Гадом Буду чеченские хроники гонзо

- Ну, сказанул! У меня в Москве жена. И дети, двое. Мальчик и мальчик. В Подмосковье. Подробней не скажу. Съёл, евробондовская твоя душонка?

- Ты мою душу не трожь! Меня в Чечню не пускают знаешь, почему? Да чтоб я там крутых делов не натворил! У меня в Моздоке, может, друг похоронен?! Может, я там служил? Ещё при Брежневе? Начфином округа?! И в карты казну проиграл, и меня разжаловали в юнкера, будто Мцыри? Вот и жена от меня свалила, сука... - постепенно унимался начфин.

- Витязь в тигровой шкуре ты, а не Мцыри. Да и зачем тебе жена? Ты ж просто-напросто религиозный фанатик?! Хотя ты и антиваххабит, и наш, но всё-таки, по духу, тот же ваххабит! - продолжал подкалывать начфина Акула.

Я их уже не слушал. В моей реальности всплыла настоящая точка. Горячая. Точка как она есть. Всплывала медленно, конкретно, всюду вокруг.

Брюхо нашего самолёта летело как символ этой точки, наблюдаемый мною одновременно изнутри и со всего космоса в обратном направлении. Это и создавало пульсацию сознания, которую можно было бы принять за герметическую пробуксовку в преддверии полного погружения. Окружающие меня люди и лица изображали вечную канитель той самой закваски, о которой так много написал американский алкоголик и наркоман Джек Лондон.

Может быть, кого-нибудь кто-нибудь ещё и убьёт при нас - продолжало думаться мне. Вдруг прямо в кадре? Надеяться на это смысла не было. Гадость какая. Хотя вдруг, наоборот, геройство? Херотень лезла в голову, и больше ничего. Дурацкая водка, и покурить анаши очень хочется - отсюда всегда всё такое...

С этой мыслью я выпил ещё водки и заснул, растянувшись на картонных ящиках, судя по запаху, с дегтярным мылом. Хороший запах, любимый с детства. А может быть, это тянуло от ящиков с патронами и пулемётами? И чего это вдруг у меня там обострилось обоняние - у меня же нос трижды сломан?

Но каждый однажды вздохнёт - и не выдохнет. Каждый самолёт когда-нибудь или не взлетит, или не приземлится, или вообще только по бумагам пройдёт, как это с людьми случается, и не только в дешёвых романах, а и вообще. И что? Изменяя всё, не меняешь ничего - хотя, может быть, это неправда?

Додумать не получилось - я уже крепко спал, автоматически вдыхая и выдыхая, ничего не слыша вокруг. Опустившись куда ниже уровня восприятия личного времени того ещё бойца - навроде меня. Вечно спящего на никому не нужном посту.

4.

Однажды мы с Кащеем испекли в микроволновой печке мухоморы. После их поедания Кащея подло забрали в местную ментовку - впрочем, он и сам хорош. Подошёл к милиционерам у метро и спросил: "Менты, где мой чум, за которым мне можно поссать на снег? Этот снег сожрут олени Санта Клауса и заберут вас в нижние миры, откуда все мы родом!" После чего заржал. Менты, понятное дело, были подбуханные - но не надо было Кащею делать интонацию юбилея имени Пушкина.

Из-за этого происшествия мы с Кащеем смогли поехать на галлюциногенную поляну только через четыре дня - настолько сильно был тогда отпизжен ментами наш главный, ныне покойный, шаман Матросской Тишины. Да он уже, наверное, успел переродиться - по крайней мере, зачат - где-то на соседней с нашим знаменитым на весь мир следственным изолятором улице. Или даже в благополучных странах северных демократий - смотря, как он открутился в развоплощённом состоянии от своего суицидального телесного опыта низших сфер Преображенского района. А может и не переродился ещё, и даже не зачат - кувыркается умом в бестелесности и прётся.

Но тогда мы ехали на поляну, он потом был ещё долго живым. Относительно долго - какое-то время, несколько планетарных витков вокруг Солнца, пару сотен оборотов Луны вокруг всякого пока что землянина.

