Гадом Буду чеченские хроники гонзо

На парапете у столовой стоял самолёт - что-то вроде первого сверхзвукового истребителя. Судя по размерам - его модель один к двум, склёпанная из подручных металлов неизвестными мастерами наглядной службы. Той, без которой не обходится ни одна армия - задолго до старинных иероглифических трактатов китайского военного мыслителя Сунь Цзы. Не хватало скальпов, ожерельев из вражеских клыков, засушенных отрубленных членов и вечных жертвенных огней - чтобы окончательно конвертировать уже ныне не такой и трудоёмкий процесс убийства себе подобных в бытовую расслабуху ветеранов и гражданский покой их трусливых сограждан.

Очень скоро я обнаружил себя и своих спутников за столом, накрытым белой скатертью. Несколько солдат подавали на стол - салаты из свежих овощей, порции яичницы, варёные яйца под майонезом, какие-то сухари, водку в графине, морс с отдельными ягодками в кувшине из стекла, а также много хлеба с кубиками масла. Сидящий перед нами толстый, возможно, полковник любезно пригласил нас выпить и закусить.

Мы не заставили себя долго уговаривать. В процессе выпивания и поедания я рассматривал полковника, ища в нём сходство с Марлоном Брандо из "Апокалипсис Нау" Форда Копполы. Берс наклонился к моему уху и сказал:

- Помнишь улитку, которая ползёт по лезвию бритвы?

Это потому, что на шее у полковника висела толстая золотая цепь. Она и делала отсыл - через "Крёстного отца" - к другому фильму того же американского режиссёра.

- Скажите, пожалуйста, а сколько в день обычно погибает солдат? - спросил я полковника, когда нам подали чай, - Мы не пресса. У нас документальное кино. Просто интересно...

- Ну... - полковник что-то подсчитал и разделил в своём уме, - В моём районе труп в неделю. Раненый через день. Когда зелёнка. Когда зелёнки нет, тогда дели на четыре. Это в одном моём районе. Но он у меня крутой. Как эти яйца! Остальные районы не такие...

Мы все выпили водки, не чокаясь. Полковнику явно нравилось ощущать свою цепь. Сколько она весила, интересно? Полкило? Из вражьих выдернутых зубов её переплавляли, что ли? Положение драматурга обязывало меня максимально широко смотреть на вещи - чтобы не упустить той возможности понимания, что воистину наилучшая. Чтоб затем разоблачать ложные схемы, заставляющие обычных людей смотреть совсем в другую сторону.

Полковник понимал, что мы высокого о себе мнения - об этом говорил наш внешний вид на фоне всего того, что ему приходилось видеть.

- А я в Орле был, - сказал полковник, - Мать хоронил. Отпуск две недели. Теперь возвращаюсь...

Мы опять выпили, не чокаясь.

- Ну, понятно... - бесцеремонно прервав затянувшуюся паузу, сказал Зюзель, - А, скажите, вы завтра тоже полетите на вертолёте?

- Вместе полетим, - подтвердил полковник и зачем-то погладил лысину.

- А сейчас ведь так называемая "зелёнка", лес листвой покрылся, я правильно понимаю?

- Давно покрылся. Ничего. Мы будем отстреливать тепловые и магнитные ловушки. Хотя их и так всё время отстреливают. Независимо от времени года.

- Ты разве об этом хотел спросить? - удивился я вслух вопросам Зюзеля.

- Ну, да, - кивнул он, - Примерно. Я вообще на вертолёте никогда не летал. А тут, я слышал, их сбивают постоянно. По телевизору то и дело показывают.

- Это большие сбивают! - улыбнулся полковник, - А мы на маленьком полетим. В него ещё попробуй, попади! Совсем другая скорость!

Мы чокнулись и снова выпили.

- У меня в одном киносценарии военный вертолёт сбивают из гранатомёта "Муха", - спросил я полковника, - Такое вообще возможно в реальности?

- Почему нет? Смотря, с какого расстояния. Может, он мимо дома пролетал не спеша? Закладывал манёвр, чтобы ракету запустить? А тут его с балкона и шарахнули. С тридцати метров, к примеру, я это дело себе запросто представляю. Да и сам бы... Жаль, у духов вертолётов нет. Хотя нет, не жаль. Они на этот аэродром Моздокский, черти, однажды на грузовике с тротилом почти что прорвались... Блядь, шуму поганого было в главке - как будто не люди погибли, а хуй его знает что. Не помню точно, сколько - но много...

