Солноворот

Вера Михайловна и в конторе по-прежнему настаивала, чтобы Одинцов немедленно снял с работы двух плотников и вернул их обратно в колхоз. Одинцов пробовал возражать, он говорил, что плотники на стройку пришли сами и возврашать их обратно вряд ли имеет какой смысл. Он тут же попробовал доказать, что уход колхозников из деревни в город или на новостройки в нашей стране, где ведется огромное строительство, — явление вполне закономерное. Когда-то страна была аграрной, с отсталой промышленностью. Стали строить заводы, фабрики, электростанции. Потребовались не только инженеры, но и новые рабочие…

Все то, о чем говорил сейчас Одинцов, Вере Михайловне было давно известно: она сама прекрасно понимала, что с развитием промышленности в стране растет и рабочий класс, и растет он за счет деревни, но теперь этот разговор касался ее лично, вернее, касался того колхоза, где она была председателем, и поэтому она не хотела соглашаться с начальником стройки. Незаметно для себя она все больше и больше горячилась. И свое поведение ей не нравилось, тем более что ее противник, Одинцов, вел себя куда спокойнее, чем она. Все это ее раздражало. Она не раз порывалась уйти, но Одинцов то и дело задавал ей какой-нибудь новый вопрос, и она невольно задерживалась.

— Ну хорошо, я выполню вашу просьбу— верну плотников, — наконец сказал Одинцов. — Я вижу, что вы не хотите с нами завести дружбу, а вот мы. наоборот, хотели бы вам помочь, и очень во многом. Есть у вас в колхозе электричество? Нет. Хотите, чтобы оно у вас было? Если хотите, мы дадим вам к осени.

Вере Михайловне стало неловко за себя: она ведет битый час разговор о двух плотниках, а ей не только обещают возвратить их. но и предлагают помощь в электрификации колхоза. Зачем было спорить, горячиться? Не так надо вести себя… Но и идти на попятный ей теперь не хотелось.

— Поймите, дело тут не только в самих плотниках. Мы просим их вернуть не потому, что без них не обойдемся, а чтобы другие поняли, что у нас есть устав, что никому из колхоза без ведома правления уходить нельзя.

— Ах вот как? Вы бережете свой авторитет, а наш—хотите умалить? Так я вас понял?

— Нет-нет, что вы… Я хотела только сказать. что вы должны проводить набор рабочих организованно, а не так, как делаете сейчас. Послали, к слову сказать, к нам этого Панка Ворона… Да знаете ли вы, что это за человек? — И она снова начала рассказывать о Панке.

— Но я же ведь обещал, что с этим вашим Вороном…

— Нет, уж извините, теперь вашим, — примирительно усмехнулась Вера Михайловна.

— Хорошо, мы с вами оба будем его воспитывать. И надеюсь, вместе с вами и воспитаем.

— Ну что ж, давайте попробуем. Снимите-ка его с должности «чрезвычайного» да направьте к этой девушке подсобным рабочим…

— Неплохо придумано,—рассмеялся Одинцов и внимательно взглянул на Селезневу.

Когда Вера Михайловна собралась уезжать и спустилась по трем выгибавшимся лесенкам на улицу, он сказал:

— А вы заезжайте все же.

— В ваш Слободогорск? — И Вера Михайловна не без улыбки взглянула на вывеску.

— Не удивляйтесь, — ответил Одинцов. — Прежде чем повесить вывеску и возвестить, так сказать, о рождении нового поселка, мы посадили вот и деревцо. — И он подвел ее к маленькой, в полтора метра высотой, лиственнице, обнесенной оградкой из штакетника. — На месте этой халупки через годик вырастет каменный дом, а напротив будет жить деревцо…

— Медленно растет это дерево,— с сожалением отозвалась Вера Михайловна.

— Ну и что же, мы ведь на века сюда пришли.

— Вот сирень, та быстро схватывается за землю, — продолжила она свою мысль.

— Сирень?.. Сирень я не люблю… Вернее, когда-то любил, но это было давно — цветы ее мне не принесли счастья.

— Да-да, конечно, — словно желая принять участие в судьбе этого человека с седой прядью, тотчас же согласилась Вера Михайловна. — У каждого своя рана…

еще его прадед… Умер прадед, и дед умер, и отец… А лиственница все жила, и не просто жила, а с каждым годом становилась стройнее и, как ему сообщала в письме мать, даже поднялась выше князька дома. Но ведь когда-то подсохнет и она… И, словно желая продлить ее род, Яков и посадил вот здесь свое милое северное деревцо с мягкими шелковистыми зелеными лапками…

С огоньковской лиственницей было многое связано — и встречи, и радости, и горькие разлуки.

Одинцову и теперь казалось, что первое дерево, которое он увидел в жизни, и была та самая лиственница. Здесь, под ней, каждую весну появлялась первая проталинка, сзывая к себе ребятишек. Под этими зелеными ветвями были прочитаны с Еленкой первые книги. Старая лиственница была свидетельницей и первых их поцелуев. Сюда он когда-то приносил и букеты сирени. А когда возвращался Яков с фронта, первое, что бросилось ему в глаза с гребешков-ской горы — старое дерево, свидетельница их радости.