- Архип, а что если я вдруг полностью разуверюсь в их силе? - в десятый раз спрашивал меня Кащей за грибы, когда мы с ним шли от Карачаровского тупика, ориентируясь по опутанному колючей проволокой забору военной части. Ботинки, джинсы, свитер и кожаная куртка Кащея - всё казалось, но не было, метафизическим, представая перед моим взором скорее импрессионистскими прото и ультра цветами, чем облачением проповедника спасения от себя самого - коим представлялся Кащей большинству окружающих. Но здесь никого не было, кроме нас - карачаровская поляна была ещё не вытоптана толпами несовершеннолетних придурков. Сюда покамест добирались только матёрые кибер-волки - вроде нас да нескольких безумных дизайнеров типа три-ди и одного даб-композитора, обкислоченного ещё при коммунистах.

- Будут знаки, не ссы... - отвечал я Кащею. Спорить не хотелось. Все лекции по Теренсу Маккене были прочитаны еще прошлым летом в Сокольниках, когда между пивом и героином я обещал своему старому дворовому другу базовое и окончательное расширение сознания, снимающее все побочки безумных наркоманских лет и ставящее на путь истинный. Если, конечно, ему повезёт и если ему пока ещё не поздно, в биологическом смысле. Уж больно радикален героин в общении с тонкой нейросистемой - потому и не все его потребители успевают затем согласиться с окружением, и кружатся оттого сами по себе.

- Но ты, Архип, зря за "белый" говоришь... - бессознательно заныл абстинентный Кащей, словно уловив что-то из моих мыслей в атмосфере, пропитанной обычным дождиком.

- Не зря! - я, кажется, всегда был довольно резок относительно тяжёлых наркотиков, - У меня психика другая. И у тебя так тоже скоро будет. Клянусь!

- Во-во! Обоюдно! Это ж аптека нечистой воды! - воодушевлённо отвечал мне Кащей, - Помню, взяли мы с Кирпичом как-то по десять точек...

- Дерьмо! - грубо оборвал я, обходя заминированный большой собакой участок дороги.

- Точно! - обрадовался Кащей, - А, ты об этом...

- Не забывай о знаках, - повторил я, - Впрочем, привязываться к ним тоже особо не стоит...

Я вспомнил год, в котором родился. Из музыки были созданы рок-опера "Джезус Крайст - Супер Стар", плюс один из лучших, на мой дикий слух, дисков "Лед Зеппелин". На подходе были любимые школьные "Ай-Си-Ди-Си", отрывался ебанутый на всю свою кислотную голову американец Джим Моррисон, за ним поспевал британец Сид Баррет. Из книг уже была написана "Страх и отвращение в Лас-Вегасе" великого Акулы Хантера Томпсона, наркомана и алкоголика. Творилось ещё много чего интересного в мире культуры. Не знаю, не отпечаталось, что творилось тогда в Совдепии - по-моему, после ввода советских танков в Чехословакию большинство правозащитников и диссидентов коммуняки рассовали по психушкам и глухим выселкам. Чехи тогда были Чечнёй в рамках Варшавского военного блока - а до них венгры, в 1956-м, задолго до моего рождения.

Тут мы с Кащеем наконец пришли на поляну и стали собирать галлюциногенные грибы. Собирал в основном я, а Кащей всё путал и норовил поедать поганки, приговаривая: "О! Точно они! Царские!"

Через полчаса я нашел двадцать пять грибов, и мы, присев под мохнатой лапой ели на свои кожаные куртки, аккуратно разжевали ровно по дюжине "истинно апостольских", как выразился мой впечатлительный друг, целиком ушедший в свой первый, в таком то возрасте, психоделический эксперимент.

