Гадом Буду чеченские хроники гонзо

- А что это такое? - спрашивал я в десятый раз, из вежливости перед зрелым опытом израненного самопознания.

- Смесь кокса с "белым богатством", по особой технологии, - объяснял мне он, - Но не крэк. Фри-бейса нужна всего одна затяжка из стеклянной трубочки. И если ты стоишь - то падаешь на жопу. А если сидишь - то подлетаешь и ударяешься головой о потолок.

- Спасибо, Кащей... - я всегда был с ним искренним. Мы знали друг друга с начальной школы. Раскурила меня первым одна девушка на Арбате, а вот винтом и героином вмазал первым как раз Кащей. Правда, уже в ту пору, когда я сам для себя стал писателем и решил, что для освоения изготовления особой вселенной желательно на опыте знать всё особенное. Ну, кроме, разве что, убийства, инцеста, гомосексуализма и прочих нечистоплотных тем, без которых в своём творчестве вполне можно обойтись. Но наркотики? Мимо них в моём случае было не пройти. Это ж общечеловеческая трансформация разума, данная в ощущениях, обычно непосредственных.

В общем, с Кащеем в последнее время мы общались редко. За месяц до самоубийства он лежал у нас в "трёшке", в небуйном отделении. "Трёшка" - вообще первая психиатрическая больница города Москвы, начала девятнадцатого века. Ещё Гоголя туда закрывали. Она находится на Матросской Тишине, прямо под стенами знаменитого следственного изолятора, в котором побывали комитет Карабах, гэкачеписты, бежавший чуть ли не с пулями в печени и впоследствии обезглавленный на Кипре Солоник, гордый миллиардер Михаил Ходорковский и многие другие герои масс-медиа. А наш с Кащеем дом находится напротив. Так что до психушки, в которую он незадолго до смерти самостоятельно убежал, неудачно выпив с похмелья голимого "ерша", ему было рукой подать.

"Я просто боялся кого-нибудь убить... Неважно, кого, знакомого или незнакомого..." - объяснял мне после свой поступок Кащей. Тем более что за последние пять лет он уже сдавался в "трёшку", и неоднократно. Но своими деспотичными предками. А вот самостоятельно - впервые.

Меня не было в городе - я две недели дышал семейным счастьем у своей любимой, в доме её мамы и папы, в городе-герое Ялте, на южном побережье Крыма. Летом дети на море - а где же ещё им быть, если есть такая возможность? Море - счастье всех детей. Даже тех, которые его никогда не видели. Все живые организмы - дети моря, как ни крути.

Так, радостно уезжая на Чёрное море, я в последний раз, не зная этого, увиделся с Кащеем, месяц назад вышедшим на свободу из психушки. Он показался мне странным, но я не удивился - он ведь два месяца ничего не пил. Был грустен. Мы раскурились. Он позавидовал белой завистью моей поездке и жизни. Я сказал, чтобы он не очень то завидовал - каждого тащит по-своему.

- В свою сторону! - согласился он, - Вот и я закружился.

- По району? - в голове моей слегка взбулькнуло, как от Пи-Си-Пи, то есть справа боковое зрение на миг зафиксировало мир без форм, а слева сверкающие кристаллические структуры, на тот же миг.

Кащей и вправду как-то странно последнее время на всех действовал - особенно последние два года, когда месяцами не употреблял героин и даже иногда неделями не пил. Подвязывал нервы в тугой узел, пытаясь адаптироваться к тоскливым будням обывателя - а они то шалили, а то и буянили.

То, что Кащей в этой реальности чужой, было ясно по его говору - смеси волхования славянских сказителей и слэнга типа Брайтон-бич. Кавказцев он называл "грэгаши", анашу - "зелёные штаны", одежду - "кишки", с ударением на первом "и". Во время абстиненций я обычно старался Кащея раскурить, потому что он тогда умел рассказывать изумительные байки, быстро и много, причём таким языком, что, если бы ему всё это записать, то старик Дост плакал бы от счастья за грядущие поколения русскоязычных потребителей семиотических ингаляций в сознание. Мы с Кащеем частенько завидовали якобы удачному ложному расстрелу старика Доста, ещё по молодости, глупым царским правительством - это, мол, тебе не грибы с коксом, это настоящее.