Мы помолчали, потом опять выпили не чокаясь.

- А можно, я тоже спрошу? - поинтересовался Берс, - Скажите, правда, что Шамиль Басаев до террора был комсомольским функционером? Или врут?

- Ну... - полковник поднял глаза к потолку, - Конечно. Он же в Москве учился, при Горбачёве. Ему ещё Боровой компьютер преподавал. Я сам читал, в какой-то газете. Да теперь-то уже, кому какая разница? Я вот даже коммунистом стать не успел. Развалилось всё к едрене фене...

- Может, оно и к лучшему? - предположил Зюзель.

- По-моему, без разницы... - сказал полковник.

Разговор понемногу расклеивался.

"А что я могу спросить? - думал я, - Сколько человек вы лично убили? Для кино - неформат. Сколько человек убили на ваших глазах? Что вам снится во сне? Часто ли вы думаете о смерти? Зачем вы выбрали себе такую жизнь? Почему вы её не выбирали? Кому всё это надо?"

Так что спрашивать я ничего не стал. Напоследок Берс немного рассказал нам про фельдмаршала Паулюса и его стратегические ошибки под Сталинградом. И ещё о том, как японский камикадзе с вражеской пулей в мозгу промахнулся самолётом мимо американского крейсера - но выжил и опубликовал мемуары, чем обеспечил всю свою семью огромным количеством суши, сакэ, рыбы фугу, самурайских мечей, синтоистских подношений духам павших на войне предков и всякого прочего.

- По-японски "Скорая помощь" будет "Кому-то херовато"! - так завершил Берс свой рассказ, выпивая в одиночку.

Полковник ничего как будто не видел и не слышал, давно погрузившись в свои собственные меланхолические мысли. Водка закончилась, и больше даже не хотелось.

- Подъём в шесть утра, ребята, - устало вздохнул полковник, - Отбой. Бельё вам выдали? Сейчас распоряжусь.

Нам очень быстро выдали бельё. Берс и не думал идти в эту свою офицерскую баню, как мы его не подначивали дебиловатыми шутками.

- Баня на обратной дороге, - отвечал он, улыбаясь, - И купание в озере.

- В отряде своя баня должна быть, - уверенно сказал я.

- Кровавая... - буркнул Зюзель.

Хотелось спать, мечталось о косяке. Я достал из сумки очередную папиросу, и мы вышли на улицу. Зюзель курить с нами пока не хотел - он вообще в последнее время отчего-то стал не любитель ганджи, предпочитая добрую старую выпивку.

Когда я вышел с косяком на воздух - вышедшего ранее туда же Берса нигде не было. На улице стрекотали цикады, в озере неподалёку давали свою ораторию десятки лягушек. Где-то тарахтел трактор или ещё какая-нибудь хрень. Я зачем-то ждал одиночных выстрелов со стороны гор, хотя и не специально по нам - но их не было. Луна на небе наблюдалась на три с лишним четверти полной.

"Вот будет прикол, если полнолуние совпадёт с Днём Независимости..." - подумал я.

А после обошёл наш домик по часовой стрелке и увидел загадочную картину.

Берс сидел на земле в позе лотоса и негромко издавал странные гортанные звуки. Приглядевшись, я увидел в метре от него какой-то предмет, оказавшийся при более внимательном рассмотрении трупом птицы. Кажется, голубя, из местных. Судя по его размеру - но в темноте я не был уверен, что это не какая-нибудь местная сорока.

- Хрии-и... Хрии-и-и... Хрии-и-и-и... Хик! - говорил он над ней, сначала с придыханием, а в конце вдруг резко, как при игре в гольф. Но очень негромкий гольф.

Зрительным дном я увидел вокруг мёртвого тельца птицы какое-то свечение, явно фотонной природы. Я с детства вижу свечение вокруг разных объектов - отчего живое иногда кажется мне неживым и наоборот. Так случилось и на этот раз.

- Берс? Я тебе не мешаю? - спросил я.

Берс встал на ноги.

- Нет, каким это образом? - сказал он, - Я её в Чистую страну отправил. Животные, они мало весят и почти не думают, поэтому их легко...

Мы отошли от птицы и закурили косяк.