Позже я обнаружил, что ходил по поляне и думал о политике, о своей стране, о людях, её населяющих, и о том, что эта поляна одно из немногих в ней цивилизованных мест. По крайней мере - сейчас. Из политики вспоминался президент страны, но объединять мысли о нём с попытками представить наше многомиллионное стадо на пути реформ во имя свободы - хотя бы экономической, куда там трансперсональной - было задачей невыполнимой, сродни попытке объяснять вечные законы дхармы языком кремлёвских упырей. Хотя? Если не будет другого выхода. Куда? Откуда и кого? Зачем? Они же все просто намагниченные цепочки навроде сталактитов-сталагмитов - капают друг на друга, делят общенародные трансферты на восстановление порождаемых и вновь разрушаемых, под властью космических колебаний, их же собственной абстрактной почему-то жизнедеятельностью народных хозяйств и очагов цивилизации. Где - буквально уже разрушенных, по параграфам, где пока только размытых в головах и представлениях - особо интересны места народного сознания, где таких имморальных представлений и ранее отродясь не бывало. Так некоторые забугорные антропософы и их отечественные наймиты - пятая колонна известных творческих профессий - заставляют обычных зрителей сравнивать лица российских граждан на кинохрониках начала века и его последней четверти. Ну и что?

- Архип, я всё понял! - сказал вдруг подошедший и выведший меня из ступора размышлений Кащей, - Смерть тоже наше естественное состояние. Как холод. А творчество это всего лишь вопрос концентрации. Правильно?

- Не в этом дело... - ответил я невпопад, - Пойми, нам ебут мозг по всей земле. Кшатрии снова хотят взять верх над брахманами, как тогда, пять тысяч лет назад. Ты это легко поймёшь. Интуитивно, я уверен. Точняк.

- А сейчас у власти кто, разве не кшатрии? Не Поздняк Метацца? - удивился интуитивно продвинутый Кащей, с роду не читавший газет и не смотревший новостей.

- Сейчас у власти одни лишь умственно отсталые мудозвоны... - я дал ему понять, что устал от политических прогнозов, - Как утверждает, кажись, Лао Цзы, или как там его, если люди перестанут ловчить да выгадывать, воры и разбойники исчезнут сами собой.

- И менты! - радостно согласился Кащей и тут же снова переключился на поиск грибов.

Я вспомнил, как в недавнем сне ко мне приходила хтоническая мать. Её чернота была несравнима ни с одной виденной мною в реале чернотой - я успел вовремя захлопнуть входную дверь своей квартиры перед её поганым крючковатым носом, и моментально проснулся. Чего она приходила - и придёт ли ещё? И чего я её испугался? В принципе, не должен был - однако инстинктивно испугался, как мной же обличаемый паразит. Значит, не все дороги ещё пройдены? Хтоническая мать - это сама смерть, которая любого может оживить. Примерно, как ангелы, небось, убивают глупых человекообразных животных своей молниеносной улыбкой - по рассказам очевидцев, если признать их за таковых, то есть очевидцев, а не ангелов, которые убивают и так далее.

Будто бы какие-то допотопные ангелы ввергли меня в политику - в пучину непрекращающейся у нас тут холодной гражданской войны, идущей волнами, через поколение, между всем известными пролами и истеблишментом, чиновничьей пенкообразной коралловой лагуной генетического эксперимента. Финансируемого гедонистами времени из всех своих чёрных и белых касс и хромосом. Поколения реванша сменяются поколениями пробухивания и астрального торча, подобного торчу лома известно где. Мудрость грибов делала человека вроде меня злым отщепенцем - что и было нужно для отрыва от общих биотоков, где одни чиновники, словно магнитная кристаллическая решётка в минерале, прутся на уровне своих биологически устроенных прайдов. А в нашей вселенной всем хорошо - утверждали грибы, приглашая любопытных и бесстрашных воинов-нейронавтов проверить это сразу на себе.

И я неоднократно проверял, и уже знал, что близится час, и крымский меганом повернёт маятник в другую сторону. Из дольменов выйдут всякие дикие воинственные силы и ввергнут всех в настоящую потеху, после которой всё, надеюсь, упростится. Это будущее закладываем мы - дети детей войны. Паранойя нашего времени весела и неоднозначна. Мы на стыке двух цивилизаций - и можем в единый миг начать видеть всю мировую хуйню и мишуру яснее ясного. Видеть, что некие силы на территории арийского в хорошем смысле национального тела вроде бы покамест есть - или не видеть. Ну и хер с ним. Просто нужно сделать искусственный массаж сердца и реабилитировать свастику. И дать красному флагу и звезде иное толкование - а люди уж поймут. Куда им без политики? Одними футболом и боулингом вряд ли обойдёшься.

