Гадом Буду чеченские хроники гонзо

Я вспомнил, как впервые школьником смотрел в кино соловьёвскую "Ассу" - и на этой песне по юношеской щеке моей скатилась скупая слеза. Я думал - из-за песни. Оказалось - из-за того, что на этой канатной дороге я вскоре идиотски предложу тебе выходить за меня замуж - а ты, естественно, откажешься, потому что ненавидишь институт брака как таковой. Я, в общем, тоже. И ещё из-за того, оказывается, мне всплакнулось, что почувствовал в кадре ялтинский дом, где мы будем вдвоём с тобой рожать нашего сынишку, без всяких вампиров-врачей, а только с добрейшей молодой и энергичной повитухой-самоучкой.

Но это всё гораздо позже. А когда мы впервые с тобой курили - я ещё не знал, сколько у нас через какое-то время будет детей.

И вот их двое, ночь, они спят дома, под присмотром твоих предков. А мы с тобой сидим на парапете набережной и пьём самую мудацкую в мире химическую ром-колу, и мой мудацкий рациональный мозг бубнит что-то про нашу любовь, как одно целое, как уравновешенность между твоей внешней свободой и моей внутренней, твоей внутренней и моей внешней. И что наша вечная ругань это танец и смертельная война, и что у женщины внутри сидит мужчина, а у мужчины женщина, и надо их освободить, освободить немедля, чтобы они тоже начали совокупляться и воевать до смерти.

Ты, молча, всегда всем своим видом показываешь, что они уже это делают, у всех. Просто не все это видят - а практически никто. Но такие как мы - видят. Из-за чего всё хорошее, к тупости боли менее терпимое, среди животных и происходит. А я так не думаю - я всё ещё наблюдаю вокруг замшелые колпаки навязанных страданий всех существ. Почти никто не замечает, как он просто и ежедневно душит себя и окружающих - хочется срочно дать им всем нехуёвых подзатыльников, а себе просто взять и вырезать половину мозга, хотя бы на некоторое время. И песенка в моей голове хотя и несильно, но очень чётко играет - пока я пытаюсь там же пересчитать по твоим невидимым пальцам, сколько раз в жизни ты сказала мне, что у меня красивые глаза. Получается всего лишь три или четыре раза - дикое количество. А больше ничего такого ты мне вообще и не говорила.

Ты вообще молчаливая, моя любовь, но зато я болтун - находка для шпионов всех мастей. Просто однажды меня торкнуло, что буквы - это ключи от будущего, и что если я научусь управлять словами, то будущее будет за мной. Это круче спорта и политики - искусство принадлежит богеме, как утверждает Берс. Но ты объяснила без слов, что я всего-навсего топчусь на одном и том же месте, словно придурок, в том числе и в своей дебильной так называемой литературе, которая вообще на хуй никому не нужна, и это уже крайний случай будет, если что-то вообще таковым окажется.

Этого я, честное слово, не понимаю - тем более в собственной же интерпретации.

Но и все мужики, по-твоему, такие же, как я - не такие как должно быть. Так что я, может, ещё и ничего. Как-нибудь выкручусь и займу социальную нишу, в конце концов - я ведь не окончательный мудак и неудачник, не автор "Моби Дика", и на таможне не работаю, хотя тоже честно служу улучшению общественной этики. В принципе всё при мне - кроме высшего образования. Но тут и тебе особо нечем похвастать. Мы, верно, как всегда, очень разные люди - ты типа человек ренессанса и матриархальной революции в умах, я же просто изгнанный из племени троглодитов бездельник-диссидент, по пьяни надсмехавшийся над шаманом и самим понятием семьи, выбив тем самым из-под себя самого всяческую опору в массовом сознании.

К счастью всех шутов, на такого юморного камикадзе, как я, может всерьёз обидеться только всячески слабый, нехаризматический, нелигитимный по-крупному тиранишко наших дней. Рудиментарная обезьянья власть которого рождается в разнообразных простых кабаках - во время шовинистического мужского просмотра телепередач о насилии в быту, шоу-бизнесе, и о всяческих выборах. А также из военных телерепортажей - оттуда, где выбор был сделан неправильно, из-за чего насилие перешло там все мыслимые границы. Думать тут особо нечего, иначе придётся становиться каким-нибудь реальным придурком, вроде Ленина с Гитлером, не говоря уж о Пол Поте - а кому это понравится, тем более внутренне? В таком беспонтовом случае обычно просто надо на время уползти от всего - при любой возможности и куда подальше. А лучше так вообще инсталлироваться на другой уровень сознания - раз, и готово.

