Гадом Буду чеченские хроники гонзо

- Да пусть они там сами путают, что хотят. Нам то какая разница? Главное вылететь, прилететь, отснять и снова улететь. А то плёнка пропадёт. А так, представляешь, у нас будет 35-миллиметровый фильм, который можно будет показывать на большом экране, на каком-нибудь зарубежном фестивале, в кино. Да и просто в кино. Чёрно-белый, это же классика.

- Дзига Вертов нервно курит?

- Дзига Вертов просто кувыркается в могиле со своим глазом. Ладно, всё. Позвоните мне с Берсом ближе к послезавтрашнему дню. Мобильник мой есть? Старый? Всё, до скорого!

Голова моя слегка закружилась, как от лёгкой дозы метамфетаминов под соточку вискаря.

- Чечня... 350-миллиметровый фугас у нас будет в жопе, вот что... Но если кто выживет, ему будет в том большая подвижка... - задумчиво произнёс мой внутренний голос вслух. Такое с ним случается.

Но Зюзель на это никак не среагировал, потому что уже отключил связь. Он и так о многом сообщил. Например, о том, что меньше через сто часов я начну встречу со своей буйной молодостью. И, как и к любой долгожданной встрече, к ней нужно подготовиться особым образом. Внутри меня заработал обычный моторчик, как бывает всегда, когда я жёстко решаю раздобыть денег и замутиться по лёгким наркотикам и галлюциногенам.

"Наверняка Берс сейчас тоже сидит без денег и будет не прочь замутиться по лёгким наркотикам, как всегда, - подумал я, - Тогда с ним и поговорим о синдроме "Внутренней Ичкерии". Спокойно так потрещим, по фронтовому..."

С Берсом я не виделся почти год. У нас такое бывало и раньше. То мы месяцами общались с регулярной частотой, будучи связанными какими-либо общими допинговыми движениями или кинопроектами - то вдруг надолго расставались до нового благоприятного стечения обстоятельств. Словно мы какие-нибудь древние камбоджийцы или кхмеры. Главным в нашем общении был иной, чем у большинства других людей, взгляд на окружающий мир. Зюзель смотрел сквозь этот мир, Берс его впитывал и изредка выблёвывал. А я, как мне казалось, мгновенно обнаруживал феномен присутствия всех нас в едином сознании унивёрсума.

Больше всего Берс напоминал футуриста Родченко, фотографию которого я когда-то видел в одном журнале, с подписью под ней "конструктор мечты". Помню только, что коммунисты его, как художника, не понимали. На этой советской фотографии двадцатых годов прошлого столетия абсолютно лысый человек с лицом деревенского камикадзе, курит папиросу, стоя рядом с антикварной кинокамерой и вглядываясь в никуда. Вот и Берс как раз такой. Когда пьяный, то в тыщу раз круче, а трезвый, накуренный и в процессе работы - так просто запредельно.

Если бы Берсу слегка поспособствовали как следует развернуться в кино - он бы смог недорого поставить Элевсинскую мистерию, явление Заратустры, кельтские саги, Курскую дугу, а заодно и атаку инопланетян на деревню Гадюкино при Андропове. За многочисленные и культовые клипы его не раз удостаивали разных призов и наград, импортных и отечественных. Берсу катит под полтинник. Зюзель - тот помладше лет на пять.

Берс родился в ту ночь, когда в секретном советском городе Арзамас-16 случилась ядерная авария. Отходы слили в озеро у его родной деревни, в котором спустя неделю бабушка-старообрядка тайно от сельсовета и покрестила будущего целлулоидного гения. Покинув родину, Берс больше никогда туда не возвращался. Его креативные замыслы вбирали в себя весь спектр творческих высказываний - от гравюры на рисовом зёрнышке и ваджрных песенок тибетского йогина Миларепы до управления танковой дивизией Роммеля при взятии Каира. От последнего выжившего колхозника-тувинца из секретного батальона СС, давшего смертельный бой красным китайским коммунистическим ордам на подступах к гробнице Рериха - до всей правды о Тристане и Изольде. В данное время он увлекался изучением Третьего Рейха, всяких необычных привычек его типичных при ближайшем рассмотрении обывателей - что как раз особо и страшно. Эта заинтересованность будила в нём огромное сострадание и желание биться насмерть за неведомую человеческим массам свободу.