Но кто это сделает? Я припомнил дурацкий конгресс русской интеллигенции в кремлёвском дворце съездов, делегатом которого от гильдии сценаристов союза кинематографистов мне довелось побывать. Ничего отвратительнее - кроме, конечно, массовых эксгумаций жертв этнических чисток и квадратно-гнездовых обстрелов жилых кварталов - мне не припоминается. Энергетика Кремля и этих людей отсылала во французские пещеры, изрисованные мамонтами и лошадьми - и к пониманию того факта, что наши кроманьонские предки воистину были великими мастерами и гуманистами. А то, что они истребили неандертальцев - обычный поклёп и всё тот же проклятый чёрный пиар.

В буфете я нажрался водки в окружении каких-то молодых лизоблюдов. Они были полны энтузиазма насчёт своего большого государственного будущего. Особенно кипятился один, лысый, хваставшийся наличием дома пистолета аспиранта школы ФСБ.

- Наши МиГи сядут в Риге! - сказал он, как тост, после чего прослушал мою трёхминутную речь о том, как и почему у анархии нет альтернативы.

Я не стеснялся в выражениях.

- Кто въедет на танке в Киев?! - надсмехался я над ним, - Ты, что ль? Кто поедет в Крым воевать? С кем ты собрался воевать, земляк?! Бля, парни, я с вас хуею, давай, бухнём вместе пойла, если не в падлу. А ты давай, езжай домой за своим пистолетом, пока конгресс интеллигенции не закрылся. Хватит уже нефтедоллары проёбывать! Тут все практически предатели национальной идеи собрались. Вроде нас с тобою. Каждый пожелает застрелиться, по тихому, как подбухнёт на фуршете - а мы денег заработаем на пистолете и тут же, в Гоа рванём. Ну, как - окейно?!

От моего бескультурного наезда - общий маскулинный невроз пуританских по отношению к детям воспитательниц советских детских садов семидесятых годов прошлого века - спецслужбистский паренёк иного поколения был не в восторге, так как мы сидели с симпатичными девушками из пресс-службы конгресса всё той же русской интеллигенции. Они изрядно веселились моим речам - что-что, а повеселить простых девушек я умею. Никто из друзей парня - хотя какая может быть мужская дружба меж этими остолопами - за него не вступался. Я уже выпил граммов четыреста, и громкое и красноречивое моё разрушение гэбэшно-вэпэкашных имперских криво скроенных мифов было, уверен, самой интересной частью программы дутого конгресса. Чего там вообще решали? Глупый вопрос.

Главное, что многие проходящие мимо люди слышали мой импровизированный манифест - так что, возможно, в кого-то я и вселил слегка надежду на открытое общество и либерализм с большими кулаками и честной самоиронией.

Но здесь, на грибной поляне, где вокруг рыскал Кащей в эсхатологическом бреду - периодически разговаривая с грязью на разбитой тракторами просёлочной дороге - с бэд-трипом надо было прекращать. Если б у меня был с собой хотя бы один из трёх моих потерянных по пьянке газовых пистолетов - я выстрелил бы из него и переключился на позитив. Но пистолетов не было, я уже давно ходил с ножом-"бабочкой", чтобы отпугивать собственные страхи проиграть всяким психам последний бой. Может быть, в прошлых жизнях я и был воином - в детстве мне снились битвы, в которых я принимал активное участие, чаще даже в качестве предводителя - мы с братанами держали рыцарскую оборону в какой-то, кажется, шотландской крепости, и у нас закончился виски. Из огнестрельного оружия я в своих снах ни разу не стрелял - лишь однажды бил большим жёстким прикладом кремнёвого ружья какого-то вражеского матроса, времён писателя Стивенсона. Не помню, убил ли я того матроса, так как проснулся в пограничье - но помню, что старался бить по почкам, а не по голове. Гуманно это было для меня в тот момент или нет, я не помню.

