Солноворот

— И квартиру получите бесплатную, — уверял он. — Плюс ко всему корову, отопление, освещение…

…И вот сейчас голубой автобус с новоселами из города подкатил к райкому.

— Зелени-то сколько, девчата! — выйдя из автобуса, крикнула Галка.

— Это ли еще увидим, — сказал Забазных. — Здесь, в райцентре, нет-нет и машина пробежит, бензинчйком опахнет. А там, в колхозе, одним воздухом сыт будешь. А теперь, товарищи молодое пополнение, я вас на минутку оставлю.

В райкоме Забазного встретил Юрий Койков.

— Приветствую вас, дорогой товарищ, — сказал он. — Мы давно ждем вас. Сегодня прочитали газету — видим, нашего полку прибывает. Жаль, что вот самого Сергея Григорьевича на месте нет.

— Наверное, в командировке?

— Не-ет. Собственно говоря, да. Хотя чего таить — трехдневный отпуск дали на устройство, как это говорится… Ну, что ли, семейных обстоятельств. Свадьба не свадьба, а вроде вечерок.

— Сына женит?

— Да нет, сам пока что…

— Вон как, молодой, значит, у вас секретарь? — удивился Забазных. — Ну, а мне как быть, ожидать его, что ли?

— А мы все подработали. Думаем вас рекомендовать в «Восход». Там Шубников председатель. С одышкой человек, больной. Заявлениями завалил нас, просит освободить.

— Что, слабый колхоз?

— Не скажу, что слабый, колхоз средний. Самый слабый у нас тут «Земледелец». Туда посылаем товарища Кремнева.

— Кремнев потянет, •— поддержал Забазных.

— Мы так и думаем. Там решили слить три колхоза в один совхоз. Трудно придется, конечно, но иного выхода нет.

— Трудностей и я не боюсь, товарищ секретарь, — нарочито бодро сказал Забазных.

В тот же день следом за Платоном Забазных ехал на работу в соседний район и Матвей Глушков. В Верходворье он решил заглянуть к семье и заодно сняться с партийного учета.

Ехал он на попутном грузовике. В кузове было тесно и неудобно. На ухабах бросало, и он, скорчившись, впивался онемевшими пальцами в расшатанные борта машины. Можно было позвонить в райком — Дружинин, конечно, послал бы за ним машину, но Глушкову не хотелось обращаться за этим. И вот теперь сидел он и в душе проклинал дорогу, которая, казалось, была еще хуже, чем в прошлом году, и удивлялся выносливости людей, ехавших вместе с ним. Ведь он еле-еле держался, а бабы—те как плюхнулись на свои мешки, так и сидят, слойно наседки, да еще и похваливают.

— Ране-то, — говорила одна, — ни машин, ничего не было такого, сколь обутку тратили. А теперь, смотри-кось, как в гости катаемся.

— Про ранешнее чего и говорить, — подстала другая. — Никакого сравнения. Взять ближе — года два назад здесь как было? А ныне гредерком причесали ухабы, и любо-дорого, хоть и трясет, а ехать можно.

Ревниво, с тихой неуемной болью в душе, прислушивался Матвей Глушков к разговорам: «Ужели при мне дорога была еще хуже?»

Но вот лес остался позади, пошли по косогорам поля, потянулись по ложбинам да речкам лужки — неказиста земелька, а мила. Сколько лет он ездил по ней, да что там ездил, каждый пласток вымерял ногами. Бывало, не успеешь выйти из машины, а к тебе уже бегут: «Как, Матвей Назарович, то, как это?» А теперь никто тебя не останавливает, не спрашивает. Позабыли, что ли? Или не узнают? И верно, вот и теперь едут какие-то незнакомые. Верходворские ли? Да и пусть не примечают — так лучше. О чем ему с ними говорить?

Стараясь выпростать из-под мешка ногу, Глушков приподнялся было и неосторожно толкнул кого-то в бок.

— Чего ты, мужичок, все вертишься? — упрекнула его соседка. — Сел, дак и сиди, а то ровно сорока на коле.

— А может, он больной, — заступилась носатая старуха. — Всяко, милушка, бывает. Иль, может, едет издалека-.^йй 1родину… Тогда разве усидишь? Вон я к сыновьям езжу. И кажется, чего у них и нет: и радиво, и кино это с усами на коробке… Жить бы да жить мне в городу, а вот поди ты — тянет деревенька-то родная. Еду вот сейчас, и тоже не хуже сороки верчусь — все надо разглядеть. Вот и он, может, приглядывается к местности: и хлеба какие растут, и травы, и крыш сколь новеньких на домах появилось.