Но на этот раз о литературе мы не говорили совсем. Кащей сообщил, что устроился учеником к плотнику, скоро будет зарабатывать и на следующее лето обязательно посетит Крым, эту таинственную планету древних мегалитов, дольменов и тектонических разломов. Вспомнили и шестнадцать племён, до белогвардейцев, канувших в глубину веков и обагривших своей кровью эту старую землю, куда я теперь собирался. Угощать алкоголем я его не стал, но курнули мы что надо. Гидропон голландского сорта "Замбези зэ бэст" - если пушер, конечно, не напиздил, что вполне разумеется, но не страшно.

А когда я приехал из Крыма, Кащея уже схоронили. Даже не знаю - те самые катакомбные попы, с которыми он тусовал последние два года, или какие другие, ближе к официальной патриархии. Мама его когда-то работала в КГБ, он рассказывал, и была и оставалась жёстким человеком. Или это отец там работал, или они оба. Я их никогда не видел - разве что мельком, во дворе, не зная, что это они. Но и это ничего не объясняет. Какого хрена вешаться именно между Первомаем и Днём Победы во второй мировой - видимо, ему действительно снесло крышняка, wish you were here...

И теперь я вспоминаю Кащея, каждый день - и тот "винт", который он сварил специально к моему приезду со штурма Грозного в 1995-м году, и те грибы, которые мы собирали с ним на Карачаровском переезде, когда я упал с дерева и сильно ёбнулся головой. И тот "джин-тоник" в тамбуре, когда некому левому гастарбайтеру в драке откусили половину уха какие-то пьяные вохровцы в комуфляжах. Кащей долго не верил, что грибы на такое способны - продемонстрировать ему за полчаса всю гиблую веселуху жизни существ, всю тщету их жизнедеятельности, и в этой раздолбайской электричке, и за её окнами, и во всех галактиках необозримой молекулы невозможного ощущения всего.

- Творчество, Архип, это всего-навсего вопрос концентрации! - не раз говорил мне Кащей. Это главное, что я запомнил, и неоднократно трындел сам себе и некоторым людям, кому это было надо.

Самому Кащею этого было не надо, как узелка на память о необходимости вечного кайфа. Наоборот, он, считал концентрацию вопросом творчества. С этим мой друг и отчалил, а я после него всё время жил с ощущением, что очень скоро мы встретимся - не то, чтобы я умру, а в тех местах, где отсутствует личное время, но вдоволь неличностных наркотиков, каких не придумать. Косяки-самокуры, шприцы-самоколы, колёса-самоглоты - но никаких ментов-самовязов. И в этих местах мы с Кащеем уже как следует и вдоволь попиздим обо всех экгрегорах, о которых не договорили в этом распрекрасном мудофильском и жестоком компоте миллиардов совместных белковых видений и аминокислотных снов, по праву называемых человеческой, якобы, жизнью.

8.

Итак, часа через полтора после очередного штурма порогов личного одинокого сознания, свой собственный непокорный слуга Архип вдруг обнаружил, что сидит в кабаке Дома журналистов. Куда Берс со мной ехать наотрез отказался - чтобы, понятно, не набухаться раньше времени нашего полёта в неведомое военное состояние ума, для съёмок очередного киношедевра под руководством безумца Зюзеля. Почему и что именно казалось мне в этом предприятии особенно безумным, размышлять не хотелось - наверное, всё.

Здесь я должен был встретиться с принцем Гарри, дабы вместе с ним прокатиться по злачнякам, вырубая всё необходимое для организма в дальних странствиях и вообще. Я ведь опять собираюсь в Чечню - хотя это пока ещё и не всем из живущих ныне известно. В том числе принцу Гарри - он будет удивлён такому редкому поводу нажраться и погрузиться в наркотический угар с тем, кто чаще всего и без всякого повода и так всегда к этому готов. Почти всегда - потому что возраст берёт своё. Но тут такой повод. Свобода! Ибо неизвестно, как там и что, в будущем. А в Москве, летом, на отдыхе, лёгкие наркотики и выпивка - всё и так получается само собою.

Принц Гарри подвисал в офисе какой-то мебельной корпорации неподалёку - и был готов разделить со мной любой бодряк. Очень скоро он вошёл в бар бодрым шагом в образах героя вестерна, астронавта и виндсёрфера одномоментно.

