что мы летим всего метрах в десяти над верхушками деревьев.

Наши пилоты продолжали время от времени бесшабашно рокерить, бросая машину в чисто эстетические виражи, которые как бы на самом деле должны были спасать нас от местных охотников за вертолётами. В сочетании с отстреливаемыми ловушками такая тактика увеличивала наши шансы на некоторое продление жизни. Слишком уж неорганично мы тарахтели в этом архаичном ареале между лесом и просторами небес, призывая воинов Аллаха совершить над нами великое мщение казнями яростными.

Вся наша органика и неорганика как будто требовала от пространства точного попадания в самоё себя какой-нибудь взрывающейся хуёвиной.

"Не мёртво то, что в вечности пребудет - со смертью времени и смерть умрёт..." - вспомнилось мне рассуждение старины Лавкрафта. Надо было взять с собой книгу его рассказов, почитать на ночь бойцам и командирам. Чтобы они уже ничего в жизни не боялись. Но это лишь, если вчитываться, как следует - а если так, поверхностно пробежать, исключая реального западла? Кому сейчас понятно, что книга - качественная дверь, через которую мертвецы ходят между прошлым и будущим приличного вооружённого знаниями человека?

Затем я подумал о чеченах. Кто такие чеченцы, нохчи? Ну, племя такое, горное, не достигшее стадии феодализма, если это что-то значит. Язычники, принимавшие то христианство, то ислам - в зависимости от своих врагов. Мрачные тайники мюридизма, всё такое. Тучи суеверий и волчий нрав. "О происхождении своём чеченцы не имеют общего народного предания. Говорят, что какой-то сирийский князь, заслужив гнев своего повелителя, поселился на Кавказе. У него было несколько сыновей, из них младший, называвшийся Нахчой, взял себе уделом землю в горах и сделался родоначальником чеченцев. Есть и другие, подобные этому предания, но все они не заслуживают ни малейшего внимания. Вообще же происхождение чеченцев так же трудно определить, как происхождение всех мелких неисторических народов. Первобытные жители этой страны занимали дефиле между снеговыми и лысыми горами..." - дословно вспомнил я царскую книжку девятнадцатого века "Чечня и чеченцы", купленную в неразбомблённом ещё Грозном, сразу после своего единственного интервью с тогда ещё живым Джохаром Дудаевым.

А теперь он был, судя по всему, давным-давно мёртв. А наша съёмочная группа уже глубоко влетела в Чечню. И ритм винта выбивал из организма паранормальную чечётку. Лететь нам обещали полчаса, потом то да сё, пока разместимся, пока рекогносцируемся... Может получиться так, что как следует курнуть удастся лишь к ночи, а то и самой ночью.

Ну и ладно, хлебнём депрессии-лайт, если что.

Ну, а покамест поток новых и вспоминаемых старых ощущений, не спеша и с хрустом разворачивался в моём сознании. Я намеревался поразминать его несколько дней - смотря по количеству боевых операций, свидетелями которых предстояло стать нашей творческой группировке - потом съесть моё непонятно какого качества ЛСД, в пополаме с Берсом или в одно рыло, из сострадания.

"Стоп. А это что за фигня на моей курточке, подумал Буратино?" - подумал я, машинально ощупывая рукав куртки.

Грибы? А что ещё?! Они!

Ого! Значит, мне предстоит ещё и съесть грибы - эти самые маккеновские "строфарии кубенсис" - или как их там? Карачаровские? Из-под Сергиева Посада? Разве теперь упомнишь! Эти грибы давно ждали своего места и времени. Я зашил их в обшлаг куртки, чтобы не съесть раньше времени - и только сейчас об этом вспомнил.

Видать, моё подсознание уже тогда знало, что они мне пригодятся именно там, куда я в этой куртке полечу. Куртке датской армии времён кислотной революции. Всё так просто. Спасибо пространству!