— Хлеба нынче нарастет, бабы, — пообещал старик.

— А кто его знает? Сеяли-то, правда, дельно нынь…

— Потому что нас, мужиков, спрашивать стали,—отозвался опять старик.-Мужик-то побольше иного прочего знает. Только не путай его. А ведь, бывало, наедут из района, им только бы отчитаться поскорей.

— Ныне и они, брат, в одну дуду с нами дуди ли. Приехал вон по весне к нам Дружинин. Приехал, собрал, значит, стариков и давай выспрашивать, где и что можно сеять. А старики что, пока табак есть, дымят да жизнь свою прежнюю вспоминают. А он, понимаешь, сидит тут же, на бревнышке, да вопросик за вопросиком подбрасывает. И тут же эдак пальчиком бригадира подзывает к себе: «Слышишь, мол, о чем говорят?» — «Слышу», — отвечает тот. «Так вот, возьми да и внеси эти поправочки в свою конспекту, да так и действуй».

— Дружинин не Глушков тебе… тот ведь что был…

Глушков, надвинув на глаза картуз, отвернулся. На душе было горько и обидно. Сколько прожил тут лет и не оставил о себе доброй памяти. И вдруг он позавидовал Дружинину, его молодости. «Начать бы и мне все заново», — подумал он и снова на ухабе ухватился за борт, охнул.

— Неловко тебе, соколанушко? — спросила старуха. — Потерпи, милый, теперь доедем.

Глушков только поморщился. Вобрав голову в воротник, опять подумал с тоской и болью: «А ведь помнят… Думал, уехал — и все быльем поросло. А вот, гляди-ка, в лицо не узнают, а говорят, как о мертвом, был, мол, ;такой…»

Неожиданное горькое признание вдруг потрясло его. Он съежился и еще сильнее вобрал голову в плечи. «Верно говорят, надо начинать заново свою жизнь. Жить так, чтобы люди о тебе сказали не «был», а «есть»… Есть, мол, Глушков, живет…» И ему снова захотелось скорее уехать отсюда, уехать туда, где никто его не знает, где еще можно показать себя.

В тяжелых думах о себе, о своей судьбе Глушков не заметил, как машина въехала в Верходворье и свернула к чайной.

На крыльце чайной стоял Данила Сыромятин в красных сапогах и, спокойно покуривая, наблюдал, как закопошились в кузове люди. И вдруг среди них он приметил Глушкова в кожаном пальто и, тотчас же сорвавшись с места, подскочил к кузову.

— Давайте чемоданчик, Матвей Назарыч, — протягивая руки вверх, крикнул он. — С прибытием вас с курсов…

Услужливо подхватив чемодан и отнеся его в сторону, он побежал назад и снова протянул вверх руки.

— Давайте поддержу вас. С непривычки-то не ушибитесь. Вот сюда, сюда, на колесо ставьте ногу. Дайте руку, дайте же… Вот так. С прибытием вас, — не умолкал Сыромятин.

Хмурый и неразговорчивый Глушков хотел было взять чемодан, но Сыромятин не позволил.

— Провожу вас, — поднимая огромный че-моданище на плечо, сказал он. — Как же не сопроводить, дорожка-то у вас, чай, не маленькая была.

Глушков, перебросив через руку пальто, решил идти не по главной улице, а свернул в проулок, а из проулка по тропочке хотел спрямить через площадь, но площадь оказалась засаженной деревцами и огороженной. Пришлось сделать небольшой крюк и выйти снова на тротуар, недавно сколоченный из досок. «Молодцы, подновили и здесь.— И Глушков, опять вспомнив разговор о себе в кузове, подумал: — Снова бы начать жить…»

Он взглянул на уморившегося Сыромятина, следовавшего за ним, и спросил:

— Тяжеленько?

— Да ничего, я двужильный ведь,—опустив чемодан, ответил тот и вытер рукавом лицо. — Чего это у вас грузно-то?

— Книг накупил, — пояснил Глушков.

— Вам-то зачем учиться, у вас и так ходко

шло, — опять начал Сыромятин. — А ведь после вас совсем гиблое дело тут. Чего ни спроси — нет: дисциплины — нет, кадров — нет.