Ну, а свой досуг Берс тратил на исследования сознания. Даже был адептом "Аум Синрикё", но спиздил у них шлем с электродами и был нещадно вычищен из рядов задолго до газовой атаки в Токио, после чего окончательно ушёл в тибетский тантризм и отвлечённую поэзию в японском всё же стиле.

"Хокку пьяный в канаве лежит - по дороге грохочут японские танки..." - это из него, из раннего.

- Я не пью, - сказал Берс, когда я позвонил ему и ненавязчиво позвал в бар Дома журналистов, называемый в народе попросту "гадюшник".

Оказалось, что он не пьёт любой алкоголь, причём уже семнадцать недель, отмечая каждый день карандашом на кухонной стене. Я вспомнил, что примерно столько мы и не виделись - с какой-то презентации в Доме Кино.

- Анашу ты тоже не куришь? - поинтересовался я.

Анашу Берс как раз в этот момент и курил. Деньги у него тоже были, и он пригласил меня к себе в гости, причём на такси.

Я обрадовано сказал, что буду через час, похоронил дохлого таракана в кадке с беспонтовым кактусом, оделся в свой боевой наряд - недвойственные кеды, красный и синий, жёлтые джинсы, чёрную футболку с длинными рукавами, расписанную флюорисцентными грибочками - вышел из дома на дорогу и поднял руку.

В остановившихся старых битых "Жигулях" сидел то ли калмык, то ли бурят. А может вообще монгол? Он не спросил у меня цену, а просто пригласил присаживаться.

- Полетаева! - сказал я, - Кузьминки!

Мы поехали. Парень оказался из Тувы. Мало того - когда мы вышли на тему тамошнего гашиша, он, как говорится, сражу зе угостил меня тамошним гашишом. Ну не совпадение ли? Это ли не знаки удачи?! Да и ручник у него оказался ядрёный, душистый и мягкий, такой, который сам всё за себя говорит.

- Это у вас живого буддийского ламу откопали? В смысле, не живого, а нетленного за семьдесят лет? - поинтересовался я, когда мы зачем-то ехали по Садовому кольцу.

- Не-а, - сказал узкоглазый смуглый парень, с которым мы так и не назвали друг другу своих имён, - Это в Калмыкии. А у нас старики говорят, что зря он живым то остался. Сознание надо отпускать. Кому нужен труп, когда сознание не свободно?

- Да? А я слышал по ОРТ, что он специально своим потомкам пример показал. Чтобы вдохновить, всё такое...

- Пример чего? Неправильной медитации? Или чтобы трупу поклонялись? Они и так от водки тупые - а тут ещё это...

- А почему бы не поклоняться трупу? Ну, в самом себе? Мы же все потенциальные трупы. И что значит - поклоняться? Неважно ведь - труп или не труп... Бля, а ведь и вправду хороший гаштет. А то все вокруг - гидропон, гидропон... Природа возьмёт своё! Да... И где бы такого брать постоянно?

- Не вопрос. Слушай, ты ведь москвич? А правда, что Путину делают инъекции стволовых клеток?

- Да хрен его знает, чего ему там делают. Ты на Лужкова посмотри. Чистый младенец.

- Но это ещё ладно - вон, в Китае вообще варят супчик из плаценты, причём уже много тысяч лет, - сообщил он мне.

- Да ладно! Хотя... У них ведь и политика людоедская, что внешняя, что внутренняя. Потравят весь мир, никакой войны не надо.