- Значит, ты помог этой мёртвой птице улететь сознанием прочь отсюда, куда-нибудь, типа, где получше? - поинтересовался я у Берса.

- Ну. Где без эго - только сознание прётся, и всё.

- А человеку такому же сможешь помочь?

- Такому же? - усмехнулся в темноте Берс.

Шишки плотно накатывали на мои лобные доли, и грядущий сон касался моего сознания своим межгалактическим масштабом. Вселенная. Это она бросила меня, бросила меня сюда, бросила здесь. Но чем тогда она лучше смерти? Это было уже неважно. Единственной задачей, которую мне оставалось решить, была следующая - понять, не является ли всё происходящее со мной последствием той самой контузии зимы девяносто пятого? Полученной в период штурма Грозного, при неудачной попытке выстрелить пьяным из гранатомёта РПГ в направлении Луны? Выстрелить получилось, громко и с ужасной неожиданной отдачей - от которой я отлетел метра на два, упав на спину и хрястнувший кобчик, а также треснувшись головой о грозненский асфальт.

Хозяин частной гостиницы, в которой жили иностранные журналисты, пытался вымогать с меня тысячу баксов за причинённый его недвижимости незначительный ущерб. Какой ущерб? Оказывается, я уже вчера стрелял на этом же самом месте из автомата и прошил короткой очередью дверь гостиницы. Этого я не помнил. Меня скрутили лютые чеченские парни - типа сыновья владельца гостиницы. Платить было нечем. Я гнал обычную чушь, и вскоре от меня отстали без особого насилия.

А через два дня, когда моя контузия уже ушла с поверхности внутрь сознания, гостиницу раздолбали ракетами русские вертолёты. Иностранцы дисциплинированно прятались в подвале, никто из них не пострадал.

Зачем пьяный боевик, с поначалу показавшимся мне странным именем Сервер, дал мне свой РПГ, я всё ещё не помню. Наверное, на спор, или для понта. Но целился я точно в Луну, потому что больше целиться мне было некуда. Я собственно, кроме этой Луны, забавного имени чеченца и грохота выстрела из гранатомёта, оглушившего мой разум и уши, вообще ничего и не запомнил.

И уже гораздо поздней, в московской психушке имени Кащенко, когда меня пытались реабилитировать - а на самом деле я просто тайно перекумаривался после длительного полинаркотического запоя - мне объяснили, что я серьёзно травмирован. Причём с самого детства.

Это показала крупно отпечатаная энцефалограмма моей бритой налысо головы - с большой серебряной английской булавкой в левом ухе, которой всегда так удивлялись шахиды Дудаева и Басаева. Черепушку из хирургической стали я вдел в ухо гораздо позже.

И, как заявила мне мой лечащий врач Верещагина - это просто неблагоприятная перинатальная матрица в моей голове формирует вокруг соответствующую реальность.

- От которой нам всем неплохо было бы избавиться! Но начать мы должны с тебя, дружок... Ты таблетки сегодня принимал? - всё время твердила мне она, когда мы прорабатывали мои психические травмы. Я же рассказывал ей всё, что видел, слышал, помнил и придумывал по вдохновенному наитию. К примеру, рассказывал мне не раз знакомый фотокорреспондент про то, как он провалился в могилу со зловонной трупной жижей во время эксгумации - а я рассказывал в мельчайших подробностях, как это якобы случилось лично со мной, врачу Верещагиной. И всё в таком же духе.

Может, я и входил в роль для отвода глаз - только врач Верещагина после меня навсегда уволилась и больше к подобной работе, по моим интуитивным сведениям, не возвращалась. Видимо, ей это стало неинтересно - после меня. Да и фамилия у неё была подходящая для моего сложного военного случая.

Что ж? Я всегда знал, что являюсь главной причиной всех войн, на которых побывал - а, возможно, и вообще всех. В Кащенко это подтверждали и окружавшие меня со всех сторон психи, и самая совершенная медицинская техника, смело погружавшаяся в одичавшее сознание контуженого Архипа. И химические препараты туда же. Вот мне и кажется теперь, что всё это было не со мной. Но больше то, вроде, и не с кем?

6.

Умри, сойди с ума или стань поэтом - так советовали кельты. Такая у них была дремучая пещерная психология.

