Гадом Буду чеченские хроники гонзо

Был, да и есть, такой импортный доктор Гроф, по методу которого я однажды практиковал на Новом Арбате, в конце восьмидесятых прошлого века. Бывший советский чешский доктор, после запрещения в Чехословакии опытов с ЛСД эмигрировавший из Европы в Америку, а после запрещения и там своих экспериментов с тем же самым - по лечению алкоголиков и травмированных Вьетнамом военных приёмами лизергиновой кислоты под строгим врачебным надзором в специально оборудованных местах - доктор Гроф перешёл на какие-то шаманские техники, названные им голотропным дыханием, интенсивно, лёжа, под техно-музычку. И потом разбор полётов, если вставило. А вставляло.

Это дыхание я раз семь и практикнул - под надзором медиков, как мне мерещилось в депрессии, с Лубянки, но после оказавшихся простыми научными евреями, эмигрировавшими затем в Израиль и открывшими там свою клинику лечения антиарабских неврозов. Были у меня и видения под этим голотропным задыхательством, но ничего такого - другие пациенты на разборах рассказывали в десять раз интересней, мне стало даже обидно за свою творческую натуру. Это был как раз период моего активного стихоплётства, семнадцать лет. В своих видениях я один раз был Цезарем в Риме, и тупо смотрел, как меня приветствуют идущие на смерть придурки гладиаторы. "Архип! - кричали они по-русски, - Идущие на смерть приветствуют тебя!" Ну, и ревели же они, бычары! Помню мысль - я их не уважаю, это пушечное мясо, готовы резать друг другу глотки не из-за чего, хорошо хоть я один среди этих баранов есть такой. Такой вот скромный обычный Цезарь.

А потом какой-то мудило довольно сильно тюкает меня в спину какой-то болезненной, явно железной и острой, херовиной. И я, как бы умирая, ничего больше не произношу, а только слышу с арены звуки гладиаторской пизделки. И думаю: "Ну что за мудак?!!" И как бы умираю - а на самом деле просыпаюсь, на отходняках от избытка кислорода в мозгу. Арбатский кислород - он тот ещё, так надышишься им, бывало.

В общем, я тогда стал на какое-то время нормальным - проколол себе ухо и вставил в него большую английскую булавку, побрился налысо и наклепал на кожаную куртку много заклёпок. Целый год у меня была нео-панк-группа "Обрубок Челубея", в которой мы с друзьями пели матерные песни собственного сочинения, и всё время пили по Сокольническим дворам и подъездам самогон, выгнанный из дешёвых конфет.

Наше песенное творчество сигнализировало о скором завершении нефтяного периода на планете спящих кретинов, с их сверхзвуковыми самолётами и подводными гробами с ядерными реакторами и боеголовками, созданными другими кретинами-биороботами из, опять же, ВПК.

Но меня лично преследовал контроль изнутри микросхем, предсказанных древнесанскритской телегой "Вишья-Пурана", что ли, которая обещала неминуемое мстительное возвышение офицеров-кшатриев над идеологами-брахманами, когда последние слишком жиреют в своих набитых златом башнях, высоко довлеющих над психикой обывателя. Эту телегу моё сознание поступательно воплощало от первого путча до нынешней Чечни. В которой я в сей момент пребывал. Пребываю. Скоро День Независимости. Вспоминаю, как пребывал - и вот я там. А сейчас вообще нигде. И что было - то быльём поросло, и мой сурок в бурьяне неживой лежит.

Хрен с ним, с сурком. В нынешнем раскладе Путин представлялся мне как бы шпионом кшатриев среди брахманов, призванным сохранять равновесие до созревания критической массы. Сурок охранял Штирлица из-под земли - так ведь, кажется, гласит народная легенда. За это его и убили и скинули в бурьян, как Чаушеску. Да ещё и с супругой, сволочи - но наш сурок был профессионально холост. Не успел обзавестись - потому что не надо было подзаводиться не на тех. Вот и убили.