Я вспомнил, что предыдущие грибы я ел на вальпургиеву ночь, что на первое мая, у Патриарших прудов, запивая из фляги текилой отсутствие разделения между субъектом, объектом и действием. В датском посольстве, проходить мимо которого меня занесло, шумно справляли какой-то национальный праздник. Не помню, как оказался в толпе датчан, вручивших мне бутылку с пивом - и сказал тост за ихнего короля. Который, во время оккупации Дании немцами во время второй мировой, не спеша, проскакал на лошади через весь исторический центр Копенгагена, первым нацепив на свою королевскую одежду жёлтую еврейскую шестиконечную звезду. Вот это было по-европейски. Маленькие собаки лают, большим это ни к чему. Единственный на тот момент не голый король, в натуре. В народе считается, что он подавал пример наднациональной, сверхчеловеческой гордости, подкосившей в результате архетипы пещерного национализма. А, по-моему, это был попросту парад похуизма, как и положено королям. Армия похуистов сильнее, чем любые мудозвонские идеологии. Её боятся все скоты, по обе стороны фронта.

Вертолёт набрал высоту - "зелёнка" под нами закончилась. Началась равнина. Равнинная Чечня сверху представляла из себя аккуратно нарезанные наделы, рощицы, лесные массивы, жёлтые просёлочные и асфальтовые федеральные дороги и трассы, отдельные блок-посты на дорогах и какие-то военные лагеря посреди полей, вспахиваемых кое-где тракторами. И всё это долго и внушительно, под немеряное количество расстрелянных нами ракетных ловушек. Сколько их? Сто? Тысяча? Ебануться!

Мне вспомнился Крым, который я однажды тоже видел с высоты птичьего полёта - также его равнинную часть. Сейчас же мне абстрактно представилось, что Чечня - это печень территории, на которой я живу, а Крым, возможно, один из её сердечных поджелудочков. Если не всё сердце, целиком.

Где-то, отдельно от нас, летели бойцы спецназа "Ярило", замполит Акула, и прочие - летели раньше, или позже, какая теперь уже разница. Только начфин со своей памяткой русского воина уже, наверное, проспался и направлялся обратно в Москву. А хер ли там делать?

А у меня зато с собой оказались грибы. И что может быть более ценного в моём редчайшем случае? Миллион долларов? Вечная молодость? Ха-ха! Мир в Чечне, разве что, да и во всём мире.

Мне казалось, что мы летим уже очень и очень долго. Хотелось покурить табак, помочиться, выпить холодного пива и покурить каннабис.

- Скоро?! - взмолился я к зависшему в своей смертельной однонаправленности полковнику.

- Пять минут! Вон Ханкала! - и он ткнул в иллюминатор.

Я посмотрел в иллюминатор - полковник не врал. Приближалась Ханкала. Сверху это был военный лагерь времён расцвета римской империи и соответственно её имперской армии - по крайней мере, если верить художникам школьных хрестоматий и их научным консультантам. Но по-современному римской конструкции, чуток всё же на новый лад. Сотни единиц боевой техники с разными пушками и без, грузовые машины, множество палаток и какие-то вагончики. Лагерь был разбит дорогами на ровные и неровные квадраты. Десятки каких-то площадок и несколько больших площадей - сколько же людей обитает в этих тысячах палаток? - и всё обнесено колючей проволокой, рвами и насыпями. За насыпями неопределённо начинались минные поля.

Вертолёт шёл на снижение, не прекращая отстреливать защитные ловушки. Что от них не сгорало и падало на землю? Думаю - ничего. Может, куски от разорванных в клочья толстокартонных полушарий - как оставались от пушечного салюта, в парке Сокольники, в детстве.

Я увидел в иллюминатор поле с десятками вертолётов - и вроде нашего, и поменьше, и побольше. Наш летучий крейзи-бас перестал подрагивать, полковник резко встал и стукнулся лысиной о какую-то трубу.

- Ага, блядь! - с оттягом воскликнул он, рассчитывая на нас, - Чечня!

- Кармапаченно... - негромко пробормотал Берс своё старинное тибетское заклинание. Винты в тот же миг резко стали шуметь в семь раз громче, и что-то необычное торкнуло меня в сердечную кость.