- Алоха, Гавайи! - приветствовал его я.

- Гавайи, Алоха! - отвечал он.

Чтобы догнать меня, Гарри сразу взял нам графинчик на поллитра нормальной "конины".

- Ты же за рулём? - привычно удивился я.

- Лехаим! - сказал принц Гарри.

Мы чокнулись и бухнули.

Из всех моих друзей принц Гарри проще всех относится к алкоголю, деньгам и наркотикам, а также и ко всему остальное, что сопутствует такому мировоззрению. Оно ему не нужно, всё остальное. Только женщины - а уж алкоголь, деньги и наркотики, это как получится. Принц Гарри не замечает быстротечной сансары полудурочных менеджеров, которые подчиняются его клану - сам он пока лишён рычагов управления финансовыми потоками за легкомыслие в женщинах, алкоголе, деньгах и наркотиках. За своё легкомыслие он даже не посвящён в объёмы этих финансовых потоков - но не страдает. Иногда мы говорим с ним об этом. Его вселенная - борьба шизофрении с паранойей. О правилах такой борьбы он знает абсолютно всё - и даже может объяснять их полоумным, вроде меня, по нескольку часов кряду, за наркотиками и алкоголем. Если есть деньги, и нет женщин, которым о правилах такой борьбы лучше ничего вообще не знать.

- Все арабы в Шарм-эль-Шейхе редкие уроды! - сообщает принц Гарри, - Но вообще Египет чарует, какое-то время. Я вообще впервые на востоке. Если б не арабы. Гашиш - двадцать долларов десять грамм. И какой гашиш?! Сразу становится понятно, почему дайверы постоянно тонут, а египтяне на моторках вечно их в море то забудут, то потеряют. По десять человек за сезон, а то и больше. Что им там - Симеиз?

За наркотики принца Гарри дважды депортировали из Соединённых Штатов Америки, где он учился то ли на топ-менеджера телекоммуникационных систем, то ли на телережиссёра - уточнять принц Гарри не утруждался. В Москве, будучи мажором, он большую часть времени кутил, или не слишком удачно пропихивал по своим мажорским связям идеалистические инвестиционные проекты. Мы познакомились случайно, в одном маргинальном кабаке - и с тех пор всегда сверяли курс нашего общего движения к тотальной финансовой и социальной независимости.

Отец Гарри был микроолигархом средней крупности, но со связями среди культурной элиты. Гарри был его единственным сыном. Так что в последнее время наш общий курс лежал в сторону большого кино. За что мы и выпили по второй.

- Ну, рассказывай, - сказал Гарри, - Зачем и почему ты туда едешь. Кстати, раскуриться есть?

Только тут я вспомнил, что Берс дал мне грамм завёрнутого в фольгу первоклассного гаштета. Маленькая металлическая трубочка была при мне всегда. И тем и другим я незамедлительно поделился с Гарри, и он, уверенной походкой ватерполиста из юношеской сборной конца восьмидесятых годов, направился в туалет.

Время шло медленно. Скоро пятнадцать лет, как я наблюдаю большинство окружающих меня здесь субъектов. Кто-то появился раньше, кто-то позже. Я здесь пью примерно со времён Карабаха. Да нет, даже с путча августа 1991-го. Раньше бар был лучше, теперь он стал хуже. Десять лет назад здесь только и разговоров было, что о войне - кого ранили, кого чуть не убили, кто с бодуна оступился в свежераскопанную яму массового захоронения. Кто падал вместе с вертолётом, кто пьяный опоздал на рейс, кого уволили и кому подняли зарплату. Какая война была интереснее, и в чём они все одинаковы.

Много лет я тоже предавался здесь одним лишь воспоминаниям - но сегодня чувствовал себя свежачком. Здесь уже многие давно никуда не ездили, устав и разочаровавшись. Я же вовремя покинул журналистику и ушёл в свободное плавание по медийным волнам, где, в тихих заводях мечут метафорическую бриллиантовую икру для бедных сознаний, спящих в скученности и безопасном экранированном тепле личного мира вне главных новостей.