Далее - общий переворот в сознании людишек, расцвет информационно-идентифицирующих устройств, мобилизация всех существ в едином порыве дуального мира, мечтающего об очистительном апокалипсисе. И чтобы офицеры КГБ обязательно подскакивали ко всем либо верхом на огненных конях либо на носилках, влекомых трансгенными мутантами-зомби.

В завтрашней битве шизофреников смогут выжить только сегодняшние параноики - так говорят в далёком Вашингтоне. И ничего при этом не делают, будто совсем страх потеряли - или обманывают всех нас, глупых обезьян и мудачьё?

Но моя личная паранойя - это вообще нечто из ряда вон выходящее. Любимая женщина меня подлечила, как умирающий косяк - и теперь я могу зажигать ещё довольно долго, судя по ощущениям. А было это так - в тот год мы с тобой, моя любимая, жили на улице Нагорной, где-то с февраля по май. И вдруг - нет, не вдруг - в мае жёстко расстались и оба свалили с этой ставшей нам ненавистной квартиры. Два месяца я не видел тебя, был в паранойе, глушил себя алкоголем и наркотиками, ложился в психушку и ни на мгновение не отвлекался от самоанализа. Какой невроз поразил психозом моё сердце? Какой демон в нём жил и живёт, то спит, то просыпается? Почему я хочу уничтожить всё самое светлое и хорошее, что есть на земле?

На тот момент мы с тобой, моя любовь, были вместе всего лишь полтора года. Мои изыскания в твоём греческом комплексе Психеи начались с того самого дня, как мы влюбились друг в друга с первого взгляда - "мы" это так решил я - и стали вести совместную партнёрскую жизнь. В начале нашей связи я рванул ко всем богам и демонам - меня попёрло развивать свой дар покорителя мира. Чтобы бросить этот мир к твоим ногам. Нужно тебе это или нет - меня не трогало ни внутри не снаружи. В общем, я думал только о себе. И забухивал, бил кулаками об стену, не зная, что сказать.

С оставленной без отца совсем моей тогда маленькой дочкой и бывшей женой я виделся редко, так что мы с тобой были полностью предоставлены сами себе. Вместе работали на телевидении, вместе ходили по кабакам, вместе ездили в Ялту, жили у твоих родителей, где опять же вместе ходили по кабакам и дискотекам. И постоянно курили. Каннабис был надёжным защитником нашей связи - сглаживал углы, позволял изящней танцевать в нашем грубом пространстве глупой страсти, умница.

Как долго один человек может абсолютно зависеть от другого? Неизвестно. Человек в своём сердце меняется так же часто, как и на клеточном уровне, остаются только стойкие общие привычки - основа любой кармической связи. Вроде секса, наркотиков, создания книг, кинофильмов и картин - а также совместного воспитания детей. А чего их воспитывать - они и так веселей и круче нас, эти дети-индиго. Мы им по фиг.

А тем временем, тогда, в том феврале, ещё без детей - мой невроз Психеи развивался своим чередом, перерастая в психоз. Я всё больше зажимал и ограничивал тебя. Требовал от тебя отказаться от себя, вложив всё в меня - обещая взамен растворение нас обоих, целиком, со временем. Я клялся, что в этом случае, однажды, где-нибудь, когда-нибудь, в момент оргазма наша пара растворится в радуге - от нас останутся только волосы, ногти и моя серьга с черепушкой.

Итак, мы были вместе. Но не одним целым - мы же взрослые люди, хотя я слишком поздно об этом узнал. Я был здесь, ты была там - а для тебя это было наоборот. Это сводило меня с ума. В результате на Нагорной у меня и случился приступ белой горячки с последующим твоим мною подлым избиением.

Ты всегда была от меня слева - только потом я понял, что меня ведь так научили на собачьей площадке ДОСААФ, что животное должно быть слева. Сколько ты не тёрлась о мою правую ногу - оргазма не было. Бессознательное всегда слева - там ему круче. А нам страшнее - потому что справа мы вроде как защищённые. Также важно и воздействие магнитного поля планеты, а то ёбнешься и забудешь сам себя.