Пол Пот, кстати, примерно так и сделал, причём сразу со всем своим народом. Только полностью наоборот, как его и научили всякие экзистенциалисты в парижских кафе середины прошлого века. Не научили думать в правильную сторону - да и кому охота? Разве что нынешнему королю этой только что вставшей на ноги - после гражданской резни, где погибла чуть не половина населения примерно размером с одну Москву - маленькой хинаянской Камбоджи. Король раз в год снимает в джунглях игровое кино без правил, причём не хуже Зюзеля, и тоже практически без денег. И после монтажа и озвучания выставляет на международные кинофестивали, где эти фильмы любят белые искусствоведы за их достойный взгляд на ужасающие вещи. Но самому королю уезжать из страны запрещено тамошней конституцией - так что в Канны и Локарно с жестяными коробками ездит камбоджийский министр иностранных дел.

А ты, любимая, в первый же день нашего с тобой знакомства, ударилась головой о дверцу такси, в котором мы неслись бухать в "гадюшник". Я мечтал похвалиться твоей неземной красотой перед своими боевыми товарищами. В результате удара у тебя на левой брови получился точно такой же сантиметровый шрам, как и у меня - я упал с дивана и ударился об угол стола тем же местом в возрасте трёх лет.

Но я и без этого знака с первого взгляда почувствовал что мы всегда были вместе, и вот теперь снова начинаем эту игру в вечность, разув глаза и по полной врубив восприятие наипрекраснейшего.

Я тут же устроил тебя работать к себе на телевидение администратором. И так мы вместе жили, учились во ВГИКе - в основном пьянствовали с помощниками мастеров - изготовляли социально-политические ток-шоу для массовой аудитории придурков, курили план, бухали с друзьями виски и текилы, сочиняли неоконченные рассказы и киносценарии, и вообще жили так, что каждый из нас абсолютно не узнавал самого себя какой-нибудь полугодичной давности.

Летом мы какое-то время отдыхали в Ялте - множество твоих бывших одноклассников дилерствовали травой и галлюциногенными грибами. Деньги у нас были, и вообще это время и было моей настоящей молодостью, не замороченной ложными установками. Это была максимальная свобода, достигаемая сексом, наркотиками, твоим антисоциальным распиздяйством и моим творческим похуизмом.

А Пол Пот, кстати, не так уж особо давно и сдох, в своей тайной части тамошних муссоновых джунглей, окружённый головорезами-приживалами - сдох, как и другие такие же примитивные экзистенциалисты, не заинтересованные в развитии кино и других искусств. Таких важных для любого нормального в хорошем смысле человека, не натравливавшего вооружённую до зубов молодёжь на интеллигентных людей в очках, стариков и служителей традиционного культа. А вообще - да все хороши, что уж там говорить.

3.

В то свежее, июньское утро - за неделю где-то до пресловутого российского Дня Независимости - нашу, якобы, телевизионную съёмочную группу из трёх человек привезли легковым автотранспортом на подмосковное военное лётное поле. Прямо к какому-то грузовому самолёту цвета хаки, с четырьмя морально устаревшими пропеллерами на мощных крылах. Формы самолёта отдалённо напоминали беременную самку кита, к спине которой неразумные экологи-самозванцы привязали какую-то ерунду.

Солнце стояло в зените. Вокруг самолёта тусовались бойцы отряда "Ярило" в отечественной камуфляжной форме. На нас обратили внимание, когда Зюзель с Берсом достали из машины видеокамеры, штативы и прочие предметы, прямо говорящие бойцам о нашем на бренной земле тухлом и безоружном предназначении скромных хроникёров.

Я закурил сигарету, стоя на границе между взлётной полосой и зелёной травой, в которой стрекотали сотни кузнечиков. Потом постелил на землю свою военную куртку датской армии шестидесятых годов прошлого века, и присел на неё, чтобы лучше курилось.