Зато я навсегда запомнил смысл речи Уинстона Черчилля, с которой он обратился к английской нации насчёт гитлеровского вторжения. Он пообещал своим людям только кровь, пот и слёзы, и посоветовал, в случае отсутствия иного оружия, воспользоваться кухонным ножом. Неудивительно, что после такой речи, подданные Великобритании индийские граждане типа сикхи - свирепые воины тысячелетних династий - садясь в самолёты для высадки в Нормандии, просили пилота лететь пониже. Они знали, что надо будет прыгать из самолёта на твёрдую вражескую землю, но не сразу поняли про парашют и его назначение.

Так и меня больше всего в этой жизни, похоже, в мелочах интересует одна лишь человеческая война, во всех её проявлениях. При этом я обычный московский панк, наркоман, военный и мирный журналист, кинодраматург и хуй знает его кто ещё, а по жизни вообще-то лёгкий раста-бухарь и текстильщик мозговых лужаек. Воин не может не пить - иначе как ему снимать агрессию в долгих перерывах между боями. И если наблюдаешь войну со стороны и не воюешь - это вообще шизофренизирует. Становишься, опять же, сентиментальным, что ли. Но всё это могло бы статься не важным, если б не опухшая во мне Чечня. Метастазами Чечни являлась вся дрянь вокруг - и под грибами невозможно было этого не чувствовать. Впрочем, вся дрянь вокруг была так же и первопричиной. Про поганых коммунистов и иерархов всех мастей я тоже не забывал - но на Чечне ну просто весь русский свет клином сошёлся. Что вообще она такое, эта Чечня - я уже давно не мог никому объяснить. Как ухватишь рациональной мыслью, что штампованный животный страх, принявший цивилизованную форму ежесекундной готовности к смерти вопреки унижениям - и, ясное дело, к уничижению своего сознания до обессмысливания восприятия жизни вообще - находится там, здесь и везде сразу? Но так нам говорит говорит опыт, а не хухры-мухры.

"Отпусти всё рациональное!" - посоветовал добрый внутренний голос. Или же это просто подходили и накатывали грибочки?

На Кащея же гораздо больше подействовала кошка. Она сидела и орала на высокой осине, когда мы пришли на поляну. Но как только мы начали собирать грибы - она мигом слезла, запрыгнула мне, ползающему на карачках, на загривок, и стала мурлыкать удивительные песни. Когда-то кошка была дачной и ручной. Но дня четыре назад прогрессивный молодёжный транс-коллектив "Вуду в мегаполисе" угостил её этой самой "строфарией кубенсис", так что ли звать эти грибы на латыни - и с тех пор кошка жила здесь. Искать грибы сама она не хотела - видимо, думала, что они имеют силу только через человеческие руки.

Так она сидела у меня на загривке и мурлыкала - а когда я находил гриб, начинала возбужденно спрыгивать на землю и запрыгивать обратно, как в проклятом цирке. Один раз даже толкнула меня под руку - гриб из ладони вылетел, кошка набросилась на него и вмиг пожрала.

- Наблюдай внимательно... - сказал я Кащею, показывая на дико веселящееся животное, - Вот так и ты будешь играть со своим сознанием.

- Я или грибы? - спросил Кащей.

- Ты, ты. Вернее, не ты, а то, что тебя ощущает и наблюдает через твои уши и глаза! - уверенно сказал я, - Я пошел искать дальше, а ты посиди здесь, под елью. Поговори с кошкой. Все равно ни хрена ведь не находишь...

- Ну! Не идут ко мне, падлюки, по первой ходке! Ну, тебе, Архип, спасибо, а я лучше приколочу пока! - Кащей довольно кивнул и пожмурился на солнце. Потом достал деревянную трубочку и кисет с анашой. Кошка отчего-то сразу убежала и забралась обратно на свою осину.