Как говорит Берс с буддистских высот, на абсолютном уровне пол и индивидуальность напрочь отсутствуют. Ну и хер с ними, не в этом дело. По мне, так абсолютный уровень без относительного - блеф, концепция, запарка для маломощных. На хуй был бы нужен абсолютный уровень, если бы - в каждый момент бесконечного рождения и смерти вселенной, вдоха и выдоха, мощной половой фрикции, будто в последний раз - не было бы кайфа его восприятия, обнажено светящегося на невменяемом мгновенно исчезающем контрасте типа: "Ага?!" Понимать тут просто нечего. Или типа: "Ага?! Да неужели?! Ни хуя себе... Пи-и-издец!!!"

В таком примерно ритме у нас всё и функционирует, без начала и конца. Всё остальное - это уж кто как договорится, по любому.

- Только ты точно знай, что я могу раствориться в любой момент... - сказала ты мне под нашим первым совместным ЛСД.

Но сказала как-то мимоходом. Я в тот момент был больше озабочен наблюдением твоего лица, менявшего формы, превращаясь в вереницы внеземных существ, козочек и других животных. Причём всех, почему-то, с рогами. Эти добрые бесенята и козочки - мне показалось, глуповатые, но как скоро я убедился, что все наши оценки так называемого внешнего относятся исключительно к нам самим, до наоборот - козочки и бесенята высшим образом смеялись, наслаиваясь друг на друга. Твоего обычного лица было не увидать. Вот я и не придал значения тем словам - подумал, что это что-то об имидже. Ну не кретин? Надо было уже тогда начинать становится человеком - не было бы и всех последующих рубцов на сердце, связанных с тобой. Но за счёт рубцов сердце-то расширилось - так что прости, уж, что принял тебя за анаболик...

Я считал себя твоим хозяином и считал в праве тебя дрессировать. Мисс "Ялту-95". Вот я говно. Недостоин даже гадом называться.

Древний китайский военный мыслитель Сунь-Цзы не раз говорил о том, что конфликт жизненно необходим для роста и развития человека и общества. Будучи руководителем, вы должны понимать и безоговорочно это принимать. Если вы не понимаете сути конфликта, то не должны командовать людьми, руководителем которых себя считаете.

Но меня любая херня ранила острее раскалённого ножа в трепетное сердце. Хотя не надо преувеличивать - никто не может знать, что такое раскалённый нож в сердце. Это высшее знание.

Конфликту предшествовал кризис. Я бросил обе своих телевизионные работы и скоро остался без гроша - за квартиру платить было нечем, а марихуана требовалась каждый день, так как я сочинял киносценарий, на который поставил всё. Его якобы ждали на "Мосфильме" некоторые широко известные пиздоболы. Я видел в своей голове только свой первый полный кинометр, после которого я уже конкретно начну швырять к твоим ногам весь мир.

А ты - вместо того, как я считал, чтобы меня поддерживать - затусовала с неизвестными мне девчонками и парнями, нашла какую-то мелкую рекламную работу, стала приходить домой всё позднее и позднее, и как-то вообще почти не пришла. Лучше бы не приходила пару недель. Хотя теперь уже неизвестно, что кому лучше или хуже. Ничто не слишком.

В ту ночь я ждал твоего звонка, вливая в себя водку с апельсиновым соком и выписывая кульминационную сцену убийства в убогом своём киносценарии. Анаша моя, предательница и падла, закончилась ещё позавчера.

И вот так вдруг мне резко сорвало башню - когда ты пришла среди ночи. Я тебя избил ладонями по щекам, от избытка чувств - а ты убежала в ночь и попала в милицию. Я бегал с ножом вокруг дома, потом вернулся домой и забылся злобным сном урода.

Проснулся я оттого, что в окно вошёл бес в телогрейке, кепке и с гаечным ключом. Присел рядом со мной на кровать и долго рассказывал мне, какое я чмо, и чего я вообще хочу, если я такая тварь. Говорил он очень добрым голосом и был похож на какого-то голливудского актёра.