Видела лиственница в глазах его и обиду, горькую, неуемную боль в тот день, когда он узнал, что Елена уже была не его женой, а женой другого человёка. И снова, уходя из дому, он бросил с гребешка последний взгляд на эту лиственницу.

«Да, прошли годы, а рана все еще болит, не заживает… Значит, война дает себя знать и теперь», — тоскливо подумал Одинцов и. дотронувшись рукой до мягких лапок своего деревца-подростка, сказал:

— Будем же, лиственка, всегда помнить об этом…

16

Петр Щелканов разыскал на складе старинный пивной котел, который давно уже лежал без употребления, выкатил его на улицу, привез большой лиственничный чан и сказал брату:

— Ну, Нилко, вари пиво, да такое, чтобы по количеству и по качеству с высшими показателями.

— Показатели будут. Только ты согласовал ли вопрос с женихом-то?

— А чего согласовывать? Договорились свадьбу играть у меня. Скромненько, говорит, делай. Да прибедняться мне нечего. Дочь-то у меня, Нил, одна. Рядить так рядить.

Готовился к свадьбе и Дружинин, но готовился по-своему. Он только что получил новую квартиру из двух небольших комнат с окнами, выходящими на южную сторону. Потолок был побелен, стены оклеены светлыми обоями, пол покрашен желто-золотистой краской — все в ней радовало глаз. Но надо было как-то ПОлучше обставить ее, чтобы молодой хозяйке понравилось… Будущий тесть предлагал на обзаведение денег, однако Сергей от его помощи наотрез отказался.

В условленный день он. поехал к Щелканову за невестой. Поехал не один — на двух легковых машинах вместе с ним были Ромжин и недавно вернувшийся с курсов Кремнев, оба с женами. По старинному обычаю, Дружинин шутливо называл одного тысяцким, другого — дружкой. Марию Флегонтьевну, как и следовало, величали свахой… Трудно сказать, знали ли они свои обязанности, однако не отказывались от них и только дорогой подшучивали друг над другом.

Щелкановы еще издали увидели две пылившие по дороге легковушки и вместе с гостями шумно высыпали на улицу.

— Ворота… ворота закрывай! — раздался чей-то женский задорный голос.

Ему вторил другой;

— Не впускай в ограду без выкупа!

— Действуй, Нилушко…

Брат Петра Егоровича Нилко. высокий и жилистый седобородый старик, степенно подошел к тесовой ограде, по-хозяйски закрыл двухстворчатые ворота на завертышек и не без достоинства приготовился к встрече.

«Победа» с женихом и тысяцким свернула с дороги к щелкановскому дому и остановилась у ограды.

Федька Шаня высунулся из машины и помахал рукой: пропускай, дескать, Нил Егорович, не томи дорогих гостей.

Но тот не спешил.

— Кто вы такие будете? — оглаживая бороду, спросил он и, словно желая найти поддержку, оглянулся на своих гостей.

Пестрая, шумливо-праздничная толпа еще плотнее сдвинулась, загудела:

— Добивайся ответа. Нилушко!

— Авиобиографию пусть расскажут! — кричала с крыльца какая-то баба и хлопала в ладоши. — Авиобиографию, авиобиографию1

Жена Ромжина легонько толкнула мужа в бок, и тысяцкий, поняв, что настал черед проявить себя в новой должности, вышел из машины. Приподняв над головой соломенную шляпу, он степенно, как и полагалось, отвесил всем общий поклон и спросил, готовы ли они принять гостей.

— А мы хотим узнать, кто вы, откуда путь держите? — опять спросил Нилко.

— Из Верходворья мы.

— Что-то не верится, таких в Верхних Дворах как будто не встречали.

Но тут подоспела на помощь тысяцкому его жена, дородная и белолицая.

— Доброго здоровьица, бабоньки — сладкие ягодки и мужички-кряжевички! — запела она звонким и до того чистым голосом, что все кругом приумолкли.— Вы спрашиваете, откуда мы ехали? Ехали мы полями, зелеными лугами, по сухим вереям. Доехали до двора, как до терема. У этого двора дверь стеклянная была, заскочила туда куна…

— Стоп, охота еще на эту живность райисполкомом не разрешена, — поддел Нилко и опять оглянулся.

И его поддержали:

— Не дадим ловить нашу куничку, не дадим!

— А мы приехали не за кунушкой, а за красной девушкой.

— А кто вы сами-то?

— Мы люди добрые — райкомовцы да рай-исполкомовцы.

— Ого-о-о-о! — загудели гости.

— А раз вы такие добрые, то и выкуп давайте сполна. Без выкупа не отдадим лебедушку — красну девушку.

— А чего вам надобно?

— Нашей-то лебедушке и цены нет, чего просить и назвать не знаем.

