Солноворот

Когда они подошли к дому, Мария Флегонтьевна остановилась и, многозначительно подмигнув, сказала:

— А у нас Валя.

«Валя?!» — чуть не вскрикнул от радости Дружинин.

— Да вот она и сама, — сказала Мария Флегонтьевна, пропуская его вперед. — Только чтоб у меня мириться. А то смотрите-ка, до чего дошло… такая девушка и уезжать от вас уж собралась.

— Как уезжать?

— А вот так, — ответила за Валю Мария Флегонтьевна. — Потому и говорю, чтоб мириться. А там как хотите. Да и вы тоже хороши, Сергей Григорьич, все около нас, замужних баб, ходите, а таких девушек…

— Мария Флегонтьевна, — будто обидевшись, одернула ее Валя.

— Да ведь это я так, шутя. — засмеялась хозяйка. — Разве он подойдет к нам? Наверное, и женщин-то боится. Тоже мне секретарь райкома. Если будет и дальше жить холостяком — и секретарем признавать не стану. На партийном активе выйду и другим скажу. Ей-богу, не удержусь. Ну ладно, я вас оставлю, а сама на свой пост — к самовару. — И ее звонкий голос уже был слышен на кухне: — Мишка, Маргариточка, где вы? Несите варенье. А ты, Максимка, не суйся, это не мужское дело.

Валя хотела пойти на помощь хозяйке, но Дружинин удержал ее. Девушка остановилась посреди комнаты. До чего она была стройна и легка в этом праздничном белом платье с неглубоким вырезом на груди, в аккуратных белых узконосых туфельках.

— Почему, Сергей Григорьевич, вы не были у нас на собрании? — несколько волнуясь, спросила она.— Степан Васильевич так ждал…

— Давай, Валя, без официальностей, — подойдя к ней, ласково сказал Дружинин и заглянул в серые с грустинкой глаза, от которых будто сразу повеяло теплом.

— Хорошо, Сергей, — согласилась она и, слегка склонив голову, снова спросила, почему он все же не приезжал.

— А ты ждала?Г:1Ж?|

— Может, и ждала, —вдруг посерьезнев, ответила Валя и уже спросила о другом: — Скажи, ты одобришь, если я и в самом деле поеду на целину?

— Ужели ты думаешь, что я бы хотел этого?

— А все-таки?

— А все-таки мы с тобой… хорошие дураки, — улыбаясь, ответил он и взял ее за руку.

— А кто же виноват в этом? — спросила она и, высвободив свою руку, скрылась на кухне.

Дружинин вспомнил, как он в прошлом году познакомился с Валей и в первый раз ходил с ней на лыжах, как поднялась тогда метель и они плутали на Вертячем болоте, как потом, пережидая непогодь, он с трудом развел костер и они грелись у огня под вывороченным корневищем огромного дерева. Они промерзли до костей, но как им тогда было весело, как хорошо… И если б не размолвка… «НайДу ли теперь общий язык с Валей, или она опять будет упрекать меня?» — подумал Дружинин.

Но вот Валя вернулась с кухни, в руках она несла большой круглый торт. Лицо ее светилось, и Дружинину вдруг показалось, что Валя была такой же, как и в тот день, когда они сидели у костра.

Дружинин поднялся и, вызвавшись помочь, тотчас притащил на стол самовар, Валя принесла посуду, Мария Флегонтьевна — варенье. Появилась на столе и бутылка портвейна.

Мария Флегонтьевна взяла рюмку с вином и, встав, спросила:

— Ну как, вижу, помирились?

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — улыбнувшись, ответил Дружинин и чокнулся рюмкой сначала с хозяйкой, а потом и с Валей.

— Ну что же, как говорит у меня Коля, возьмем эти слова на контроль. — И Мария Флегонтьевна первой выпила.

Валя смущенно взглянула на Дружинина и, поднеся рюмку к губам, отставила.

— Ну нет, за примирение так не пьют,— возразила Мария Флегонтьевна, и Валя вынуждена была снова чокнуться с Дружининым.

Выпив, Мария Флегонтьевна включила проигрыватель, и зазвучавший «Школьный вальс» заставил подняться Дружинина. Он подошел к Вале и, взяв ее за руку, повел по комнате…

Поздно вечером Дружинин стал собираться домой, и Валя вызвалась проводить его до калитки.