Ко мне и раньше заходили через окна высоких этажей видимые существа, типа тех двух весёлых эсэсовцев на улице Докукина или колдунов в капюшонах на Пилюгина - но это всё было под грибами, не под водкой. Белку я до этого случая схватывал всего один раз, в десятом классе, на майские, от технического спирта - другого в тот раннеперестроечный год у московских школьников не было.

Я ему не перечил, этому пришельцу из моего подсознания. Это был твой защитник - мужик, что вошёл в окно. Я включил на магнитофоне санскритскую мантру, отгоняющую смерть, и мы её вместе с удовольствием прослушали. Он уже ничего не говорил.

Под утро мой мамлеевский водопроводчик растворился, сказав напоследок:

- Мне не нужно, чтобы вы ко мне хорошо относились - я хочу, чтобы вы к себе хорошо относились. Этого мне достаточно...

Я ничего не мог сказать, только понуро кивнул и тут же забылся тяжёлым, но уже не таким злобным сном, выпив предварительно грамм сто водки, чтобы не помереть от спазма сосудов в жизненно важных центрах моего тщедушного тельца садиста.

А ты ушла. Я бы тоже так поступил. С концами. Никакой связи - где ты и что с тобой, я не знал. Меня два месяца точила изнутри чернуха и изнурительный пьяный целибат, целых два месяца - до того самого знаменитого московского урагана, когда повалило рекламные щиты, деревья, и убило нескольких людей.

После урагана я тебя нашёл и ты ко мне вернулась и - слава Земле и Небу - мы снова стали жить вместе. И я надеялся, что мы перевернули ту позорную страницу нашей дружбы и партнёрства. Но, как известно, мужчины по природе своей радостнее, и потому они забывают - а женщины мудрее, и они помнят всё и всегда. Хотя, может, это только внешне - а внутри всё как раз и наоборот? Может, ты всё уже и забыла - раз я оказался такой злопамятный?

13.

Пока мы обедали в столовой, военврач Старина Хэм рассказывал всем, как он попал в отряд - по рекомендации своего бывшего тестя, важного полковника из министерства по чрезвычайным ситуациям. И как ему нравится в Чечне искать свой характер и психотип. Что в переделках он был уже не раз, и раненых под пулями обрабатывал точно и в срок - хотя никого вокруг серьёзно покамест не ранило, не говоря уже о худшем. Была одна история с ранением Акулы в задницу осколком ручной гранаты - но она, по словам Хэма, достойна более подробного рассказа, за рюмкой какого-нибудь шнапса, и рассказу этому желательно звучать из зубатых уст самого Акулы.

Потом доктор ещё что-то процитировал по-французски, с выражением - я уловил лишь "ма женераль" - но переводить не стал. Потом мы отправились за второй порцией перловки с тушёнкой, что было в рамках здешних обычаев, хотя и касалось только офицеров.

Зато рядовые-срочники действительно занимались одной хозобслугой и потому на опасные задания не ездили. Вообще не покидали Ханкалу, забрасываемые и вывозимые туда тыщами, на вертолётах и грузовиках. Ещё им перепадали пинки за нерасторопность.

Подписать контракт и остаться в отряде можно было, по словам доктора, в любой момент - но чтобы ездить со всеми на боевые операции, надо было ещё не один месяц тренироваться, в промежутках продолжая выполнять хозяйственную работу, но уже в более высоком статусе, шлифуя боевое своё эго. Отцы-командиры внушали бойцам мысль, что, мол, ходить под чеченские да арабские пули, с оружием в руках, эту почётную обязанность, мол, надо ещё заслужить. Кто-то ведь должен остановить агрессивную доктрину - по-мужски, рискуя жизнью? Лучшие из лучших. Так всегда было - и с этим не поспоришь.