- Так и есть... Муравьи ненасытные...

Так, болтая ни о чём, мы доехали до Кузьминок.

- Ом мани пеме хунг! - сказал я. Меня так Берс научил. Тут он сам вышел из подъезда и с теми же самыми словами расплатился.

Шофёр приложил ко лбу сложенный ладони, бибикнул четыре раза и умчался прочь.

- После Чечни поедем снимать в Туву, - сказал я Берсу, когда мы входили в квартиру, - Знаешь, каким гаштетом меня накурил этот туземец?

- У меня всё есть, - спокойно сказал Берс, - После какой Чечни? Ладно, давай я сам тебя сначала как следует накурю. Ты, мне кажется, с глубокого похмелья? Как хорошо, что я бросил пить! Может, ты тоже бросишь?

Я не возражал. И насчёт Чечни я тоже сразу знал, что уговаривать не придётся. Дураков-то нет.

Уговаривать не пришлось. Сначала мы как следует раскурились, в тишине и клубах дыма кухни, стены которой были исписаны придуманными рунами, а также буквами языков санскрита, тибетского и английского. Я подумал, что из-за Чечни Берс опять не закончит свой полнометражный киносценарий, который переписывает уже лет двадцать, а придумывает вообще с детства, как и положено классику.

- Берс, а когда ты впервые в жизни написал что-то осмысленное? - спросил его я.

- Вчера, - сказал Берс, - Измена похожа на верность.

- Что это?

- Новое название моего полнометражного киносценария.

- Слушай Берс... Он ведь про войну? Помню, ты что-то такое рассказывал? Ты же всю жизнь это сценарий пишешь? И даже снимал кусочек, вроде как, в Питере. Это он?

- Он, он. Про вторую мировую, - сказал Берс, - Ты же читал третий вариант, Архип. Ещё предлагал диалоги расписать... Но ты пьяный был, и я тебе это отсоветовал... Там, короче один эсэсовец, племянник барона Унгерна, уезжает в Тибет. Чтобы не видеть войны. И тут - китайские коммунисты на парашютах. Надо было все перевалы взрывать, но его не послушали... И тогда он взял английский пулемёт и надел на шею амулет воинственной народности кхампа...

- Слушай, Берс, - перебил его я, - Это другой сценарий, не тот. Ну, ладно. А сам-то ты хочешь увидеть настоящую войну?

- А кто ж не хочет? - удивился Берс, - А... Вот ты почему про Чечню заговорил... А что, есть такая возможность?

- Зюзель постарался, - сказал я, - Кстати, ты вот не пьёшь, а может, у твоего сына есть какой-нибудь алкоголь? Мне бы не помешало сейчас громов триста какого-нибудь лёгкого алкогольного коктейля.

Берс ушёл в комнату, где спал его давным-давно бросивший среднюю школу сын, со своей такой же расслабленной подружкой, и через какое-то время вернулся оттуда с недопитой бутылкой, почему-то перцовки. Дал мне рюмку и налил большую кружку чая. На кружке был изображён портрет Джима Моррисона. Берс купил эту кружку на барахолке в Париже - когда ездил туда за крупным международным призом типа европейского МТV. За всем известный клип про большую железную птицу, которая никак не может взлететь, и московских битников времён хрущёвской оттепели, берущих конструктора птицы и его творение на буксир, спасая тем самым, типа, вечную любовь.

Я выпил перцовки, запил чаем и рассказал Берсу, что мы улетаем послезавтра утром из военного аэропорта Чкаловский. А также уточнил и предполагаемый расклад:

- Зюзель ничего не сказал про деньги, но чутьё мне подсказывает, что получим мы не больше чем баксов по пятьсот на рыло. Командировочные хорошо, если в плюс - а то и всё туда же. В любом случае - сейчас у меня полный глушняк. А как поедешь с пустыми руками? Это не в наших интересах. Так что одолжи мне баксов триста на закупку горючего?