Мне было хорошо видно, как Зюзель командует загрузкой наших технических причиндал в брюхо крылатой машины. Подчиненными у него были Берс и привёзший нас на машине зелёный боец, мгновенно попавший под гипнотизирующую харизму Зюзеля, пока мы ехали от ворот аэродрома Чкаловский до непосредственно самолёта. Меня Зюзель прогнал, чтобы я не путался под ногами и чего-нибудь не уронил - я ведь был с глубокого бодуна. Хотя и накурен каннабинолом по самые уши - но всё-таки, ранний июньский бодун требует к себе уважения. Хорошо, что я в машине ещё по дороге быстро выпил две железных банки ледяного датского пива - и ещё столько же намеревался выпить немедленно по взлёту. Дабы погасить перепады давления между небом, землёй и моим терзаемым похмельем не таким молодым уже телом эмоционального потребителя химических заменителей эмоциональных потребностей, сформированных ранним алкоголизмом и поздней наркоманией в этом теле между небом и землёй.

Так я курил свою сигарету и любовался самолётом со стороны - скоро я буду внутри, бухну, вспомню молодость, то время, когда летал последний раз военно-транспортной авиацией в горячие точки цивилизации.

Другие бойцы в это же время загружали в самолёт ящики с оружием - зелёные, с металлическими крепежами. Затем подъехал грузовик с эмблемой в виде белого грифона на борту, к нему стянулись бойцы и начали по цепочке передавать внутрь самолёта всякие картонные коробки, с виду гуманитарного назначения. Небось, мыло какое-нибудь - подумалось мне. Или печенье. Да тетрадки с конвертами. И обязательно, блядь, пачки свежих газет с советскими названиями. А где порнография? Где резиновые женские куклы всех расовых оттенков и тактильного спектра? Где достижения дигитальной культуры - новейшие фильмы и рок-оперы? Чем мы там все будем встречать День Независимости? Я уже не говорю об алкоголе и наркотиках.

На этой мысли какой-то ответственный боец проволок мимо меня в самолёт гигантскую бутыль с прозрачной жидкостью, распространяющей запах медицинского спирта. Боец поймал мой взгляд и улыбнулся, как в кинокомедии времён сталинизма.

Очень хорошо - думал я - что взял с собой стакан доброй анаши, хотя и не шишек-убийц, к сожалению. А также четыре порции галлюциногенных грибов. И одну, надеюсь, крутую голландскую марку ЛСД на шестьсот единиц. Короче, я был уверен, что мне будет, что вспомнить, когда всё это гадство закончится. Приближение Чечни - до взлёта, как я услышал, оставались считанные полчаса - будило в уставшем сердце немотивированную агрессию.

Чтобы отвлечься, я поразмыслил, что наконец-то совершаю то, о чём беспрерывно мечтал с 1996-го года, когда съел первое своё ЛСД - мечтал съесть его там, где меня колбасило ещё до и без всякого ЛСД. То бишь - в Чечне 1995-го. Причём и не меньше колбасило, и гораздо неуправляемей, по дико развивающейся юности - и только с анестезией из палёной ингушской водки, без всяких галлюциногенов. А теперь я такой отморозок, должно быть, что куда уже без галлюциногенов. Куда уже без них?

Ко мне подошёл Зюзель и сказал:

- Слушай, Архип. Такое дело. Я уже прямо в самолёте попрошу тебя составить список вопросов командиру отряда. Для первого интервью. Чтоб замполит расслабился - мол, без всяких там арт-хаусов. Не заподозрил какой чтоб измены сознанию. Я ему тем более уже сказал, что ты там был раньше, в прошлую войну, встречался с Дудаевым. Потом только подумал - а хорошо это, вообще?

Я пожал плечами.

- Это вообще по хую, по крайней мере, мне. Мы же неаккредитованные? Нелегальные? Значит, никто не знает, что я в чёрных списках Кремля.

- В чёрных? - удивился Зюзель.

- Я член "Международной Амнистии"... - я пожал плечами второй раз, - Британская разведка там, понимаешь, окопалась, в середине прошлого века. У меня так случайно вышло, на волне критики европейской парламентской ассамблеи. С ЦРУ тоже были контакты - но что-то там у них со мной не срослось. У меня ведь у папы третья степень секретности. Да ты и сам всё знаешь - телек смотришь. Так что в Чечню мне легально хода нету. Потому и спасибо, что пригласил.

Мы помолчали. Зюзель закурил. Невдалеке у самолёта стоял Берс и травил байки солдатам - нам было не особо слышно.