Доктриной этой было здесь пропитано всё - из-за каждого угла смотрело тебе в лицо психическое средневековье. То самое, за которое в далёком Амстердаме был сражён арабской пулей - смелый и талантливый дальний потомок известнейшего одноухого живописца, любителя семечек - кинорежиссёр Тео Ван Гог. Знать бы подробнее - что же это за доктрина такая, которая мучает женщин и жаждет убивать за не те слова и картинки? Уничтожающая древнейшие памятники цивилизации вроде гигантских каменных Будд в афганском местечке Бамиан. А современный Пакистан был буддийским королевством Уддияна, покуда туда не пришёл ислам. Такая религия. Впрочем, не одна она такая. Она, по крайней мере, честная. На то она и всемирная. Не прячется. Видно, что с ней и как. Особенно, когда они друг друга взрывают вместе с мечетями - то есть, ещё сами не разобрались. Шииты, сунниты - там у них спор произошёл по словам, чьи правильней - недальновидны и чуть что взрываются и других с собой взорвать норовят. Молодые они ещё, горячие - особенно когда американские негры мусульманятся. Каша в голове - пророк на пророке. Если б не рэп с крэком - давно б Америке кирдык. Упрощение, конечно. Белое воинство тоже умеет быть брутальным - да и ещё побрутальнее, чем думают некоторые, не читавшие настоящих книг.

Ну, да хрен с ними, с книгами - не в них дело. А вот оказаться в тени в этот жаркий полуденный зной, и вволю напиться чая с колотым сахаром, плотно набив пузо простой и сытной солдатской пайкой - что могло быть лучше? Прочие работники нашей съёмочной группы совершили тот же нехитрый ритуал, что и я - обожрались и разморились. Потом мы пошли в нашу палатку - а доктор ушёл к себе в машину "скорой помощи" с кирпичами вместо колёс, пообещав заглянуть вечером на гостеприимный огонёк.

- Будем вместе против Блаватского спорить? О смысле жизни и смерти, да и вообще... - сказал Старина Хэм лично мне, - А то я один не справляюсь что-то в последнее время... Логичный он стал какой-то, нечеловечески... После курсов академии генштаба, что ли? Нам, военврачам, этого не понять... И не принять...

Потом нас встретил Акула, и в двух словах рассказал, что командир для интервью будет готов минут через пять-десять.

- Кстати... На зачистку завтра поедем. На рассвете... Группу крови своей, я надеюсь, каждый знает? Ну, форму то вам мы подберём... Но мало ли что... - загадочно подмигнул Акула.

Я машинально кивнул.

- Я не помню свою группу крови... - задумался Зюзель, - То ли первая, то ли четвёртая...

- А я никогда и не знал, - сообщил Берс.

И мы всей ватагой снова пошли к командиру, в беседку при вагончике - всей гурьбой, так сказать, дубль второй. По дороге я назвал всё это про себя - путешествием от мира сего через не от мира сего к миру сему. И тут же обозвал себя демагогом и пафосным недоумком, страдающим к тому же речевым недержанием. Фактически признал себя Гитлером - хотя и без усов, воли к власти и сексуальных перверсий. Если бы лечащий врач Гитлера заменил ему амфетамины на каннабинол... Если бы Ницше курил гидропон - не сошёл бы он с ума, и вряд ли возглавил бы колонну дружно идущих на хуй недоумков.

Если бы Шопенгауэр на первой же лекции в ихнем бундесовом универе вышиб Гегелю его завиральные штудии из мозгов, вышиб чем угодно... И ещё много кого следовало бы поприжать... Но и всё равно ничего бы не случилось такого, что бы не случилось. Слишком многим по настоящему интересно то, что происходит - а все психи, вроде гитлеров и сталиных и наполеонов, так это просто зомби массовых ожиданий и опасений биомассы. Это прекрасно знал и чем-то сильно обидевший православных попов Лео Толстой, со своими вечно пленным солдатом Платоном Каратаевым и опиушницей Аней, так и не дожившей до изобретения кинематографа, хотя и встретившей прибытие поезда.