Нет такого бесконечно малого промежутка времени, который бы Берс хоть когда-нибудь посвятил бытовой меркантильности.

- Конечно. Прямо сейчас дать или попозже?

- Уже без разницы!

Я выпил на радостях ещё. В кои-то веки у Берса можно было занять денег - это тоже был хороший знак. Он снимал музыкальные клипы, примерно по одному в год, и за очень маленькие крохи денег, остающиеся от непомерных аппетитов жадных мудил продюсеров и исполнительных директоров. Но ему это было всё равно.

- Я тоже возьму необходимые ингридиенты, - сказал Берс, не уточняя, - Если моего сына не подведут. Но как всегда подведут. А вообще он всё бросить собрался - думаю, бросит. Но пока, если ты хочешь закупить что-нибудь более серьёзное, чем трава или гаштет, то можешь смело брать в расчёт меня. Но не на половину, а на треть. А я уже на месте сам разберусь. Может, и не буду ничего. Чтобы сына не травмировать.

- Серьёзное? Какое?

- Ну, да. Грибы, ЛСД, Пи-Си-Пи...

- Пи-Си-Пи? Я и не думал, что ты знаком. Но в любом случае - в кои то веки это всё стало для тебя серьёзным, Берс?! На тебя же большинство наркотиков действует хорошо, как и на меня? Важно просто быть внимательным, вот и всё, как следует сконцентрироваться. Просто делать то, что и так приходиться делать всю жизнь. Только на бешеной скорости. Перед лицом смерти разве ж это не прельщает? А так я и сам тоже редко употребляю эту херотень. Я ж обычный писатель-алкоголик.

- Я не парюсь на эти темы... - сказал Берс, - Вообще-то, я живу вне времени... Но мозг... А шишек ты можешь сам купить на мою долю? Чтобы я из дома не вылазил? А то вдруг нажрусь, от военных предвкушений. И буду как раненый!

Он улыбнулся светлой улыбкой депресвятого из Кузьминок. Оставалось только поражаться тем разительным изменениям, что произошли с его психикой за всего треть года, что мы не виделись. Передо мной сидел абсолютно другой человек. Свежий, полный обоснованных космической силой надежд на творческие свершения во благо человечеству. И надежды эти были полностью противоположны тому, что привыкли вкладывать в слово "надежда" кобзоноподобные олигофрены планеты.

- Я готов таскать на себе любую аппаратуру, даже разведывательную, - сообщил мне Берс, - И каску, и бронежилет, если надо. Я потомственный пехотинец. Помнишь, как на день рождения Будды я прошёл пешком от Киевского вокзала до Рублёвского шоссе? Под соловьиные трели? С пивной баклагой и пачкой сигарет без фильтра? А на этот день рождения Будды я уже не пью и не курю. Непостоянство!

В следующие полчаса моя память обогатилась следующими знаниями: как покончил с собой какой-то предыдущий из четырнадцати Далай-Лам. Кто такой Падмасамбхава, и что он предсказывал про ХХ-й и ХХI-й века, в которых будут летать железные птицы и разведётся много киллеров и гомиков. Зачем принц Гаутама в одной из прошлых жизней лично убил некоего алчного бизнесмена; почему китайцы из Пекина хотят контролировать Панчен-Ламу, и Кармапу, и Далай-Ламу, но хер им, китайцам, по всей косоглазой морде, а голливудский кинозвезда Стивен Сигал не расстаётся с охранниками даже во время медитации. Сколько на самом деле слогов в стослоговой мантре, и почему через полчаса после смерти сознание простого человека наглухо вырубается на трое суток, словно в милиции.

- Ом! - сказал я, выпивая очередную порцию сыновней перцовки. Скоро надо было начинать телефонный обзвон всяческих дилеров, но, слушая Берса, так не хотелось отвлекаться глупые на житейские мелочи.