Густым пьянящим запахом дохнули из палисадника кусты сирени. Казалось, ночь и не начиналась и день будто все еще продолжался, только он был чуть иной — сумеречный, не по-обычному тихий, заснувший. Можно было разглядеть даже прикорнувших к карнизу голубей.

и разыскать в траве анютины глазки, и пересчитать лепестки на каждой кисти сирени.

Валя сорвала духмяную ветку и вдруг вспомнила Веру Михайловну, и снова на душе стаЯо тревожно, и ей захотелось высказать Сергею то, о чем она думала весь этот вечер. Но с чего начать, так и не знала.

— О чем ты разговаривал с Верой Михайловной? — наконец спросила Валя волнуясь. — Наверное, опять она в гости к себе приглашала?

— Ты обижаешь меня, Валя, — уловив смысл вопроса, ответил Сергей. — Я тебе говорил не раз, что Вера Михайловна для меня друг по работе, и только… Упрямая ты…

— Какая уж есть, — отшутилась Валя и, легонько хлестнув его по лицу веткой сирени, хотела убежать, но Дружинин удержал ее.

— А ведь это хорошо, что ты такая…

— Какая?

— Да упрямая-то. — Он, обняв ее плечи, хотел было поцеловать, но Валя вырвалась и. подбежав к крыльцу, ухватилась за столбик и, словно дразня, спросила:

— А теперь нравлюсь?

14

Всю дорогу Веру Михайловну не покидала мысль о Дружинине. Она только теперь с особой ясностью поняла, как все же сильно любила этого человека и, любя, все время сдерживала свои чувства. И вот все то, чем жила она последний год, из-за чего так мучительно страдала в бессонные ночи, на что надеялась, — все вдруг рухнуло. Она понимала, что сама разорвала этот узел, но, разорвав, не раз и пожалела об этом. Однако теперь ничего уже нельзя изменить…

«Будь счастлива, Валя…» — подъезжая к дому, подумала она.

Выйдя из машины и поблагодарив шофера, Вера Михайловна прошла в калитку и остановилась у крыльца. Навстречу выбежала радостная дочь. Поправляя в косе Танюшки белую капроновую ленточку, велела дочери сходить к тете Степаниде за квасом для окрошки, а сама она нарвет зеленого луку, редисочки и будет накрывать на стол.

Пообедав, Вера Михайловна решила пойти к парторгу колхоза Ивану Евсеевичу Порошину, которого все звали Сократычем, и посоветоваться с ним, когда и на каких участках лучше начинать сенокос.

Не успела она поравняться с его домом, как на дороге показалась новенькая «Волга», поблескивающая в свете солнечных лучей никелированной отделкой. Обдав ее облаком пыли, машина повернула к конторе, но, не угодав в проулок, врезалась в изгородь, с треском выломила старенькое прясло и застряла на грядках с луком.

Из машины вывалился черноволосый с загорелым лицом здоровяк, поднялся на ноги и. пошатываясь, как ни в чем не бывало, похвалился:

— Вот как мы живем, земляки! Пьем, едим и на легковых катаемся, как директора какие!

Невесть откуда появившиеся бабы зашумели: да ведь это их Панко Ворон, тот самый Панко, что славился когда-то по округе своими дебошами! Ох, уж этот Панко! Не раз он убегал из колхоза, снова возвращался, даже как-то охранял от браконьеров рыбу в Ключевской курье, но, не поладив с правлением колхоза, опять подался в бега.

Панко вытащил из кармана широченных галифе бутылку водки, ловким ударом по донцу вышиб пробку и, глотнув из горлышка, протянул ее подошедшему колхозному сторожу Митьке Пуле.

— Испробуй, если потребность имеешь.

— Ты что же это, Пантелеймон, эдакое делаешь? Пьешь,, изгороди ломаешь…

— А что? Теперь мы по всей окружности хозяева. Понятно?

— Кто это «мы»? — подойдя к нему, строго спросила Вера Михайловна.

— Мы, товарищ председатель! Мы с начальником стройки. Все скоро будет наше — вплоть до Верходворья. И земли и угодья — все, одним словом, и эти вот ваши огородцы луковые. Понятно? Не понятно, так потом поймете. — И, достав из кармана перегнутую вдвое тетрадку, крикнул: — Ну, мужики и бабы, за вами приехал! Кто желает ко мне на стройку — записывайтесь! На работу отсель буду вас возить на автобусах. Туда двадцать минут, оттуда — двадцать. Как в Москве. Гарантийная зарплата. А также плюс премии каждый квартал. Четыре раза в год по тыще и больше. Понятно? Ну-у?