"Я всё сделаю, не парься! - сказал я, мысленно обращаясь к тебе, любимая, в первую очередь, а потом уж и ко всем живым существам, толкающим меня в неведомое для собственного неясного блага, - Я всё сделаю. Гадом буду. Ла мамба!"

Что мне предстояло сделать - я должен был понять на вылете из Чечни. Сразу. Это было чётко и ясно, хотя пока и непонятно. Но это хотя бы следовало из общего внутреннего смыслового ощущения. А вот откуда вырулила "ла мамба", было невнятно. Типа из кусающего самого себя за хвост змеиного закидона, подробно исследованного коалицией несожжённых алхимиков. Что-то навроде невербальной субстанции, творящей всё - начиная с одной единственной буквы, или там цифры, неважно. Начиная с одного великого символа. А второго уже и не надо - ты уже и так сожрал свой хвост, и да прибудут с тобой нанотехнологии и два английских пулемёта.

10.

Разудалый, советский ещё, военный джип типа "козёл" катил нашу победоносную съёмочную группу по главной трассе военного лагеря под Грозным, именуемого Ханкала. "Кала", насколько мне уже было известно от Берса, на санскрите означало "чёрный". "Хан", по его же утверждению, вообще не переводилось, будучи типичным лингвистическим эндемиком пратюркской ветви. Некое властное междометие, самообозначение альфа-самца, мало что значащее для прибывших сюда московских маргиналов.

Море жёсткого болотного брезента, раскинувшееся по обе стороны нашего движения, кишело бронированным движняком - и на колёсном, и на гусеничном ходу. Всюду сновали десятки каких-то боевых подразделений, из десятков человекообразных, укомплектованные всем железным оружием, которым им было положено, а также разрозненные группки из двух-четырёх человек, спешащие по зову воинского либо хозяйственного долга. Я обратил внимание, как Зюзель на глазах превращается в хищного охотника за свидетельствами о человеческой природе. Берс же смотрел на всё глазами давно ушедшего на пенсию военачальника, внутри юного, как барабанщик. Над всем этим буйством военной жизни высоко висело раскалённое жарким солнцем чеченское небо. Клубились тучи пыли и едкие воздушно-капельные взвеси горюче-смазочных веществ.

Метрах в тридцати от нашей машины - за вагонами стоящего на рельсах железнодорожного состава - оглушительно стрекотнула не слишком длинная автоматная очередь, а потом послышались громкие ругательства и звон разбитой бутылки, как будто о голову, хотя на слух я вполне мог и ошибитьсябанщик, победоносного .

Мы повернули головы в ту сторону, ожидая комментариев нашего экскурсовода.

- Это либо дембельнулись чувашские финики... - подумав несколько секунд, сообщил нам свою версию Акула, - Либо Царандой на разборки прибыл...

Уточнить, кто такие те и эти, я не успел, но загадочного Царандоя запомнил, дабы спросить о нём позже.

Перед джипом пробежали какие-то люди с оружием, спешащие в сторону выстрелов. Потом какой-то кент в фуражке перекрыл нам дорогу, махая руками. Мы остановились. Через ещё какое-то время мимо нас пронесли на носилках и погрузили в подъехавший санитарный микроавтобус накрытое простынёй тело.

- Представляю, что творилось бы в современной Турецкой армии... - вдумчиво сказал Берс, - Типичный случай пьяного самострела приводит в нелёгкое замешательство подвыпивших старослужащих мамелюков... Я бы их ни за что не брал бы в Европейский Союз... Хотя и там одни плутократы... Одна надежда на Британию...

"При чём здесь турки?" - только и успел подумать я, как Акула постучал себя по бритой голове - головного убора он не носил - и высказался:

- Разруха в головах, правильно Шариков подметил! Причина шестидесяти процентов боевых потерь всегда одна и та же... Наливай! Я ведь тоже был так ранен, бляха-муха... Ну, после расскажу... За рюмкой, с пацанами. Во-о-н наше личное КПП, сейчас доедем...