Тут Берс предложил мне коричневого нюхательного табаку, и мы основательно им разнюхались. Я дважды чихнул и пошёл в ванну высморкаться. Берс тем временем решил приколотить ещё каннабиса.

Мы покурили, поговорили ни о чём - а после я уехал. Готовиться к отлёту в Чечню, закупать необходимые наркотики. А Берс остался, чтобы не забухать раньше времени - или ещё почему-то. Если треть года не пить - модно очень резко забухать. Но если периодически подолгу не бухать - то некоторым от этого легче выходить из очередного штопора, почему-то. Я тоже однажды не пил, чуть ли не год - когда закодировался, вскоре после первой чеченской. Но это ведь был гипноз! Да и то он не особо сработал. Да и глаза у гипнотизёра бегали как-то нехорошо, неуверенно.

7.

В этом нынешнем своём более-менее сносном теле, даже хорошем, кроме зрения, я родился в этой же самой Москве, столице Московского княжества, России, СССР, РСФСР, РФ. Сочинять и записывать тексты про свои приключения начал лет с восьми. Очки начал носить с шести, с девяти до четырнадцати занимался дрессировкой собак, средним музыкальным образованием и чтением сотен разных книг. С восемнадцати лет начал сочинять сотни уродливых одинаковых депрессивных стихов и устроил панк-движение на костях агонизировавшего комсомола.

После окончания экспериментальной школы при академии педагогических наук я некоторое время лежал в приличной ведомственной психбольнице пограничных состояний, скрываясь от призыва на воинскую службу. Там я получил свой оригинальный диагноз - "поражение центральной нервной системы неясного генеза".

После я участвовал в деятельности одной анархо-синдикалистской группировки, часть лидеров которой со временем стали толстыми пропутинскими депутатами, а остальные подсели на их непрофильные бюджетные субподряды.

Затем, почти прямо с улицы, я попал в ведущий на постсоветском уже пространстве русскоязычный политический еженедельник. Я выезжал на места боёв и диктовал наблюдения по телефону, их печатали, я приезжал и радостно бухал. Чему я радовался? Наверное, был в шоке, как был бы любой нормальный молодой москвич, закончивший прекрасную, среднюю музыкальную школу, по классу виолончели, с учительницей неземной красоты.

Лишь позже, осознав реальное существование на белом свете множества людей, сознательно и бессознательно желавших моей незамедлительной смерти - при этом, не будучи даже лично со мной знакомыми - я получил экзистенциальную травму. Но экзистенциализм меня вскоре быстро подзаебал, и я стал обычным, немного разумным и почти всегда поддатым животным. Анаши я ещё не знал - но она уже вот-вот собралась мне помогать лечиться от спиртомании. Так и случилось.

В результате в двадцать пять лет мне пришлось закодироваться гипнозом от алкоголизма за сто американских долларов. Будь что будет - решил я и посмотрел в глаза гигантскому тюфяку-гипнотизёру, нашедшему себя в карьере мудака, прозябающего гипофизным вампиризмом на околпачивании личинок ужаса биомассы спивающихся конвейерных и блуждающих биороботов, подсевших на пойло. Сам он тоже явно подбухивал - но, как и все такие ушлые жиртресты-психротерапевты, знал меру. На такой-то вес это не сложно.

Сеанс прошёл успешно, я не пил почти год - хотя кодировался на три, но это неважно. Помню, я незамедлительно начал курить марихуану и гашиш, а также усиленно пережёвывать ЛСД и экологически чистые галлюциногенные поганки из-под Сергиева Посада. Под этим делом решил стать нобелевским лауреатом по литературе, для чего также стал знакомиться и со всевозможными стимуляторами и релаксантами - на ноздрю, по вене и с фольги. А также учиться в центральном нашем институте кинематографии на культового драматурга и последнего классика, чему там, понятно, не учили. Короче - вылупился на мир взглядом, не разделяющим жизнь и любовь с сексом, а работу с текстом.