В последний день мая ты, моя любимая, и наши гениальные дети свалили к своим бабушке и дедушке в солнечную Ялту. А любящий вас шизанутый поэт и счастливый отец Архип остался в городе дебилов Москве. С мешком грецких орехов, полуграммом гашиша, сломанным компьютером и кучей приятелей-полудурков - в большинстве своём безработных журналистов, драматургов-джанки, принципиальных алкоголиков и прочих литературных негров.

Накануне известия о предстоящей неожиданной моей поездке в Чечню я так нажрался - а это был пятый день твоего отсутствия, любимая, но запой ничуть ещё не утомлял мой немолодой, но вполне здоровый организм - так нажрался, что выгнал всю гоп-компанию дружбанов в тёмную, тёмную ночь.

Ни хера подобного, пусть просохнут. Так легко взять и скурить весь мой гашиш - что ещё надо в этой жизни?

Они долго свистели с улицы и орали примирительные лозунги. А я наглухо вырубился на водяном матрасе для гостей - типа, больше никаких гостей, я сам себе и гость и хозяин. Вот такой бываю я гад с друзьями, развиваю им терпение.

В эту ночь мне приснился сон, как соседи по даче просят меня застрелить взбесившуюся большую чёрную собаку несуществующей породы, и даже дают пистолет - но собака оказывается доброй и спокойной, мы играем и всюду на природе носимся, даже лазаем по деревьям и форсируем болото. Да я и в любом случае её не убивал, эту гигантскую собачечку - а пистолет бы просто затырил, для чего ведь я на самом деле и взялся, якобы взялся, за это дело. О пистолете я мечтал с детства - после станет ясно, почему. Соседи по даче были мне людьми незнакомыми, просто какие-то кретины, да и дача была не моя. Обычная ситуация для моих пьяных снов.

В конце сна я ехал на большой красной машине с открытым верхом - а весёлая, ставшая ещё крупнее, чёрная собака неслась на бешеной скорости рядом, на бегу прокусывая шины у "чайников". Ехали, небось, в сторону Рублёвки, к Чубайсу - но на этом месте пошёл уже другой сон. Про гигантскую гиену, которая таскала меня за загривок, как щенка, а её хозяин - боцман в чёрном плаще - ржал над нами и предлагал отведать рому. Роста в той гиене было метра три - примерно с жирафу. "Теперь ты её щенок!" - кричал мне боцман снизу. А я болтался над землёй, зажатый воротником военной куртки в челюстях заботливо урчащей матушки-гиены, и размышлял об обратном импринтинге у собаковидных. Чем закончилась её любовь ко мне - не помню. Наверное, сменилась фаза, либо запись попала на участок мозга, подвыщербленный в детстве нанюхиванием эфирными испарениями.

На завтра же я проснулся и задумался о том, как провести день - чтобы тут же понять, что это бессмысленно. Я пошёл на кухню. Там на столе умирал таракан - где-то в другой квартире хватанул яду, или от старости. Во вчерашнем стакане с недопитым чаем плавала муха. Видимо, она попала туда не так давно - может, в одно время с тараканом, или позднее - потому что гребла лапками, будто олимпийская китаянка. Я выловил её лезвием ножа и посадил на подоконник, обсыхать на ярком весеннем солнце. Там её мог бы склевать прилетающий сюда ежедневно одноногий голубь, которого мы с любимой прикормили - но его не было видно с того самого дня, как моё семейство оставило меня в смиренном одиночестве, безработного, дёрганного и неодухотворённого, и не как будто, а на конкретном раскумаре.

Вдруг поняв, что просто выкарабкиваюсь всё это время на обратках, я попил воды из-под крана, а после расколол и съел несколько грецких орехов.

Тут и раздался телефонный звонок, круто изменивший моё видение реальности. То, что это звонит Зюзель с важнейшим для нашей жизни предложением, я понял ещё за секунды до дурацкого трынканья советского аппарата технического поддержания межличностных связей на больших расстояниях города дебилов.

Последний раз мы с Зюзелем виделись на майские праздники. Выпили пива, потом водки. Обсудили очередную работу английского киногения Хэла Хартли. Последнее время мы с Зюзелем виделись раз в полгода, не чаще - у Зюзеля тоже есть двое малолетних детей, работы почти нет, а забот хватает. Он почти не курит и выпивает, но не напивается. Но он ничего и не пишет - так, изредка, какие-нибудь свои сумбурные режиссёрские планы.