Прекрасная возможность вылезти наконец-то из болота, в которое я сам себя погрузил, усыпляя танатологические порывы сединами зрелости, созерцая свой весёлый личностный распад, да и просто созерцая. И так, послезавтра я лично буду там, где особенно интересно - потому что я всегда так поступал. Плыл по течению к водопаду и не рыпался. Молчал, улыбался - но иногда прорывало, конечно. Пробивало на агрессию. С какого, мол, хуя? Ну, это простительно - я ж обычный человек. Просто всё время не понимал - чего меня постоянно увольняют? Я что, правил каких-то не выполняю? Иерархических краеугольных кирпичей с глазами не чту особыми ритуалами? Смотрю не так? Субординация подкачивает? Ну, могу набухаться, высказаться резким образом, нахулиганить где ни попадя, эдаким чёртом - а кто не может? Кто не хочет? Я тоже уже не хочу - но поздно. Я уволен окончательно из пирамиды холдингов нефтедолларовых эквивалентов глобалистической беспечности.

Скорее всего, Архип - то ли человек будущего, родившийся в прошлом, то ли наоборот, в любом случае речь со мной, ясен пень, шла о парадоксе - просто взял и стал со временем неадекватным. По молодости в обществе его ещё терпели - а с возрастом вообще перестали. Я один, похоже, всё ещё хохочу над его потугами на вселенское господство - и даже придаю им значение, как всему смешному. Может быть, я стал таким от работы, которой занимался? Промывание мозгов хрен знает чем, себе подобным, ни за что - кому это понравится? Вот я и стал ходячим укором с улыбкой мессии страшного суда на издевательской ряхе? А как ещё объяснить, что у меня раньше постоянно были какие-то деньги - а сейчас их, как правило, вообще нет? Объяснять даже никому особо не надо - и так всё ясно.

И скоро уже кончится коньяк. Стоп, деньги есть - я ведь занял у Берса! А на что иначе я собирался закупать наркотики? Надо обсудить с Гарри...

Когда накуренный Гарри вернулся из туалета, его глаза блестели желанием скорее пообщаться на творческие темы.

- Ночь, - сказал Гарри, - Например, Вальпургиева. Или на седьмое ноября. Четыре обнажённые девушки-вампирши разных народностей подлетают всё ближе к Красной площади. Сегодня оживёт труп Ленина, и если съесть его сердце... Камера панорамирует...

- Я как-то писал один сериал про сердце Распутина, - сказал я, - Его украли чёрные маги Блюмкин и Дзержинский. Хотели сварить по тибетскому рецепту. Кстати, Берс тоже уже придумал почти такой же полнометражный сценарий. Поговори с ним, когда мы вернёмся.

- Вечно ты сбиваешь меня с темы своим прагматизмом! - и Гарри скорчил недовольную начальственную рожу, как он делал всегда перед третьей рюмкой коньяку и перед второй раскуркой. Его дедушка был красным партизаном в гражданскую войну. Мой дедушка был раскулаченным крестьянином. Однако в КПСС наши отцы не состояли, к счастью, оба.

- В Чечню я еду просто, чтобы написать наконец-то свою поэму, а после, если выживу, то и роман, - сказал ему я, - Пусть великие кинорежиссёры снимают. Я просто помогу им оформить их бумажки. Всякую аппаратуру будет таскать Берс, он сильный, он индеец.

- Может быть, возьмёте и меня? Я тоже сильный, король чертило! - спросил Гарри, ни на что, понятно, не надеясь.

- Ты будешь продюсировать конечный продукт... - туманно ответил я ему.

Брать с собой в Чечню принца Гарри было равносильно тому, чтобы взять и уехать воевать добровольцами в Ирак, причём на разных сторонах баррикад шиитско-суннитских разночтений. Слишком сильный драйв, много животного гнева на биологическую несправедливость, переходящего в истеричную эйфорию - так, что уже и не понять, о чём это всё вообще. А уже и неважно. Если ваххабиты узнают, что может унаследовать принц Гарри - нас, простых кинематографистов вокруг него, тут же перестреляют как мух, просто чтобы не тратить бензин на нашу перевозку к месту зиндана в ближайшей горной лесополосе. Таким как он, Чечня не светит даже в снах ужасов - такие как мой друг Гарри если и видят сны ужасов, то они обычно про то, как в сотый раз приходится есть живую рыбу, говорящую нечеловеческим голос: "Не ешь меня - у тебя есть брат-близнец!".