Для заработка приходилось заниматься любой гнусной подёнщиной для строчкогонов, какая подвернётся - лишь бы получить аванс и засесть, накурившись тувинского ручника, за буквы на светящемся экране перед моим внутренним взором снаружи. В свободное от рабства время я пытался написать поэму века, но толком она меня никак не торкала, и каждый очередной файл оставался более не перечитываемым мною уже никогда, ибо после очередного запоя стирался из памяти железного друга до последних нуля с единицей.

Не помню, как я снова начал бухать алкоголь после того гипноза - столько интересного происходило в эти мои молодые годы, проведённые при распаде старых архетипов дерьмового Совдепа. К двадцати девяти годам я признал себя таким, какой есть, и оставил в покое. Народились дети, их было несколько - я почувствовал себя более-менее взрослым и только-только огляделся было на прожитую жизнь. Но тут позвонил Зюзель - и я вернулся к истокам, возобновляя свой поиск всего из ничего. Так, по крайней мере, я сам надеялся - иначе зачем бы мне было туда заново ехать, в эту пугающую, если без хорошей охраны, Внутреннюю Ичкерию? Тьфу ты, конечно, просто в Чечню - какая может быть охрана в Ичкерии Внутренней?

Я ещё и не сразу узнал, как Зюзель решил назвать наш документальный кинофильм про Чечню - но пришёл к этому названию синхронистично с ним. Наверное, по нашей общей тупости и любви к творчеству Виктора Пелевина - во Внутренней Монголии, как известно, состоялась незабываемая встреча чапаевского Петьки и барона Унгерна, сопровождаемого мёртвыми по сути казаками на белых слонах. Мне всегда импонировал панмонгольский проект, плод нечеловеческой смелости и решительности белогвардейского потомка знатных арийцев - но подвели, как всегда в России, сентиментальность и наркозависимость. Да и буддизм он упрощал до уровня шаманизма с тотемизмом, если верить Берсу - хотя в монгольском ламаизме и не такое случалось, ещё со времён Чингис-Хана.

"Великая литература - одна из дорог во Внутреннюю Монголию! - пафосно решил я, - Даже если это Ичкерия. Даже если это кино, а не литература. Даже если просто творчество. Как следует, без пафоса!"

До этого нашего кинопроекта я был в Чечне примерно раза четыре. Во-первых, летом 93-го года, за год до так называемой "первой" войны. Тогда кунаки лётчика Дудаева стреляли из танков в кунаков каратиста Лабазанова, а мы со ставропольским фотокорром Серёгой приехали туда обычным плацкартным вагоном. До большой войны оставалось ещё немногим более полугода. Нет, не так. Это случилось уже следующим летом, в 94-м, а тогда разгоняли оппозицию мэра Грозного по фамилии Гантамиров. Летом же 94-го мы с фотокорром Лёхой брали интервью у самого президента Ичкерии Джохара. Лёха напился водки в номере гостиницы "Кавказ", стоявшей напротив президентского дворца - выпил две бутылки - и не пошёл, так что с Дудаевым я встречался один на один.

Руки он мне не подал - сказал, что я агент Кремля - а потом в точности предсказал будущую войну и отжался дюжину раз под портретом шейха Мансура в натуральную величину. Его предсказания совпадали с теми, что проповедовал одноногий подделывающийся под сумасшедшего дервиш в фойе гостиницы, где валялся в тот момент пьяный Лёха. Дервишу я ежедневно покупал импортное баночное пиво - а он рассказывал мне, что я буду наблюдать на этих улицах через год, когда здесь не будет ни гостиницы, ни дворца, ни этих бородатых людей с автоматами, стреляющими трассерами вверх в честь очередной свадьбы. Дважды к нам в номер ломились пьяные люди с автоматами - я крикнул им вопрос, из какого они тейпа, они промолчали и вскоре ушли, ругаясь на чеченском языке.