— Проси, Нилушко, тракторов для колхоза.

— Хорошо, решим на бюро.

— А ты без бюра давай!

— А еще нам надо киноустановку!

— Будет вам и установка.

— А не хвастаешь?

— А нам надоть председателя! — шепелявя, крикнул уже захмелевший Фишка — мужичок из соседнего колхоза.

— Цыц, ты не нашенский! Сначала вырасти свою, тогда и гни такую цену.

— Де-е-шево! — опять закричали бабы. — Де-ешево!

— А ты не вымогай, Нил Егорович, — подскочил Федька Шаня и под общий смех принялся закатывать рукава: — Пускай, а то сами разворочаем!

— Мало еще каши, Шанежка, ел!— крикнула бойкая Фишкина жена.

— Правильно! — поддержали рядом. — Чтоб силушки прибыло, вначале хлебушка нашего откушай.

И в это время толпа вдруг расступилась,— на крыльцо из сеней вышла невеста, настоящая лебедушка: и платье белое, и падающий с головы на плечи кисейный шарф, и туфельки. За ней шли отец и мать. На расшитом полотенце они бережно несли большой ржаной каравай. Поверх каравая — солонка с солью.

— Вот и лебедушка наша, а где лебедь

ваш? — спросил Нилко уморившегося тысяцкого. *

— Вот наш лебедь, — ответил тысяцкий и, оглянувшись, подмигнул Дружинину.

— Тогда милости просим, — согласился подобревший старик и, засуетившись, распахнул

настежь ворота. — Милости просим, говорю…

И Сергей Дружинин первым вошел на невестин двор.

Высокий и ладный, в белой сорочке с галстуком и сером костюме, он был неузнаваем. По крайней мере, его таким нарядным еще здесь никто не видел. Да вряд ли таким видела его и Валя. Он был смущен всей этой непривычной процедурой и, желая, чтоб она наконец поскорей кончилась, направился к крыльцу, кивая то в одну сторону, то в другую толпившимся на дворе гостям. Подошел к невесте, поклонился ей, поклонился и ее родителям и, отщипнув от каравая корочку и поделившись ею с Валей, отведал хлеб-соль. Потом взял не менее смущенную Валю под руку и поднялся на крыльцо. За ними в проем дверей хлынули гости, и вскоре двор с притоптанной травкой опустел. Зато дом Щелкановых загудел, как потревоженный улей.

Не прошло и четверти часа, а из распахнутых окон уже неслись громкие срывающиеся бабьи голоса:

— Горько! Го-о-орь-ко-о!..

— Го-о-рько! — накрывал их мужской бас.

И опять женский, писклявый:

— Подсластить бы еще, подсласти-и-ть!

17

В тот день, когда у Дружинина была свадьба, в Верходворье приехал Платон Забазных. Наслышавшись от Кремнева о верходворских людях много хорошего, он сам напросился, чтобы его направили именно сюда. Но ему хотелось приехать не просто так, а чтобы о нем опять писали в газетах, чтобы с первых дней ставили его в пример другим. Он долго искал, чтобы придумать такое, и, вдруг вспомнив, что в колхоз нужны люди, пошел в артель «Игрушка», где когда-то читал лекцию, и снова предложил свои услуги.

Председатель артели, не предполагая о подвохе лектора, собрал рабочих и предоставил ему слово.

Речь свою Забазных повел о герое-совре-меннике, о том, как комсомольцы в свое время строили Комсомольск-на-Амуре, как молодые романтики поднимали новые мартены, как сейчас тысячи и тысячи юношей и девушек едут на целину. Председатель не заметил, как Забазных искусно подвел своих слушателей к мысли, что им тоже пора сниматься с насиженных мест и ехать туда, где вершатся большие дела. Только тут председатель артели спохватился и хотел остановить лектора, но было уже поздно — девушки всполошились. А профорг Галка Бельченко, тоненькая и непоседливая, даже сказала;

.— У нас кое-кто, пожалуй, и не прочь бы поехать.

— Ну, нет, шалишь, — возразил председатель и встал. — Этот номер, товарищ лектор, у вас не пройдет. Собрание закрываю и сейчас же звоню в промсоюз.

— Напрасно звонить. Патриотический порыв везде поддержат, — спокойно ответил Забазных.

— Зарплата-то какая будет? — все больше интересуясь переездом в колхоз, спросила Галка.

Вопрос застал Забазных врасплох, однако, не задумываясь, он ответил, что зарабатывать они будут ничуть не меньше, чем здесь. Но дотошная Галка хотела знать все в точности.

— Здесь-то мы чего зарабатываем? План еле-еле вытягиваем… Не машите рукой, Ав-деич! Материалов-то опять нет? Нет. Вот если бы вы, товарищ лектор, гарантию дали, тогда можно и рискнуть.

— Будет гарантия, будет…

Хотя Забазных толком и не знал, чем он обеспечит свою «гарантию», но тем не менее считал, — главное сейчас — уговорить девушек, а там, когда приедут на место, все уладится.