- Ну, хорошо, хоть член, а не ещё что-нибудь, - строго сказал мне Зюзель, - Короче, не пизди и не отлынивай, составляй вопросы командиру. Твои прошлые журналистские заслуги не в счёт, хотя опыт должен пригодиться. Мы кино снимать будем, не бухай и Берса не спаивай. Это тебе не статейки бакланить. Будешь в нерабочее время из себя Джонни Деппа строить. И с Берсом я работу тоже ещё проведу. Кстати, получи командировочные...

Тут Зюзель достал из кармана пять сотенных долларовых бумажек и отдал их мне. На это, понятно, уже нечего было ему ответить - за гранью цинизма я теряю нить рассуждений, а Зюзель с Берсом там только и начинают обретать своё, на хрен, режиссёрское видение. Так было всегда, и будет и на этот раз. Хотя из нас троих только Зюзель служил в армии - да и то я не был в этом уверен, намереваясь спросить его об этом попозже. За десять лет нашего творческого сотрудничества раньше вопрос об этом не возникал. Берс и Зюзель вообще впервые ехали снимать что-то на войну - я же не ездил туда уже больше десяти лет, завязав после прошлой чеченской. Не ездил, переключившись на простую человеческую жизнь, любовь, семью, анашу, кинематограф, литературу и психоделики. И вот теперь, вдруг, неожиданно, я возвращался в Чечню своей юности - вместе с моими друзьями из мира богемного искусства.

- Составлю я вопросы твоему командиру, да ясный перец... - деловито пообещал я Зюзелю, чтобы через тридцать секунд наглухо об этом забыть.

- Не моему, а командиру отряда "Ярило" специального назначения внутренних войск министерства внутренних дел российской федерации, - поправил меня режиссёр.

- Ага.

Я подумал, что неплохо было бы раскуриться ганджи. В самолёте-то не особо удастся, небось - разве что в туалете. Но там ведь задувает прямо из атмосферы. Помню, летел я как-то подобным железным гробом в Ингушетию, когда случилась их межэтническая резня с осетинами, за Пригородный район Владикавказа - сталинское наследие. После эксгумаций мы с коллегами бухали тамошние алкогольные пойла и покупали тамошний каннабис стаканами прямо на легальном рынке в Назрани. Был всего-навсего 1992-й год, журналистов ещё не воровали и головы им не резали. Размах будущей Чечни ясно предвидели разве что местные аксакалы, да муэдзин с минарета, будивший меня ещё пьяным каждое утро в ингушском селе Экажево. Это где недавно Басаева на кусочки разнесло - по телеку так сказали. Да, может в Чечне какие-нибудь люди и употребляют анашу, и даже много, и хорошей - но никакой растой тут не пахло, не пахнет и не скоро ещё до этих мест снизойдёт благодать товарища Джа.

Я отошёл слегка поодаль от самолёта, покурил - благо некий запас анашовых папирос был изготовлен мной ещё дома, в ночь накануне сегодняшнего отъезда - а после стоял и слушал, как Зюзель втирает Берсу концепцию своего будущего киношного шедевра. Несколько бойцов спецназа, прислушиваясь, даже начали отлынивать от погрузочных работ - которые, впрочем, и так уже лениво завершались сами собой.

- Что значит "Внутренняя Ичкерия"? - спрашивал Зюзель сам себе, и тут же сам себе отвечал, причём я слышал в его словах вечные собственные мегатренды, и как всегда этому не удивлялся, - "Внутренняя Ичкерия" это пространство мифа, заданного в архетипе. Я как бы только выбираю форму, а содержание вливается в неё само собой. Что нас интересует в русском воине? Его арийские корни? Невроз второй мировой, переросший в психоз вероломного нападения, проявившийся через поколение социальной паранойей? Нет! Раковая опухоль от нервов одного человека, а Чечня от глобальных нервов. Короче, сверхчеловеческих, типа того. Всё. Ну, это уже на монтаже - ритм, всё такое...

"Что ж... Похоже, "Внутренняя Ичкерия" уже заговорила сама за себя. О чём? Что нас интересует в русском воине? - попытался смекнуть я по итогам услышанного, - Пуля-дура, штык-идиот, грудь в кустах или голова в кустах, мой сурок в бурьяне неживой лежит..."

- Трудно искать чёрную кошку, в тёмной комнате, - задумчиво сказал Берс, - Особенно если её там негр...

Спецназовцы, слушавшие Зюзеля с Берсом, засмеялись и рассекретили им своё внимание.