На другой день нас на улице взяли на адреналин вооружённые ножиками малолетки. Я предусмотрительно носил основные деньги исключительно в левом носке, подпяточная часть. Лёха свои пропил ещё в Нальчике. Аппаратуру его дикие чеченские дети не тронули - Лёха потом, в гостинице, запершись, всё гладил чёрный фотокофр, со всякими оптическими железками внутри, и говорил, что в нём его зарплата за три года. Я постучал себя по голове, и сказал, что здесь моя зарплата на всю жизнь. Лёха провел пальцем по кадыку и скривил рожу умирающего барана. Я достал приготовленную ещё с Москвы бутылку водки, для особых случаев - он о ней ничего не знал, и был поражён.

Мы выпили и написали заявление министру информации Мовлади Удугову - но он посмотрел в мои честные пьяные глаза, и сказал, что бухгалтер болен, ключ от сейфа потеряли, но он дарит нам кассету с истиной ваххабизма. Кассету мы взяли. На ней чей-то голос с выраженным акцентом читал по-русски про то, как зарождается из ничего человеческий зародыш. Это было похоже на правду, как мы с Лёхой тогда её понимали.

Лёха после той нашей с ним встречи с Удуговым пошёл к корейскому мастеру иглоукалываний, стал работоголиком и не пьёт уже скоро лет пятнадцать, даже прикупил в кредит квартиру и машину, но лицом стал походить на куротруп. С ним и с пьяным было говорить особо не о чем. Редко вообще попадаются фотографы, с которыми есть о чём поговорить. А вот про ставропольского Серёгу я с той поездки больше не слышал. Он был настоящий псих - трахал всё, что движется, не опасаясь кавказских обычаев. Кровная месть его только заводила. И это при четырёх детях! Русский на Кавказе - что горец в Москве. Сходит с ума от несовпадения мозжечковых вибраций местному колориту.

Третий раз меня занесло в Чечню в декабре 1994-го, и это отдельная история. Потом я ещё раз съездил туда в январе и ещё раз в апреле. В марте 1995-го я съездил туда в последний раз. Итого семь. После последней моей поездки в Чечню я как раз и закодировался от алкоголизма, начал ежедневно курить лёгкие наркотики, нашёл аж сразу две попсовых работы на ТВ, полностью сменил круг общения, и перестал делать ставку на журналистику, решив закинуть удочку в кинематограф. Внутренний голос говорил мне, что в расчёте на один печатный знак там платят значительно больше. Работы на ТВ я очень скоро потерял - но об этом даже и говорить не стоит.

Так я зажил мирной жизнью неизвестного мирного драматурга. И со временем Чечня трансформировалась в моём сознании в нечто, подобное Китаю - не древнему и кровавому, но крошечному, затерянному в горах Кавказа. То есть без маленьких, жёлтых и узкоглазых, а с другими племенами.

Конечно, всё равно Чечня на Китай совсем не похожа. Одинаковы лишь побочные эффекты. Как говорил старик Берроуз - "ничего такого, что могло бы удивить наркомана". У китайских мафиозных паханов в Пекине есть дрессированные воробьишки, в шёлковых колпачках и на серебряных цепочках. Ещё, говорят, китайцы любят забивать палками и поедать жирных мясных щенков. Я этого не видел. Помню водку со змеёй - купил в подарок шефу в политический еженедельник, где работал. Но пили мы эту водку уже в самолёте, и я заснул между рядами, а какая-то чартерная сволочь наступила мне на лицо и раздавила очки. Нехао, зайдзьян - привет, пока - вот и всё, что запомнилось лингвистического. Народ то там весь приветливый, особенно девчонки с юга, официантки - их увольняют, если они теряют девственность, и вместо них набирают новых таких же. Все их копейки уходят в деревню, их только кормят и одевают, раз в месяц медосмотр. Спят девчонки на столах, в спальниках, в том же кабаке, где служат - по ходу, их просто продали в рабство собственные родственники. Обычное дело в негибких племенных союзах, посаженных в скудные условия биовыживательного контура. Без будущего, короче говоря.