Тут я увидел еще один гриб и сорвал его. Стоило расслабиться - и они просто подмигивали мне со своих кочек, протягивали радужные паутинки, облегчали всю эту депрессивную тюрьму. "Даже природу они могут уничтожить, идиоты..." - подумалось мне совсем по-детски обиженно, но уже в соглашательски безвыходном акценте скепсиса. Подумалось в адрес чиновников, должно быть.

Грибов становилось всё больше, но обжираться ими не хотелось - тем более, что надо было насушить и взять с собой пару дозняков. Однажды - после подлого взрыва спящих московских домов - когда пришли запуганные до смерти тётки из домового комитета, гнать меня в ночь, дабы дежурить вокруг дома - я, будучи под грибами, вышел на улицу с подарочным в натуральную величину двуручным мечом "Робин Гуд". Не знаю, что подумали тётки - на всякий случай они срочно вызвали мне в напарники бывшего мента из третьего подъезда. Всю ночь мы пили пиво и говорили о наркотиках и психологии преступных элементов.

"Как же они упустили древо познания? - подумал я, упираясь взглядом в осину, на которой, на третьей снизу крупной ветке, сидела и орала почти очеловечившаяся кошка, - Сплавили? Разменяли на этот дикий крик? Надо спасать положение существ..."

Я подошел к осине, схватился руками за нижнюю ветку, и, упершись кедами в ствол, стал взбираться на дерево - припоминая, понятно, методы дона Хуана. Сколько себя с детства помнил - всегда хотел реализоваться человеческим учителем этой самой жизни. Этих лазаний за кошками по деревьям, этих собираний грибов, этой дурацкой, где-то там, войны. Потому что в своей собственной, отсутствующей на хуй, судьбе, пафосный и сублимировано ничтожный, никого не признавал. Был призван самой неуёмной - не верящей в самоё себя - гордыней буйствовать в одной, чаще бритой налысо, покрытой множеством шрамов голове. В тонкой железной оправе очков с пластиковыми, не как при совдепах, китайскими линзами.

Нет, но не зря же я вставил себе в левое ухо серьгу - из натуральной хирургической стали, в виде человекообразного черепа. Самый сильный тот, кто своё уже отвоевал - в одиночку и до смерти.

Я потрогал пальцем холодный металл своей серьги - и посмотрел на кошку. Кошка была рядом, над головой, на расстоянии вытянутой руки. Я сидел на второй снизу большой ветке и думал о том, что я делаю.

- А правду я слышал, что тебе десять штук баксов предлагали, а ты всё уничтожил и всех послал?

Это вдруг, как будто мимоходом, спросил снизу и слева, из-под лапы ели, дружище Кащей - закончивший манипуляции с трубкой и собирающийся поднять голову и повернуть её в сторону осины со мной.

- "Что он говорит?" - подумалось мне.

Последние соображения пронеслись, когда я, отчего-то мигом потеряв равновесие, быстро падал в сторону центра планеты. А когда ударился головой об корень осины на земле, то сразу вырубился.

И не слышал удивлённого возгласа Кащея:

- Архип, ты чё, охуел?!!! А покурить?!

Но нет, дружище, я уже провалился во тьму кромешную - как принято у людей обозначать подобные состояния. И когда мы теперь увидимся - ни хера не ясно...

5.

Когда я очнулся от своего пьяного сна в небесах России, наш самолёт уже прилично сел на землю, и теперь ехал по рулёжке Моздокского военного аэродрома. Я тут же начал слышать, как Берс разговаривает с замполитом Акулой. Пьяный рыцарь печального образа приземлился на Северном Кавказе - но грусть его светла, будучи бременем белого человека.

- Мы проигрываем им чисто психологически! - втолковывал Берс Акуле, - Вот, например, сколько ты знаешь мусульманских пророчеств о приближении конца света? Или вообще любых, не одних мусульманских?

- Ни одного, а что? - признавался Акула.

- Да так. Вот, например: появление дара речи у зверей и неодушевлённых предметов. Близок тот час, когда человек будет выходить из дома, а по возвращении его обувь и кнут будут рассказывать ему о том, что делали домочадцы в его отсутствии!