- С телека, что ль, а, братва? - спросил тот, что был побольше ростом, в тельняшке-безрукавке и залихватски заломленном краповом берете на голове. Второй был полуголый и без берета.

Зюзель быстро достал бутылку вина типа крымский портвейн и так же быстро приготовил её к употреблению - открыл и движением фокусника извлёк откуда-то пластиковые стаканчики.

- Я тебе вот чего скажу, - сказал Зюзелю один из спецназовцев, - Ты режиссёр? То есть самый главный. У молодёжи что в голове? Правильно. Пузырьки от "Кока-колы". Реклама. Наш доктор, Старина Хэм, между прочим, с Баркашовым в Белом Доме сидел, в октябре 93-го. У него и спирт есть, и дозняк антишоковый, но он с этим строго. Нет - мы все с этим строго. Воюем, короче, помаленьку. С чехами, ебёныть!

Казалось, спецназовец неожиданно и приятно открывал в себе новый стиль разговорной речи - так мы все на него подействовали.

"Старина Хэм, небось, такой же литературоцентричный отморозок, как и мой друг кардиохирург Виталий... - подумалось мне, - Только с автоматом. Настоящий Старина Хэм тоже хорош - спас человека на войне, геройски поступил, а после бухал, сочинял книжки, приобрёл мировую известность, но всё равно бухал не переставая, а потом взял, да и застрелился на не такой уж и старости лет. Загадка психики? Главное - почему доктора то эдак обозвали - Старина Хэм? К такому доктору ещё подумаешь - идти или не идти. Хотя на войне обычно доктор сам приходить должен, без приглашения, так, кажется, заведено на войне..."

- Война дело неприятное, но полезное... - сказал другой спецназовец.

- А куда деваться? Кто-то ведь должен удержать южные рубежи от исламской угрозы? - недвусмысленно высказался и я, выпивая.

- Архип, прекращай, какой ещё угрозы... - пробурчал Зюзель.

- Предсказанной ещё в пятом веке до нашей эры, - заметил Берс.

- Ага. Предсказанной. "Международной Амнистией"... - хмыкнул Зюзель.

Дальше вино пили быстро, не чокаясь, по-военному. Кто-то у самолёта замахал руками, призывая нас на посадку внутрь железного брюха. Мы докурили и направились в неизвестность. Когда я поднял свою куртку с земли и побрёл замыкающим - кузнечики на какое-то время прекратили, а потом снова застрекотали свой генетический штрих-код из-под таких вот хрупких, как я себе представил, зелёных коленок наизнанку. Откуда-то из четвёртого измерения ими управлял хтонический бог Гефест, шеф всемирного профсоюза кузнецов, кующих клинки свободы и насилия. На эти странные ассоциации меня натолкнул вспомнившийся вдруг факт из антропософии - мол, древние обряды инициаций для кузнечных дел мастеров повсеместно включали в себя пытки с выворачиванием коленок. Не так всё просто, господа, в этих проклятых вопросах языкознания.

Когда я занимал своё место в одном из откидных кресел, предназначенных для десантуры - какой-то невидимый мудак столкнул мне на голову ящик со сгущёнкой. Не специально, упырь, я надеюсь, он это сделал - после такого в Чечне ему может статься и не сдобровать. Я ведь еду туда с миром. Я посланник мира. Кто больше, чем я, сможет там думать о мире - с утра и до вечера? А тут сразу - ящиком по голове.

Но я не отключился - я только грязно выругался и долго думал, промакивая кровь на затылке носовым платком запасливого Берса. Думал, отчего моя голова всегда первой принимает удар на себя? Что это, на хуй, за такая дурацкая тайная доктрина?

- Прилетели инопланетяне, - рассказывал тем временем Берс окружившим нас поддатым молчаливым бойцам, - Почему-то на нашу планету. Но прилетели как бы из физически другого измерения, одним лишь сознанием, и попали в сознания детей из детского сада. Итак, среди детей детского сада в одну ночь происходят изменения. Шестеро из них становятся инопланетными существами внутренне, внешне оставаясь пятилетними детьми разных полов. Инопланетяне быстро идентифицируют друг друга. Подмигивают друг другу чуть не из колясок, решают сложные дифференциальные уравнения, шокируют комиссию министерства народного образования. Но им просто надо теперь найти какое-то место, или звездолёт, это неважно, или переворот правительственный совершить. Это не имеет значения. Представляю сцену - за детьми гонится полиция, они достают оружие и жестоко убивают полицейских. Потом их ждёт летающая тарелка. Одну воспитательницу они уже взяли в заложники - поэтому могут вступить с правительством в переговоры. А правительство, конечно, коррумпировано. Поэтому они их всячески подставляют. На этом и построена интрига - кроме того, что они выглядят, как дети. До конца неясно, сумеют ли эти дети совместно с нормальными людьми одолеть правительство и завоевать расположение более развитых инопланетян?