Он указал в сторону площадки, на которой стояло в ряд с десяток боевых машин пехоты и пара бронетранспортёров. Там же рядом находился лёгкий шлагбаум и пост с укрытием из мешков с песком, оборудованный грибком, как на детской площадке.

Наконец мы подъехали к нему. Под зонтиком с автоматом на плече стоял часовой в каске. Его вид выражал идею, что охранять ему здесь особо нечего. Поэтому он убивал своё время - играл в ручной электронный китайский тетрис.

Часовой приветил Акулу лёгким помахиванием руки, и поднял шлагбаум. Мы подъехали на свободное место рядом с техникой и выгрузились из джипа.

В прошлую войну я вообще ни разу не был в расположении российской армии - всё время тусовал с чеченами, изучая этот удивительный по своей самобытности народ. И параллельно, внутренне - изучая пресловутый "синдром заложника", он же Хельсинский, не помню за что. Или Стокгольмский? Вроде учёные там впервые этим заинтересовались, на почве деятельности "Красных бригад" и подонков-маоистов.

И вот теперь я снова виктимный заложник, но уже с противоположной стороны - это не могло не предвещать свободы на конфликте. Если, конечно, тот, с прошлой войны, синдром ещё не шибко выветрился. Говорят, контузии со временем становятся просто чертами характера, а это практически ничто, в наше смутное эпилептическое время. Ну, на этот случай у меня с собой психостимуляторы - если считать таковыми галлюциногены. Как их не называй - они под монастырь не подведут.

Я подумал, что иногда мне кажется, что это я - умственно отсталый. Иногда, что это ты, моя любимая, и все остальные существа - умственно отсталые. А иногда - что мы все умственно отсталыя. Когда я думаю, что мозг это главная и важнейшая часть моего ничтожного организма - сразу же обращаю внимание: а кто мне это подсказывает? И как сказать ему, чтобы он отстал - и получилось посмотреть на вещи здраво, за пределами инстинктов. Мало таких умственно отсталых - мы с тобой, это уже хорошо...

Лагерь нашего спецназовского отряда "Ярило" был рассчитан всего человек на триста, не более. Он представлял, из себя, два ряда палаток - человек на двадцать каждая, с настилами в два яруса для солдат и металлическими койками для офицеров. Старшие офицеры жили в своих палатках с одними только железными койками, по восемь мест на палатку, и с тумбочками. В такой палатке, как скоро выяснится, предстояло жить и нашей съёмочной группе.

В наличие был ещё командирский вагончик, а также большая квадратная палатка типа баня или помывочная, что я определил по большому баку для воды на крыше. Бак был чёрный и нагревался солнечной энергией как следует.

Также был офицерский туалет из грамотного дерева, а также и немеряной длинны солдатский туалет, из каких-то местных кривых досок и прочих неликвидов.

Был большой брезентовый тент столовой. Несколько беседок - как бы увитых плющом или чем здесь полагается. Был загончик для одной рождественской свиньи и рыжая собака породы, вроде как, буль-мастиф, возможно, родственный ему ублюдок - как позже выяснилось, сука, - гуляющая на цепи вдоль железного троса вокруг и дальше от загончика свиньи. Собака на нас внимания не обратила, свинья спала в специальном фанерном укрытии и по жаре никому не показывалась.

Имелась в расположении отряда "Ярило" и спортплощадка с кожаными манекенами для отрабатывания ударов спецназовских рук и ног, и деревянные фигуры для метания ножей, штыков и лопат. А также в больших количествах просто гири, гантели и всякие штанги для качания, не говоря уже о турниках. Ещё в отдалении стояла машина типа прибалтийский "Рафик", советская "Скорая помощь" - но стояла она без колёс, на кирпичах.

Короче, лагерь нашего теперешнего обитания был тих и пустынен - видимо, основная часть бойцов в настоящий момент пребывала где-то на выезде, вне зоны постоянной дислокации.