Потому — разогнал старые-то… Кого за что, а больше ни за что. Набрал с низов, а те что — низы так низы и есть. Им бы еще в сельсовете сидеть, а он их в райком. Праздник вон песни проходил… Да что там говорить… Жениться стал… Другой бы прочий сходил в загс, собрался на часок-другой в узком кругу без пьянки, без всего. А он, поверите ли, в колхоз, слышь, уехал свадьбу справлять со всеми пережитками. Да мыслимо ль, а? О таком руководителе писать надо куда следует.

Сыромятин воровато оглянулся и, запустив руку в карман широченных галифе, вытащил какую-то бумагу.

— Слушайте, Матвей Назарыч, — шепнул он.— Я кое-что тут набросал… Проектик… Может, посмотрите на досуге, да и — на почту? Коллективному-то письму больше веры…

— Этим я не занимаюсь, — с холодной решимостью ответил Глушков и искоса взглянул на Сыромятина. «Вот ты-то, Данилка, оказывается, мертвец — весь в прошлом», — подумал он и, взяв из его рук чемодан, сердито прикрикнул: — Изорви!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Валя была в том приподнятом настроении, когда все вокруг кажется удивительно прекрасным. Она смотрела на окружающее, все узнавала — и в то же время не узнавала, ей все представлялось иным, словно бы кто-то над головой включил сильный свет, и этот свет, на миг ослепив ее, выхватив из окружающего какие-то отдельные детали, которые по-новому засветились, заиграли, и она почувствовала, как вдруг стала внутренне богаче. Для нее теперь все кругом изменилось, и изменилось так неожиданно, что она не могла бы даже и объяснить, как это произошло.

Она хозяйка квартиры, — в комнатах три больших окна, светло, чисто, нарядно, уютно! От блестящего желто-золотистого пола еще слегка припахивает свежей краской. На стенах светлые с серебристыми разводами обои. В углу сверкающая никелем кровать, напротив кровати — диван, к нему Сергей поставил низенький столик. В другой, маленькой комнате,— шкаф с книгами, рядом письменный стол, над столом — картина: утренние лучи солнца медью отливают на гребнях свежей пахоты. Эту картину откуда-то принес Сергей и сказал, что ее написал местный художник. Местный, а как здорово получилось, и, главное, все естественно.

Не хватает разве только радиоприемника. Правда, отец предлагал свой, но Сергей опять возразил: они должны купить все сами. И больше — ничем не загромождать квартиру. Сергей так и сказал: пусть побольше будет в ней воздуха. Валя хотела еще повесить коврик к кровати, да муж отсоветовал: это, мол, старо.

Но, оставшись одна. Валя все же достала коврик, примерила его и снова унесла обратно. Потом прибрала на письменном столе, по одну сторону сложила стопкой книги, по другую — тетради, блокноты…

/ Взглянув на часы, она с тревогой подумала: опять запаздывает на обед. Когда же она приучит его к порядку? Валя подбежала к телефону, позвонила в райком и, сделав строгое лицо, будто и впрямь муж должен увидеть ее, сказала:

— Ну что мне с тобой делать?, Занят? Да слушай же… Оставь дело и приходи. Через десять минут? Учти, это последнее предупреждение. Если не придешь… Что тогда будет? А вот узнаешь, что будет! — заулыбалась она и повесила трубку.

Но Сергей пришел только через час. Прогремев по лестнице сапогами, ввалился в комнату веселый, шумный и, схватив Валю за руки, начал кружиться.

— Да ну тебя, Сережка! Всегда опаздываешь.

— Виноват, Валюша, виноват. Ничего не поделаешь, просятся на прием люди. Заходил Кремнев — разворачивается наш Серебряный. Уже генератор с пилорамой привез.

— А тот, молодой, как?

— Филолог-то? Да ничего, парень тоже шустрый, думаю, что привыкнет. Поговорить только любит… Да, чуть не забыл, видел твоего Матвея Назаровича.

— Почему моего?

— Ну как же, из-за Глушкова не раз у нас с тобой сыр-бор загорался. Помнишь, как ты доказывала мне, что он все знает и что он обязательно во всем прав?

— Тебя избрали на его место, я и о тебе так же думаю. Ведь ты секретарь райкома, потому и не имеешь права ошибаться.

— А ведь ты, пожалуй, права,— секретарь и впрямь не должен ошибаться, поступать опрометчиво. А то и нам, того и гляди, придется ехать в Фатенки.

— Это почему же?

— Как почему? Глушков вот ошибся — и в Фатенки председателем поехал, — шутливо пояснил он.