Берс оглядел бойцов. Они слушали его рассказ внимательно, не отвлекаясь на игру в карты и прочие развлечения. Берс умел так говорить и размахивать руками, что извлекал эффект присутствия из ничего - как умеют это делать некоторые сильные духом авторы при помощи лишь рядов букв на бесконечной белой плоскости.

Про кино Берса и Зюзеля и говорить не стоит. В нём всегда бьёт истинный пульс жизни, как таковой, что в их ранних произведениях, что в поздних.

- Берс, - сказал я, наливая себе водки в любезно предложенный кем-то пластиковый стаканчик, - А помнишь, ты рассказывал про Тристана и Изольду? Как в королевстве короля Артура однажды утром появился на многих деревьях странный мох, который оказался растительным галлюциногеном, Тристан его наелся, и вся интрига с Изольдой произошла в его одиночном сознании?

Берс наморщил лоб, тоже налил себе водки и подтвердил:

- Ну да. Через месяц Изольда нашла своего возлюбленного в сточной канаве, он бредил под этим мхом, и Артур решил отослать его на войну с пиктами.

- Отличная была история! - сказал я и выпил в одиночку. Все по очереди сделали то же самое.

- Ну, - подтвердил Берс, - Но я сейчас другую историю уже почти записал. Про калмыка-буддиста, который сначала служит в войсках НКВД, потом в спецохране гитлеровского бункера, а потом во французском легионе. И служит везде хорошо. И всех без разбору, кто умрёт, в том числе животных, переправляет в Чистую страну Будды Безграничного Света. Ещё мне на днях книжка попалась - "Секс в Третьем Рейхе". Историческое исследование, без фуфла. Так я на её базе ещё одну линию туда сейчас наворачиваю. Будет мой калмык ещё и крутым практиком тантрического секса. Или это уже чересчур? Перебор? Ты как думаешь? Ты же классик киберпанка?

- Стоп. Это сценарий, который "Измена похожа на верность"? - спросил я.

- Ну да. Я уже, что ль, тебе рассказывал?

- Ага.

- Ну и х-х-хорошо... - он выпил.

Мне налили водки откуда-то с левого фланга. Там происходило оживление - возможно, ожидалось пробуждение давно заранее нажравшегося в жопито начфина. Берс как-то незаметно быстро задремал, слегка посапывая. За иллюминаторами самолёта уже привычно гудели двигатели с винтами.

Сидящий рядом со мной замполит Акула погрузился в какие-то раздумья. Это был серьёзный взрослый мужчина, напоминающий малороссийского хохла.

- А кто у вас в отряде самые герои? - спросил я его.

- Герои все там, на месте, третий месяц уж пошёл, - ответил он серьёзно, - В Ханкале. Командир наш, его замы, разведчики, командиры групп, водители техники... А мы кто? Штабные крысы да обслуживающий персонал. У нас всё строго - срочники на операции не выходят. Одни контрактники. Я тоже ведь контрактник. А срочники готовят нам еду и стирают одежду. Быт налажен. На рынок ездим на бээмпэхах, на бэтэрах, за шашлычками там, помидорками, зелень-мелень, травка-хуявка, в смысле для приправы. Ездим повсюду - хошь в Ведено, хошь в Шали, хошь в Гудермес, хошь в Аргун! В Грозный последнее время не особо, там без нас всё схвачено...

- Схвачено? Так-так... А что входит в ваши боевые задачи?

- Задачи? В основном мы охраняем начальство. Так называемого товарища Горбунца...

Он вздохнул и, мне показалось, беззвучно матюкнулся.

- Ну и что этот Горбунец? - спросил я, - Легко его охранять?

Акула посмотрел на меня как на сына полка.

- Эх, Архип. Ты ведь Архип?

- Ну. Легко его охранять?