- Самолёт улетает послезавтра рано утром, - сообщил мне из телефона голос Зюзеля, - В Ичкерию и обратно нас доставят без денег. Командировочные на телеке я уже получил, на троих, включая оператора. Неизвестная контора, ты её не знаешь, раскручиваются на пропаганде, дружат с вооружёнными силами.

- Жадные, небось, словно скоты.

- Не без этого. Там у них главный, бывший ведущий, на всю страну известный, всем заправляет. Восемьдесят процентов бюджета хочет себе забрать. То есть не хочет, а забрал. Хорошо, что бюджет нормальный. Судя по некоторым признакам.

- Не хило. Так ты предлагаешь мотануть, в Чечню? Звучит заманчиво. А что, конкретней, за работа?

- Короче, живём в настоящем боевом отряде. Ездим на зачистки, снимаем портреты во стане русских воинов и всё такое. Короче, я уже сам накатал телегу в ФСБ, про поиск духа боевого братства.

- Оригинально.

- Вечная тема. А ты будешь сценарист всей этой поддельной херни.

- А тебе это зачем? Кроме экзотических ощущений?

- Как это?! - возмутился Зюзель, - Я достану из-под кровати свой старенький "Конвас" и наконец-то израсходую просроченную плёнку чэ-бэ. А то Верка ругается, что вся морозилка коробками этими забита!

- Это понятно. Верке привет. Нет, но как ты вышел на всё это дело? Это я давно туда много раз ездил, давно не ездил? Это я должен был бы тебе позвонить, если бы сам на всё это не забил, в своё время. И вдруг звонишь мне ты. Чечня. Какое то странное стечение обстоятельств, тебе не кажется, Зюзель?

- Да нет, сдурел, что ли? Чего тут странного? Понимаешь, у меня тут на районе, как оказалось, расквартирован отряд специального назначения внутренних войск. Ну и я как-то случайно с ними познакомился. Они отмечали звезду героя, одного из них, а я представляешь, напился в Доме кино, на какой-то скотской презентации. Вот мы с этими спецназовцами и квасили у метро. У меня была трёхзвёздочная дагестанская конина, но они, представляешь, наотрез отказались её пить. Тогда мы взяли какой-то "Москвы златоглавой". Редкостное пойло, его никакой продакт плейсмент не спасёт. Хотя цена соответствует качеству, надо отдать им должное.

- По любому это всё для дебилов. Дальше, дальше то что? - поторапливал его я, а по моей подкорке гуляло предчувствие глобального адреналина.

Зюзель долго рассказывал, как он со спецназовцами обретал воинский дух через алкогольные возлияния на свежем вечернем, а после уже и ночном майском воздухе.

- Оператор-то кто? Знакомый? - наконец прервал его я. Долго слушать о бухалове с похмелья мне было слишком тошно.

- Оператор? Да Берс. Я разве ещё не сказал?

- Берс?! Что ж ты сразу не сказал?!

"Берс! Всё сходится!" - мелькнуло у меня в голове открытым текстом.

Берс! Если что - лучше звать не Архипа, а сразу его. Он мудрее и опытнее во всех вопросах жизни и смерти. С Берсом можно идти в разведку. Матёрый человечище, не какой-нибудь интеллигентский гомункулус - настоящий маргинальный лидер контркультуры. Искусство принадлежит богеме.

Зюзель тоже матёрый человечище. Зюзель - он выше, чем режиссёр, а Берс шире. Оба не умеют ни хрена записать словами, хотя Зюзель в это не верит, а Берс как раз наоборот чересчур нахлобучен этим фактом. А учились они в одной группе ВГИКа. Забыл, у какого мастера.

Берс в Чечне - это сенсация мирового масштаба. Главное, чтобы не сорвалось. Сорвётся? У меня?!

- Так ты едешь? - спросил меня Зюзель из телефонной трубки.

- Конечно, еду, Зюзель! - воскликнул я, исполненный чувств, - Кто же тебя с Берсом туда отпустит, без меня?!

- Вот и расскажи обо всём Берсу. Он ещё пока ничего не знает. А мы послезавтра уже вылетаем с Чкаловского аэродрома. На грузовом военном самолёте. С каким-то гуманитарным грузом от партии типа пенсионеров. К празднованию Дня Независимости России.

- Разве его ещё празднуют? Двенадцатого июня, что ли? При Путине? Но он же ельцинский? Ты что-то путаешь. Это не замануха?