Ну, а командир отряда спецназа внутренних войск "Ярило" был ярким представителем иного мира - относительно, по крайней мере, нашей съёмочной группы. Может быть, это он будет нашим проводником - а может быть, это мы будем его проводниками в то самое не от мира сего. Волшебный мир искусства тут всех нахлобучит. Есть же у них такое поверье - кого фотографируют или снимают, тот долго не проживёт. Но верят в него немногие - каждый десятый, от силы. А остальные копят, копят, и вдруг раз - трах-та-ра-рах! - что-то случается, и у всех массовый психоз и повальное дезертирство. Выдирание фотографий из личных документов. Сжигание фотографий себя и своих любимых. Клятвы никогда и ни при каких обстоятельствах больше в жизни не фотографироваться и не сниматься на видео. Откуда я это знаю? Да я лично это переживал, причём не раз и не два. Да в каждом реабилитационном центре...

- Солнце уйдёт, пока все будут шариться! - выругался Зюзель.

Иными словами, всем пора было уже придти в себя и начать работать.

Это уже они снова установили свои треножники и камеры, а я расселся за столиком в командирской беседке - рядом с двухметровым офицером с добрым лицом приколиста панславянского типа. Я сразу идентифицировал его, как поручика Блаватского - и не ошибся. Перед ним стояла тарелочка с варёными яйцами и миска с редиской, огурцами, помидорами, зелёным луком и листьями салата.

- Здрав будите, други! - поприветствовал нас Блаватский, подняв правую руку в индейском жесте приветствия, - Угощайтесь, витамины. Взрослым и детям.

Мы пожали друг другу руки. Я угостился редиской, Зюзель огурцом, Берс тоже взял себе каких-то даров природы. Из командирского домика вышел замполит.

- Командир решил автомат не брать, - сказал Акула, - Считает, что это нелогично. Мы на территории военной базы. Нам ничто не угрожает.

- Без разницы... - махнул рукой Зюзель.

- Интервью снимаете? - спросил Блаватский, - Имейте в виду, Платоныч у нас непробиваемый позитивист-формалист. Так что спрашивайте его прямо в лоб.

- Предупреждаю, с ним разговаривать бесполезно, - сказал Акула, кивая на Блаватского, - Сатану переспорит и обратно в ад отправит.

- Сатана есть сомнение духа в себе самом, - сказал Блаватский, с хрустом откусывая огурец.

- Как будто ты сам в том году в Москве не прописался... - слегка обиженно сказал Акула, - А сатаны никакого нет. Ты сам мне это доказал. Забыл?

- Это у бойца спецназа нет сомнения духа в себе самом! - засмеялся Блаватский, - А у духа есть сомнения бойца спецназа в себе самом. Так и воюем. И кто из нас после этого сатана?

- Слушайте, - спросил я, вспомнив психологию Старика Хэма, - А вы тут не становитесь случайно каждый тем, чем он больше всего не хочет быть?

Задуматься над моими словами Акула и Блаватский не успели, потому что из домика вышел командир. В руках он держал автомат. Этого никто не ожидал.

Зюзель посадил командира на ту же ступеньку, что и в прошлый раз. Потом установил на него микрофон-петличку, и интервью началось.

Честно говоря, на второй минуте разговора я перестал отслеживать нити смыслов. Просто растворился в простых и честных рассуждениях командира. Из рассуждений я понял, что предмет их туманен, неясен, и настолько скрыт, что сами языковые структуры противятся дешифровке сих военных тайн.

Когда основан отряд, какие задачи выполнял, какие задачи выполняет, скольких представили к награде, из них посмертно, что запомнилось, что за характеристики превалируют в выучке бойца спецназа, как проходит его психологическая подготовка - и ни слова про деньги, бытовуху, социалку, военную чернуху, пленных, пытки, триппер, санитарку тётю Аду "три креста", коррупцию и пьянку с наркоманией. Ждать от него откровений в стиле окопной правды такому волку как я было бы недальновидно - в его голове и стиле самовыражения наличествовали специальные фильтры, как древние, так и новейшие. По этой части он был окопавшийся дока.