- Билл Гейтс слуга шайтана, это и так всем известно, - сказал я.

- А вот ещё, - продолжал Берс, - Люди не будут знакомиться друг с другом и будут с трудом узнавать друг друга в толпе. Или: когда ускорится время, тот, кто будет видеть самые правдивые сны, будет самым правдивым человеком.

- Мне постоянно бабы снятся... - задумчиво сказал Акула, - Причём не жена, а другие... Может, я мусульманин по натуре?

- Херня, мне тоже снятся табунами, когда долго без секса живу... Бегают в поле конопли, а потом я собираю ручник с их обнажённых тел, ну и так далее... - усмехнулся Берс, - Ещё одно пророчество помню: увеличение надсмотрщиков и палачей, распространение музыки и песен, вина и наркотиков, неуважение к родителям, учащение убийств, состязания в строительстве высоких домов...

- Небоскрёб по-украински будет хмарочёс... - почему-то сказал я и посмотрел в иллюминатор на убогие военные постройки аэродрома.

- Все ну просто зомби какие-то! - неожиданно резко высказался Зюзель.

- Ну! - я обрадовался спонтанной чистоте его взгляда, - Люди просто какие-то биороботы, с ещё не полностью инсталлированной ДНК. А вот после этой окончательной инсталляции, в просторечии именуемой концом света, и начнётся всё самое интересное. Чечня ничто по сравнению с тем, что начнётся.

Замполит Акула не знал, что на это ответить, и тактично промолчал.

Самолёт остановился, брюхо с гудением открылось, нам пора было выползать.

Моздок, маст дай. Я уже был здесь один раз - тринадцать лет назад. Улетал после отсмотра эксгумаций и разрушений в Пригородном районе, откуда осетины выгнали ингушей. Умом я тогда понимал, что это последствия сталинской национальной политики на Кавказе - но в Назрани мы с корреспондентом "Правды" нажрались так, что он упал перед мечетью на колени, целовал землю и просил извинения у местных аксакалов за вдову Андрея Сахарова Елену Боннэр. Приговаривая при этом - "большой рахмат". Мне и моему товарищу - хромому, сухощавому, небольшого роста юркому ингушу Тимуру, бывшему воину-интернационалисту - с большим трудом удалось уладить этот непонятный межэтнический диалог уставших и запутавшихся культур. Аксакалы немного рассказали мне о том, что помнили, как были детьми, когда Сталин приказал погрузить их всех в вагоны и как скот увезти в Среднюю Азию.

Корреспондент "Правды" утверждал, что его контузило в Таджикистане, но подробностей этого события вспомнить не хотел или не мог. Большую часть времени он пил водку и записывал примитивистские стихи в свой военно-полевой блокнот. Ингуши очень любили певицу Наталью Ветлицкую - и корреспондент "Правды" постоянно напевал им шлягеры "Золотые косы" и "Цветок-Василёк". Но скоро это всех так достало, что его накурили убойной травой, и он уснул, сжимая в жаркой руке паскудно тающую закуску - шоколадный батончик "Марс". Так его и сфотографировал стрингер одного европейского пресс-фото агентства - ставший после государственным депутатом марионеточной фракции либерал-демократов. А потом - вообще возглавил комитет международной политики Госдумы - от "Единой России". Лёша, Лёша. Вот ведь людей колбасит ни за что.

Как мы тогда улетали из Моздока - я, честно говоря, не помнил. Но, кроме как с этого военного аэродрома, куда мы сейчас прилетели, сделать это было неоткуда. Здравствуй Моздок, тринадцать лет, как быстро пролетело время. Как сейчас помню - тогда тоже вон на той горе, кажись, Малгобек, пылал газовый факел типа спорных с Чечней ингушских территорий.

- Осетия? - поинтересовался Берс, - Кармадон? Горы не шутят...

Ему никто не ответил.