В Китае я очень остро почувствовал, что различия между людьми не так существенны. Китайцев действительно много. Неизвестный китайский художник на площади Тянь-ань-Мэнь нарисовал меня карандашом на бумаге, я заплатил ему тридцать юаней, посмотрел на портрет и тут же тоже стал одним из них. Было в моём ощущении нечто большее тысячелетней традиции и демографического коллапса - какая-то вибрация, как бы на уровне проторибонуклеидов, что ли?

В мелкоколёсных китайских такси мы ставили "Депеш Мод", пили самую дешёвую рисовую водку и учили ругаться матом нищих из южных провинций.

- Мао гуда, Сталина гуда, Путина гуда! Буша ноу гуда! - так объясняли нам таксисты на ломаном английском свои нехитрые политустановки.

- Тянь-ань-Мэнь! Но пасаран! - отвечали мы им.

Таксисты угрюмо качали своими якобы мудрыми, а на самом деле тупыми, скорее всего, головами и делали музыку погромче.

Особенно огорчал сговор красивых женщин с полицейскими агентами. В дорогущей дискотеке "Лидо" я отнимал мобильник у молодого китаёзы партийно-клановой выделки - и старшего школьного возраста красивую девушку одновременно. Находясь в тельняшке, золотой цепи и при семи тысячах долларов. Драки не случилось, как ни старалась нас провоцировать местная полиция, по сравнению с которой наши менты просто какая-то "Армия спасения". Нам будет трудно удержать Дальний Восток.

С другой стороны - я никогда не встречал людей трусливее, адаптационней, коварней и вообще вне какой-либо этики, чем в массе своей являются современные китайцы. Даже молодые европейского вида пекинцы при словах "Тянь-ань-Мэнь" испуганно втягивали голову в плечи и делали вид, что ничего не слышат. Досталось им, видать. Потому что большинство всегда ссыт, а лучшие идут вперёд и погибают. И теперь никакие цигуны им не помогут - хотя и птичий грипп тоже не возьмёт.

От мысли, что все честные и смелые китайцы должны были становиться изгоями и трупами как минимум все последние лет тысячи три - протрезветь в Поднебесной мне никак не удавалось.

Поклёвка космических вихрей - единственное, что может привлечь в наше время честного партизана. Изготовление текстов занимает в иерархии ценностей нормального человека скромное предпоследнее место перед всеобъемлющей импотенцией. Вот зачем в этом аттракционе многие так любят процесс признания личного дерьма за мировую усладу. Война, секс и религия - это для психов, а китайцам нужны спутниковые дацзыбао и миллиард винтовок, и всё, больше ничего...

С каждым веком и годом люди - и китайцы, и почти поголовно прочие - становятся всё глупее и глупей. Меня лично это настораживает, хотя и не особо. Геополитическая биология - царица усеянных костями и залитых красивой кровью полей. Вот примерно такими словами я и шебуршал в детстве и юности свои сотни уродливых одинаковых стихов. Сжёг их все по пьянке в зрелом возрасте, ясное дело. В песочнице во дворе, под жестяным грибком, как бы для детей - скорее всего, сделал это по наущению убитого герычем Кащея.

С ныне покойным Кащеем мы жили в одном дворе. Он был постарше года на три, кажется. Я так неистово, как он, никогда наркотиками не увлекался. А безумец Кащей любил экспериментировать - и первые лет десять ему немыслимо везло во всех химических интервенциях.

- Архип, однажды я всё-таки сварю тебе фри-бейс... - говорил он мне после раскурки в последние годы, когда былое везение уже надолго его покинуло.