По линии "Внутренней Ичкерии" мне желательно было допросить этого формалиста Платоныча на тему снов и всяких бессознательных проявлений той внутренней неиссякаемой гиперответственности, благодаря умению справляться с которой он и занимал свой высокий пост центуриона, отвечая за некий животрепещущий паззл судеб человеческих, смысл существования коего паззла был как бы окутан плотной эзотерической дымовой завесой. Я сразу понял, почему правую руку командира называют поручиком Блаватским - это была оборотная сторона медали. Не запутаешься - хотя очень бы хотелось, тем более на войне. А уже не запутаешься - минус на минус.

- Вы можете себе представить, что приехали в Ичкерию как турист, вместе со своими внуками, чтобы на предоставленной специальной фирмой точной копией военного джипа наших сегодняшних времён посетить диараму Шали, сохранившиеся руины и зинданы времён боёв за Ведено и, само собой, город Грозный, с самым высоким в мире монументом людям всех национальностей, погибшим за... что? - задал я последний лобовой формалистский вопрос.

Командир задумывался, и в то же время давал Зюзелю время для удачного ракурса.

- Я каждый день думаю о смысле слова "долг"... - сказал командир, и похлопал автомат по загривку, - И каждый день прихожу к одному и тому же выводу. Делай что должен, и будь что будет. Это придумал не я. Этого вообще нельзя придумать, что кто-то где-то кого-то должен раз и навсегда остановить. Пусть даже ценой собственной жизни. Но так устроен этот мир. И пока я жив - я буду делать то, что должен.

- Стоп! - сказал Зюзель, и выключил "Конвас" - Снято!

- Уф... - вздохнул командир и вытер платком пот со лба, - Заебала жужжать эта ваша хуёвина!

Было понятно, что слегка раздражён он был не этим жужжанием, а своими излишними умственными усилиями.

- Да просто как-то слишком тихо тут у вас! - заявил на это позитивный Берс.

- Тихо? Вы ещё услышите ночью, САУ, - вмешался Акула, - Самоходная артиллерийская установка, ведущая тревожащий огонь. Залп каждые тридцать секунд. Они отсюда всего лишь в километре. Я первую неделю, как их туда поставили, вообще спать не мог. Земля трясётся.

- Поп на курице несётся... - усмехнулся Блаватский, чистя очередное неоплодотворённое варёное куриное яйцо, символ жизни, как Де Ниро в "Сердце Ангела" Алана Паркера.

Сколько раз я смотрел пинкфлойдовскую "Стену", снятую тем же гениальным Паркером? Пятьдесят? Сто? Сколько выпито и выкурено под неё - и столько же, когда недавно умер безумный алмаз Сид Баррет. Чечня - вам бы здесь побывать. Продюсеры наши ещё ведь и рок-оперу забабахают, про Чечню, типа "Баллада о талибе". Пел же писклявый Витас "Родина моя Беллорусия - песни партизан, звёзды да туман" на последний юбилей победы во второй мировой?

- И кого он тревожит, этот огонь? - спросил Берс, кажется, про тревожащий огонь от самоходных артиллерийских установок.

- Он тревожит духов, - ответил Акула, - Кого ж ещё? Ну, ещё животных в горах. Разведчик наш там почти всё время ползает, обнаруживает тайные тропы, наносит координаты. Наблюдает пару суток и засекает ночные передвижения. Наносит координаты на карту. Ну, вот они по ним и тревожат своим огнём...

Мы вернулись в палатку.

- Нормальное интервью получилось, - похвалил меня Зюзель, - Ладно. Парни, я пару часиков вздремну. Мне надо всё обдумать.... Хер поспишь в этом Моздоке - сплошное комарьё... А то нам ещё вечером предстоят долгие разговоры за знакомство... Я лично видел, как Акула посылал за выпивкой какого-то исполнительного парня.

- И доктор обещал зайти... - добавил я.