- Сколько будет стоить ваш фильм? - спросил Гарри с обычной своей интонацией, сразу и заинтересованной и как бы ни о чём.

- Если победим на каком-нибудь известном фестивале, он может принести какие-то ощутимые деньги. Несколько десятков тысяч евро. Может, пятьдесят или сто тысяч. Не знаю точно. Как минимум бабки за телеправа. Если победит на фестивале.

- А вам он, значит, обойдётся бесплатно?

- Нет. В виде расплаты мы параллельно снимем какой-то рекламный ролик про этот спецназ. Потом в Москве Зюзель ещё подснимет, как они сдают экзамен на краповые береты. Патриотическая всё-таки штуковина, ни хера себе. Постарались!

- Ай, молодца. А права у кого? - спросил Гарри.

- На плёнку у нас, на "Бетакам" у телека. Зюзель там чего-то с ними подписал. Хозяин - барин. Ни хрена - бесплатный пролёт, проезд, питание, проживание. Командировочные, надеюсь, баксов по пятьдесят в сутки...

- Десять дней?

- Десять, кажется. Если раньше времени не выпрут. За разложение боевого духа с последующим расслоением Ичкерии на два мира, горний и дольний. Зюзель гонит нетленку, а Берса больше интересует Ичкерия-2. Да... О чём мы говорим?

- Ты что-нибудь знаешь о Чечне и чеченцах?

- А как же! Я же там был, и неоднократно.

- И что именно?

- Ну... Дай-ка вспомню исторические источники... - я выпил, самоуглубился и вскоре нашёл в мозгу полочку с нужной информацией, - Ну, например, у чеченов, как и у остальных горцев, два главных обряда, брачный и похоронный. Браки заключаются или по страсти, или по расчёту. Засватавши девушку, жених делает подарки её отцу, деду или дяде. Дарится обыкновенно оружие, автомобиль, кусок шёлковой материи, телевизор и прочее. За четыре дня до свадьбы невесту везут в дом родственников жениха. Посылают за ней какую-нибудь старую женщину, с бойким языком, и с ней вместе человек двадцать-тридцать молодёжи, любителей всякого рода скандалов и буйных сцен. Вся эта толпа, недалеко от дома невесты, встречается криком и бранью мальчишек, камнями и выстрелами. Потом три дня празднуют свадьбу в доме одного из родственников жениха... так, я что-то, кажись, там пропустил, важное...

- А похоронный обряд? - поинтересовался Гарри.

- Сейчас... Что касается похоронного обряда чеченов, то он сложен ещё менее, нежели обряд брачный. В рот, глаза и уши умершего кладётся, обыкновенно, вата. Одна из присутствующих женщин поёт надгробную песню. Потом тело везут на кладбище. Могила уже готова, умершего кладут на правый бок, обращая головой по направлению к западу. Мулла берёт заранее приготовленный кувшин с водой и три раза поливает из него в могилу, в головах умершего, и тут же быстро отходит. Считается, что как только вода коснётся покойного, он тут же оживает на мгновение и спрашивает, зачем его оставили тут лежать одного. И тот, кто услышит этот голос, навсегда остаётся глухим. Так что все быстро отходят и ничего не слышат.

- Везука... - вздохнул Гарри, - Короче, злой чечен ползёт за Терек, точит свой кинжал. А ты всё знаешь. И ничего не боишься. Я тоже так хочу... Ладно. Ну что, мутиться будем через брата моего?

- Разве я сторож брату твоему?

- Или сразу по кабакам пойдём?

- И параллельно будем мутиться?

- Почему нет?!

- Значит, на ход ноги?

Мы в мгновение ока допили коньяк и погнали. Предварительно ещё раскурились прямо на улице, перед входом, у памятника военному-журналисту, присевшему с лейкой и блокнотом у разбитой колонны рейхстага, напоминавшей типовой кусок гаштета типа "грифель".

Как сказал зачем-то мне однажды народный депутат совдепа, известный кинорежиссёр с говорящей фамилией - "правды о Чечне никогда не будет". Переговоры насчёт полнометражного проекта у нас с ним прошли успешно - но по получению от меня киносценария он сказал, что я не уважаю старших. По ходу, какой-то у него в голове конфликт отцов и детей. "Как я это отдам Юрию Михайловичу Лужкову? - расстраивался он, - Я же просил, мне нужна смесь "Рэмбо" с "Коммунистом". А у тебя ну просто цирк какой-то..."