— И хорошо, пусть едет,— уже спокойнее сказала Валя. И, желая покончить с этим разговором, взяла мужа за руку и, проведя в соседнюю комнату, окинула ее взглядом. — Ну, как находишь?

— Ох, женщины! — увидев на стене коврик, воскликнул Дружинин.

— Но ты согласись, стена-то была пустая. И потом, коврик украшает квартиру, создает уют. Верно же? Ну, вот и согласился, а сейчас — за стол.

Разливая дымящийся суп, Валя спросила:

— А папа не приезжал?

— Сегодня не был. — Не еле заметным упреком он добавил: — Петр Егорович опять все удобрения на складах подчистил.

— Ну и что же, пусть другие не зевают, — ответила Валя и пошла за вторым.

— Компромиссов в этом деле не должно быть, Валюша, — сказал он, когда вернулась жена. — Это не коврик — повесить его или не повесить, тут я еще соглашусь с тобой. А вот в другом, сама понимаешь, не могу.

Допив компот, он поднялся из-за стола и, похвалив жену за вкусный обед, склонился к ней.

— А ты чего нахмурилась сразу? Ты же знаешь, что я уважаю Петра Егоровича. И в выходной готов к ним поехать. Поедем, а? Может быть, и на Пушмянку заглянем, ушицей побалуемся?

Валя посмотрела на мужа с покорно-детской улыбкой и, поправляя ему галстук, уже примирительно сказала:

— Я ведь согласна с тобой. Только и его пойми, Сергей, нелегко и ему приходится. Не для себя — для колхоза старается.

2

Дружинин зашел в магазин культтоваров и удивился — за прилавком стоял Данила Сыромятин и подсчитывал выручку. Увидев секретаря райкома, Данила быстрехонько сгреб мелочь в банку и, как подобает продавцу, приветливо улыбнулся, обнажив редкие мелкие зубы.

— Здесь, что ли, Сыромятин, окопался? — спросил Дружинин.

— Да куда же деться? — разведя руками, подосадовал Данила. — В тридцатитысячники сами не приняли, на руководящую не выдвигаете. Специальностей больших не имею. Хотя вот был здесь проездом Матвей Назарович, так звал к себе — кирпичным производством руководить. Но опять же я подумал, — семья, дети… Как говорится, прирос душой к Верходворью. Вот и приходится мириться пока что. — Он притворно вздохнул. — Не нравится, а торгую. Пожалуйста, что желаете?

— Спиннинги у вас есть?

— Последний остался. — И Данила, нырнув под прилавок, вытащил оттуда рыболовный снаряд. — Порыбалить решили, значит? Правильно: работа — работой, а отдых — отдыхом. Могу и наборчик подобрать. Крючки разных калибров есть, блесенки высшего качества. По секрету — и сеточка имеется. Хранил для сель-па, но для вас-то могу.

— Не-ет, браконьерить не собираюсь,—сухо ответил Дружинин.

— Понятно. Конечно, спиннинг — лучшее средство, пожалуйста. Может, удочку желаете? Бамбуковские, первейший сорт. Завернуть?

— Завернуть, — не без улыбки согласился Дружинин. — А вроде ты, Данила, уже и наловчился торговать: знаешь, что выложить на прилавок, а что и под прилавком подержать.

— Ой, нет, я этим порокам пока что не привержен, — спохватившись, поправился Сыромятин. — У меня весь товар лицом к потребителю, и под прилавком никаких друзьев-при-ятелев.

Когда Дружинин вышел из магазина, Сыромятин покачал головой, словно жалуясь, хотя в магазине, кроме пушистого сибирского кота, мирно лежавшего на подоконнике, никого и не было.

— Вот как нынь районное-то наше руководство. Мы с Матвеем, бывало, Назарычем раньше ночь не в ночь… Не только что выходные, так и в май пролетарский в борозде колхозной сидели. Или в октябрьские — с демонстрации и на трудовую вахту. Изо дня в день так-то вкалывали. А он вот руководитель района, да и не какой-нибудь, а первый… и с удочкой… Эх-хе-хе…

На другой день утром, пока Валя готовила завтрак, Сергей сходил в гараж, протер тряпкой машину, заправил ее горючим и, вернувшись, поторопил жену:

— Ну, Валюша, я почти готов. Давай собирайся, — и на Пушмянку. Часок-другой побросаем блесенку, натаскаем на уху и — к Петру Егоровичу.

— Уж и натаскаем?

— А как бы ты думала? Знаешь, сколько там рыбы? Я и спиннинг у Сыромятина из-под полы купил — это что-нибудь да значит.