Замполит Акула завёл нас в палатку - крайнюю слева, последнюю от входа. На соседней палатке красовалась табличка "Штаб". Около нашей же стоял флагшток с российским триколором - большой кинорежиссёр и спецназовец Григорий Чухрай до самой смерти называл его "власовским". Это я узнал от бывшего мужа одной его внучки, с которым сочинял пьесу "Ущелье вечных", про неживых и полумёртвых десантников и талибов. Перед шестидесятилетним юбилеем победы во второй мировой это было модно - сочинять на тему героев войны. Мы конечно над этой темой просто надругались. А что в ней хорошего?

- Вот ваши три койки, располагайтесь, - указал нам Акула, - Будьте как дома. И все вопросы решать строго только через меня.

Всё это он говорил нам, запихивая под кровать чемодан с деньгами, отданный ему пьяным начфином в Моздоке. Кроме нас, в палатке никого не было.

Берс первым определил свою койку и кинул на неё рюкзак с личными вещами, а съёмочные сумки и треножники тоже запихнул под неё.

- Ты выбрал себе место прям рядом с поручиком Блаватским, - прокомментировал Берсу наш неуёмный замполит, - Он у нас замком по личному составу. Всё время о каких-то Рерихах говорит. Это Влад его Блаватским прозвал, за книжку, которую он пятый год читает. "Тайная доктрина". Я полистал - ну муть и всё, шрифт мелкий, пиздец, про каких-то мёртвых карликов, что ли... Я честно читать не смог. Я то думал - про шпионов...

Мне досталась койка рядом с Акулой. Зюзель выбрал койку у входа. Оставшиеся койки, по словам Акулы, принадлежали майору Владу, ответственному за боевые задачи, и ещё какому-то Разведчику и Контрразведчику. Их имён или кличек Акула нам не назвал.

Посередине палатки, продырявленной железной опорной трубой, стоял стол. Наверху опорной трубы был сколочен деревянный поддон, на котором размещался телевизор.

- А эти ребята, с которыми мы будем жить, они что, сейчас на выезде? - спросил я замполита.

- Нет, - отвечал он, - Разведчик по горам ползает, ему самому в кайф, он никого не предупреждает. Хочет - уползает, хочет - приползает. А Контрразведчик только послезавтра из Москвы прилетит. Какие-то у него там зачёты в академии генштаба... А Блаватский в Генштаб метит. Но не в тот, который Пентагон на Арбате - а в наш, особый, спецназовский генштаб. Знаешь, как тема его диссертации звучит? Влияние религиозных взглядов и убеждений на коллективный дух боевого подразделения... Как-то так.

- Круто, - сказал я, - Интересно было бы почитать.

- А как мы в прошлую чеченскую журналистов пиздили, знаете? - вспомнил Акула, - Никто не узнает. Это сейчас вы такие смирные, не считая Бабицкого...

- Мы кинодокументалисты, - сказал Зюзель, - Нас вся эта политическая херня вообще не касается.

- Как Лени Риффеншталь... - добавил Берс.

- А я вообще маргинальный автор, - сказал я, - Я может про ваше "Ярило" книгу напишу? На деньги каких-нибудь "Либерасьон".

- Это пожалуйста, - сказал замполит, - Хоть для евреев. Ладно, я пока пойду, схожу до командира. А вы подготовьте вопросы для интервью... Не зря же я вас сюда доставил? Уверен, сработаемся! Мы даже самого лорда Джадда охраняли, из Европарламента, не то, что вы там, с телека... - и, загадочно нам подмигнув, он покинул палатку.

Мы сели на свои койки и прислушались, как в соседней - штабной - палатке слышались отрывки какого-то агрессивного совещания.

- Да что ты мне момо ебёшь?! Ну не подпишет он эту херню, это же известная пиздося! - утверждал нервный голос погрубее.

- А ты пробовал?! Ты же даже не пробовал! А ты попробуй!!! А я на тебя посмотрю!!! - с фальцетом отстаивал свою точку зрения голос покультурней.