- Предстоит первая проверка связи, - подытожил Берс.

Зюзель плюхнулся на койку и через три минуты уже храпел.

Берс присел на стул и погрузился внутрь себя. А я решил почитать книгу, лежащую на койке поручика Блаватского. Книга была аккуратно обёрнута в газету "Красная звезда".

Это оказалась, как и обещал Акула, "Тайная доктрина" госпожи Блаватской, которую я не перечитывал лет эдак с восемнадцати. Я разыскал свою любимую главу - про офигенные цивилизации махоньких лемуров и атлантов, что были под три метра ростом, как бы ни скрывал эти окрыляющие тайны заговор мелкобуржуазных археологов. Шрифт книги был сверхмелким, как и положено любой тайной доктрине. Я углубился в чтение. Вскоре мои волосы встали дыбом, я закрыл книгу и понял, что нахожусь совсем не там, где мне диктует мыслительная привычка. Дальнейшего рациональный аппарат левого полушария мне расшифровывать не стал, а правое вообще замкнулось на себя, требуя хотя бы пятки каннабинола.

Берс курить отказался, так что я забил маленький косячок и отправился на воздух. Курил, и наблюдал тренировку бойцов.

Выглядела тренировка следующим образом. Боевая машина пехоты ездила туда сюда на пятачке в пятьсот квадратных метров. На броне сидели пятеро бойцов с автоматами, а на башенке примостился какой-то парень в тельняшке, провозглашающий наличие фугасных вспышек то справа, то слева. Машина тогда резко тормозила, а бойцы спрыгивали с неё и укрывались за бронёй, собираясь слаженно противостоять вероятному противнику.

Одному крепко сбитому невысокому пареньку его сосед в прыжке заехал прикладом по подбородку и, возможно, выбил зуб. Я со своего бруствера это заметил - ещё секундой назад не заметил бы, поскольку закуривал "пустышечку" - но всё-таки заметил. Это происшествие за собой ничего не повлекло - все продолжали спрыгивать. Паренёк периодически щупал рукой рот - может, проверял, шатается его ли зуб. И если его нет - может, шатается соседний от выбитого. А может, и всё у него было с зубами в порядке - так, слегка губу расквасил, о приклад товарища.

Потом, примерно через час, бойцам было приказано идти в баню - а Зюзель и Берс вышли из палатки и пошли снимать, как этот же парень в тельняшке - командир той группы, что училась спрыгивать с брони - отрабатывает на специально оборудованной площадке удары ногами и руками по обитому матрасами деревянному столбу.

Парня звали Гоги, он был московский грузин в третьем поколении. Ещё он у Зюзеля в кадре прикольно метал в специальный деревянный щит ножи, штыки и сапёрные лопатки. Зюзель, стрекоча "Конвасом", брал свои крупняки, а Берс со штативом и "Бетакамом" бегал вокруг и старался, чтобы солнце было у него за спиной.

Потом съёмка закончилась, пришёл Акула и позвал нас в баню. Баня представляла собой огромный брезентовый тент, с предбанником и непосредственно парной. Пар шёл от кипятка, льющегося сверху из трубы с десятками краников. Надо было заскочить под кипяток, потом выскочить, намылиться вслепую в клубах пара, заскочить снова, смыть мыло, и опять выскочить, после заскочить опять, смыть остатки мыла, и потом уже идти вытираться обратно в предбанник, к оставленной там одежде. Не баня, а какая-то запара - хотя с чистотой и не без бодрости. Кипяток не оставлял времени на глупые мысли о мужском братстве по оружию. Мылось одновременно человек двадцать, по пять минут - потом другие двадцать. Многие перепутывали свои командирские часы. Военврач свои вообще потерял.

- Спиздили мои часы, гандоны свиные... - сказал на это Старина Хэм, - Мюжик а ля рюс...

Берс кинул на пол круглую железку достоинством в рубль или два и прочёл какую-то особую мантру.

- Где вода, там наги... - негромко объяснил он мне, - С ними надо дружить.