У меня и взаправду пол фильма эсэсовцы и сталинские спецназовцы сильно дружат, выпивают, находят общий язык. А в финале главный герой, порождение сталинской пропаганды, открывает, наконец, глаза на истину - на войне люди мочат других людей не за хрен собачий, а за немного различающиеся варианты одного и того же рабства и лжи. И герой, умирая, хотя и ставит спиной вертикально порушенный врагами пограничный столб с аббревиатурой "СССР", предсмертно отстреливаясь из двух шмайсеров - такая уж установка заказчика - но мотивация у него при этом "против всех", а не за кого-то конкретно. Потому что он так и не может весь фильм разобраться, кто же всё-таки пристрелил его любимую собаку, немецкую овчарку, беззащитную, в вольере, на заставе, при паническом бегстве - немцы или энкавэдэшники? Короче, экзистенциальная трагедия о войне вообще. Но им-то надо мозги промывать - лужковцам там всяким, чтобы у них мёд не отнимали. Хорошо, хоть маленькая толика народных денег попала в руки приличному драматургу - то бишь мне. Но вообще тот юбилейный бюджетный кинопроект про 22 июня 1941 года так и не состоялся. А хули? У меня оба деда через войну погибли, да ещё один дед-отчим умер от осколка в сердце, когда мне было пять лет. И сам я на войнах бессмысленных побывал - так что пусть меня всякие депутаты партии власти не особо лечат, придурошные слуги моего деградирующего народа. В любом случае, аванс за сценарий пришёлся очень кстати - я на него относительно долго и абсолютно спокойно отдыхал с семьёй в Крыму, и правда меня ничуть не волновала.

А сейчас я был в Москве, готовился отчалить в Чечню, и напрочь забыл, слушая по радио песню Володи Высоцкого, куда мы с Гарри гоним на такси - но тут же вспомнил. С того света Высоцкий пел нам про военных лётчиков, прошибая на мужскую скупую слезу о счастье, что у нас, мужчин, есть такое впиралово, как война, и как при этом жаль женщин и детей:

"Для меня не загадка их печальный вопрос

Мне ведь тоже не сладко, что у них не сбылось

Мне ответ подвернулся - извините, что цел!

Я случайно вернулся, вернулся, вернулся, вернулся -

Ну, а ваш не сумел..."

Вечно меня Высоцкий на мужскую слезу прошибает.

Ездили мы в тот вечер и ночь всё какими-то кругами. Водилы нас совсем не боялись - хотя мы всем им как следует подсаживались на мозг своими параноидально-шизофреническими диалогами. Когда мы хотели покурить или выпить - мы сразу заходили в ближайший знакомый клубешник, где выпивали и курили по очереди в туалетных кабинках. Пока трубочка окончательно не забилась густыми смолами мягкого наркотика.

Мы же забились насчёт галлюциногенных грибов - и примерно в час ночи они были спрятаны, в количестве четырёх дозняков, в заднем кармане моих жёлтых джинсов.

- Ты туда езжай лучше в шортах, - сказал мне Гарри, - Шапочку подбери посмешней, как у Джонни Деппа, типа грибок, ну, ты знаешь. Очки - нормально. Череп в ухе - маргинально, но в меру. Эх, если б я владел русским аналогом журналов "Тайм" или "Дейли телеграф" - обязательно заплатил бы тебе аванс в несколько еврейских косарей за заметку на четыре полосы. По тыще евро за полосу. Вот как я бы тебе платил. Если бы имел доступ к гонорарному фонду, само собой разумеется!

Мне приятно, когда предлагают, пусть даже несуществующие, деньги - за слова и наблюдения над настоящей жизнью, типа войны. Прочее остальное социальное копошение не слишком интересует. Любовь, конечно, да. Но про неё ещё ведь и хер чего напишешь. Про войну всё-таки легче.

Потом мы попытались взять ЛСД мне в дорогу, и нам, чтоб сразу - но у растаманского вида упыханного дилера марки оказалось всего лишь две. Мы съели тут же одну пополам, а одну я положил в тот же задний карман джинсов, куда и грибы.