Нас всех выгрузили из самолёта, посадили в джип типа "козёл", вместе со всеми нашими кино и телевизионными причиндалами - и повезли в офицерский городок жрать и спать. По словам бойцов отряда "Ярило", вылет наш в Ханкалу намечался лишь на завтра, ранним утренним эшелоном боевых вертолётов. Самих бойцов увезли в другую сторону на двух грузовиках. Начфин вообще как будто испарился из общественной жизни - может быть, его просто спящим забыли в самолёте.

Всё творческое вроде как было нами обговорено в воздухе и до, так что мы расслабленно погрузились в иной, кавказский, воздух и благоприятный климатический обволакивающий контекст - таинственный как паранджа и отталкивающий, как похороны волшебника Мэрилина Мэнсона.

Первое, на что я обратил внимание - окраска и форма местных голубей. Они вели себя точно так же, как московские - но это были другие птицы, полностью наоборот, что было заметно даже моим невооружённым глазом человека, далёкого от орнитологии, как кремлёвский олигарх Дерипаска далёк от моего практически полностью вменяемого участкового Дерипаско.

Офицерский городок представлял из себя нескончаемую в сумерках аллею облупленных фанерных домиков. Мы с Зюзелем заспорили, сколько домиков можно прошить одновременно одной очередью, и смотря из чего? Пустых домиков - об этом спорить мы не стали.

Берс тем временем быстро нашёл язык с местными вояками и выяснил расположение и расписание офицерской бани.

- На обратной дороге! - подмигнул он, докладывая нам об этом.

Я был уже почти трезвый, но всё равно не сразу его понял - сначала спонтанно подумалось о некой "кровавой бане".

Насчёт харчей тоже не мешало бы разведать - но никакого ординарца для этих целей к нам приставлено не было. Что ж, это демократично и вообще в нашем духе. Мы бы его споили и скурили, и он получил бы выволочку - а так никто не пострадал.

Мы немного поспорили промеж собой, стоит ли дорогущую, кроме старика "Конваса", кино-видео аппаратуру доверять замку этой хлипкой двери, ведущей в конуру без единого полностью застеклённого окна. Ночь обещала двадцать пять градусов тепла, не меньше, и букет самых очаровательных запахов, которые только могут быть в горах. В результате на аппаратуру более-менее плюнули - всё-таки мы не какая-нибудь там команда Кусто. Кое-кто говорит, будто сей водоплавающий старик ради красивого кадра умел превращаться в изощрённого живодёра морских глубин, обливавшего кислотой осьминогов на палубе, чтобы пошевеливались. Кто знает? Море не шутит - заметил бы на это Берс. Но поднимать такую ужасную тему на поверхность не хотелось - природа вокруг взывала о райском спокойствии и бессознательном блаженстве за гранью добра и зла. Никакого моря поблизости не было - было только ледяное горное озеро, в котором нами решено было искупаться на обратной дороге. А не сейчас, на ночь глядя, да на голодный желудок.

Зюзель каждые пять минут сморкался в платок - сказывалась питерская закалка, реагирующая на климатический комфорт обратными эффектами приболоченной психосоматики. Вот москвич - он, понятно, ебанутый человек с холмов. Если на него летит машина - он не отскакивает, как иные, а замирает, чаще всего навсегда. Такова незримая статистика существования генетических ответвлений - одни волосатые самцы повели свои гаремы на равнину, в междуречья, а другая ветвь самцов выбрала себе для размножения пересечённую местность.

Итак, доверив дорогущую аппаратуру абстрактным понятиям офицерской чести, мы отправились на огни столовой, которые поманили нас как бы сами собой. Не столовая, так, буфет, или даже просто ларёк, обязательно с алкоголем - хоть что-нибудь должно было обеспечить нам достойное отхождение ко сну.

Столовая оказалась самой настоящей, советской - с огромными картинами, нарисованными прямо на стенах неизвестными ратных дел стеномазами. Подлодка всплывает в шторм, самолёт режет облака, пограничник с собакой стоят у полосатого столба с дощечкой "СССР". Поднять дух эти творения не могли - скорее, они отводили его в сторону, в безопасное укрытие, где можно было бы переждать вакуумный взрыв начальственных прорывов в космическую бесконечность милитаризованной империи долбоёбов.