- Горбунца? Легко, не легко... Да нам сравнить-то особо не с кем. Мы его, почитай, с самого миллениума охраняем. И замов его. Иногда ездим на показательные зачистки. Но большей частью в лагере торчим. Или в горах, выездной штаб какой-нибудь охраняем. Генерала всех армий Ивана Петровича Горбунца. Позывные - Свинья. Шутка, это кличка. Ещё одна - гауляйтор Чебоксар. А вы сами то в первый раз туда летите, я всё стесняюсь спросить?

- Парни, режиссёр, оператор, они в первый, - я чувствовал, что хмель начисто отбил мне всю маскировочную политкорректность, - А я лично драматург и непосредственный свидетель первого штурма города Грозного, зимой, на девяносто пятый год. Когда сотни ваших коллег валялись мёртвыми, их трупы поедали голодные ничейные собаки, а генерал Горбунец сидел где-нибудь в кабинете, в советском Пентагоне, на Арбатской площади, с вискарём, будто солдат удачи какой, и раздумывал, куда бы отправиться отдыхать на Новый год. То ли в Тайланд, на Пукет, то ли в Египет, в Шарм-Эль-Шейх, куда попроще? Не в Турцию ж? Наел себе пузо на крови вдов и сирот, как говорится в одной известной пьесе. И на хуя, спрашивается, вы его охраняете? Пусть сам справляется. Ишь ты, ёб ты, переход Суворова...

- Ом мани пеме хунг! - сказал свою классическую тибетскую мантру как бы проснувшийся вдруг Берс, успокаивая атмосферу враждебности, порождённую мной и мрачно молча бухающим водку Зюзелем.

Тут внимание замполита Акулы отвлёк поднявшийся на ноги и сильно шатающийся начфин. Выражением своего лица он давал понять, что старается припомнить некую важную бухгалтерскую отчётность.

- Пистолет не потерял? - замполит приобнял начфина за плечи и посадил рядом с собой на откидную скамейку. После чего налил водки себе, начфину, Берсу, Зюзелю и мне.

- Мы его бережём, - сказал ласково замполит, - Он у нас хороший. Вася, как ты там говорил? Про спутник? Давай за это выпьем.

- А-а-а...- начфин сделал серьёзное лицо диктора советского телевидения, и таким же голосом медленно и торжественно произнёс:

- И над заранее рассчитанным районом... акватории Атлантического океана... по команде с Земли... прекратил своё существование!!!

Все, кроме начфина, засмеялись и выпили.

- Вот все бы так раскрывались в отряде, - сказал мрачный Зюзель, - И фильм бы мы тогда запросто замастырили. В сорок восемь часов.

- Из жизни разведчика? - спросил Акула.

Все ещё посмеялись и снова выпили, потом кое-кого опять потянуло в сон. Так мы летели, и ничего особенного не происходило. Периодически я поглядывал в иллюминатор, рассматривал прикольные завихрения облаков, да и вообще любые радующие глаз будни природы. Птицей тут себя почувствовать было проблематично - рядом постоянно кто-то смеялся или матерился. То играл магнитофон с песнями Егора Летова, то разливалась по дозам водка. И вообще стояло невротичное настроение, перекрываемое явственно натужным драйвом участников сего перемещения в надземном пространстве.

"Наверное, это потому, что кто-то из присутствующих скоро должен умереть..." - пришла ко мне ничем необоснованная дурная мысль.

- Смерть можно чётко предсказать за полгода, не раньше, - услышал я тут же голос Берса, - И попытаться предотвратить не позже, чем за девять дней. Хотя это уже жёсткая концепция. Всё может делаться и моментально.

- Да я удавлю любого... - сказал начфин и начал доставать из кармана пистолет, но руки его не слушались.

- Тихо, тихо, тихо... Ты это что? - спросил его Акула.

- Да я просто показать... - и начфин достал из кармана маленькую красную книжечку, - О! Памятка православного воина. Мы будем расстреливать духов, а вы будете им зачитывать.

- Не кощунствуй, - сказал замполит, - Ты нас всех компрометируешь. Кого ты собрался расстреливать в Моздоке? Я вообще не понимаю, зачем ты каждый раз вылетаешь из Москвы, а на чеченскую землю твоя нога так и не ступала?

- Да?! А ты зачем каждый раз в Москву прилетаешь?! Ты же не москвич?