На вопрос Гарри о том, что конкретно у дилера в школе было по математике, растаман сказал, что по всем предметам у него было четыре, а три только по военной подготовке и физкультуре.

- А мы тебе ставим два! - с испепеляющим подъёбом сказал Гарри, рассчитываясь мятыми крупными купюрами.

Но растаман только пожимал плечами. Ему было всё равно.

Ну, а последний дилер, которого мы потревожили уже часов в девять утра - продавший нам два стакана чуйских, по его словам, бошек, но не шишек-убийц, как оценил их после Берс - так вот, этот дилер оказался шизанутым наглухо, окончательно и бесповоротно.

Он долго вёл нас через трущобы Чертанова - мы не то чтобы устали, но просто уже как-то подзаебались лакать это дебильное пиво - а этот припанкованный тип, выряженный в древний кожаный наряд, тарахтел как пулемёт про своё тяжёлое детство. Вот в этом парке он нашёл череп и каждую ночь с ним разговаривает. Вот в этой трансформаторной будке сгорел его друг по детским играм. Играли в прятки, он спрятался, а потом его нашли сгоревшим.

- Вот в этой будке, - сказал наш проводник, показывая на железный шкаф с черепом и костями на жестяной табличке.

- Прям в этой? - удивился Гарри.

- Ну да. Вот же мой детский сад... - и неуёмный призрак детства выдвинул руку по курсу.

Потом мы все какое-то время молчали. Затем дилер начал жаловаться, что ему шьют дело за совращение несовершеннолетней, а психиатрический и наркологический диспансеры настаивают на его полугодовой госпитализации, а он считает, что они решили забрить его в солдаты и послать в Чечню. Так, мол, им всем будет удобнее поступить с его тяжёлым детством.

- Как вы, парни, думаете, в Чечне есть наркотическая культура, которая мне подойдёт? - с грустью спрашивал он нас. Он всю дорогу не то чтобы ныл - а так, подвывал негромко и временами даже членораздельно. Хорошо, хоть его якобы чуйские бошки оказались в самый раз.

Простившись с чертановским пессимистом, мы поймали такси и поехали куда-нибудь отсыпаться, потому что действие ЛСД всячески клонило к этому важнейшему ритуалу сознания. Оказалось - клонило одного меня. Завезя меня ко мне домой, Гарри умчался и дальше тусовать в ночи - ему позвонила любимая женщина, и это был знак - пообещав встретить нас из Чечни как следует, и ещё раз посетовав на свою чрезмерно мирную жизнь в столице бывшей российской империи.

- Клеевые фонтаны крови на Поклонной горе инсталлированы, скажи? - вспомнил я наш крутой маршрут.

- Молодость да старость. Что же нам осталось? - пропел на прощание принц Гарри. Мы обнялись, и он скрылся в ночи.

Я даже забыл спросить, начал ли он уже галлюцинировать - или коньяк, как всегда, сожрёт все краски, оставив миллиардам застывших в предвкушении феерии мозговых синапсов и косинапсов чёрт знает что чэ-бэ.

Не помню, как пил чай и курил ли ещё хотя бы сигарету - ЛСД, сука, действовал ну просто как снотворное. Это вообще ЛСД или нет - что за хренотень нам загнали? Что с ним в Чечне будет - как оно там подействует на сознание? Разве можно заранее не проверить? Всё, бэд трип обеспечен. В заложники возьмут, станут на Березовского менять, вместе с Ахмедом Закаевым. А ведь Закаеву театр, кажется, не чужд. Но что с того Архипу, если ему подсунули дохлое ЛСД? Это в Лондоне 50-х его можно было купить в любой аптеке, нормальное ЛСД - а сейчас нельзя. А мне что делать? Березовскому с Ахмедом Закаевым, понятно, чихать на мои проблемы. ЛСД тебе не поллоний, много не съешь - да будет царствие небесное всем жертвам ядерной энергии. Стоп. А не достать ли грибов? Нет. Не успеть. Надо было заначку сделать. А может быть, я её сделал? Вряд ли. Если только на прошлой нашей съёмной квартире. Или во сне? Здесь, в городе дебилов, в Москве, на третьей планете от медленно гаснущего Солнца.