— Катись-ка ты отсюда, репей! — не стерпев, крикнул Митька Пуля. — Репей ты был, репьем антиколхозным и остался.

— Не выражайся против власти! Я, имей в виду, представитель стройки, доверенное лицо, по документам работаю. Понятно?

Но тут подскочила к нему старуха, низенькая и цепкая, с выбившимися из-под платка седыми волосами.

— Да ты отдаешь ли себе отчет, проклятущий вороненок, что наделал? — И, вцепившись в его покатые плечи, закричала что есть мочи: — Бабы, миленькие, пособите задержать пьянчужку!

Бабы дружно окружили Панка, и «доверенное лицо» оказалось в осадном положении. Однако Панко сдаваться не хотел. Выхватив из развалившейся изгороди жердь, зарычал:

— Не подходи к чрезвычайному уполномоченному!

— Бросай жердь! — крикнула властно Селезнева и, не страшась, что тот ударит, шагнула к Панку. — А вы, старики, что рты раскрыли? Вяжите его, черта!

И Панко Ворон снова оказался в осадном положении. Теперь уже с ним сражались не только бабы, но навалились на него и старики.

— В милицию его надо, такого красавца!

— Обойдемся и без милиции, — ответила Селезнева и тут же распорядилась, чтобы подали грузовую машину. — Мы вначале его начальнику стройки покажем, пусть он посмотрит на своего чрезвычайного.

15

Если пристально вглядеться в карту Краснолудья, то можно заметить, что все реки, берущие здесь начало, несут свои воды на юг. И только Луда, будто поссорившись со своими подружками, такими же, как и она, лесными реками, отделилась от них и, словно в поисках своего девичьего счастья, повернула в обратную сторону.

Начало эта река брала километрах в трехстах юго-западнее Верходворья, в глубоких, труднопроходимых ентальских суземах. Узенькая, шириной в метр-полтора, совсем незаметная, с коричневатой застойной водой, пахнущей кореньями и ржавыми листьями, она долго петляла по болотам и лесным падям, втихомолку собирая на своем пути ручейки и речушки, потом, словно спохватившись, повернула обратно на юг. Но вскоре на ее пути встали горы и погнали ее на восток. Теперь Луда уже не походила на прежнюю речушку, она вроде повзрослела, стала шире, мощнее, краше. И вот у Верходворья она снова уперлась в лбистую гору и круто повернула на север, к студеному морю.

Как и все реки, весной Луда оживает. Еле успеет она освободиться ото льда, а уже вверх один за другим ползут желтобокие буксиры, просмоленные баржи-самоходки, гордо плывут белоснежные «пассажирки». А когда река войдет в свои берега, по ней пойдет лес.

Когда-то раньше в верховьях заготовляли леса совсем мало, сбивали его в плоты и сплавляли вниз. Сейчас же его заготовляют так много, что приходится пускать россыпью — «молем», и миллионы бревен путешествуют по реке не один месяц, пока не доберутся до устьян-ских лесопильных заводов. Нередко бывает, что в разгар сплава река поднимается, и бревна, как чурбашки в половодье, разносит по лугам, по курьям, выбрасывает на отмели.

Как только вода спадает, начинается откатка бревен с берегов. Эта нелегкая работа иногда тянется вплоть до глубокой осени. Но тем не менее немало бревен оставалось на песках и в прибрежных кустах, а береза да осина — и просто уходили на дно. Сплав древесины обходился страшно дорого, вставал, как говорят, в копеечку.

Давно у сплавщиков зародилась мысль: не подать ли Луде руку — подвести к ней железнодорожную ветку, устроить на берегу лесоперевалочную базу и этим намного сократить сплав леса по реке. А еще лучше, если на берегу Луды построить лесопильные заводы, может, даже домостроительный комбинат, и тогда по железной дороге на юг, в безлесные края, нескончаемым потоком пойдут платформы со сборными домами.

Мысль эта понравилась и верходворским руководителям: с рождением новых заводов оживет их лесной, глухой край.

Начались изыскательские работы. Пошли споры, где же выбрать место для строительства нового поселка. Бывший секретарь райкома Матвей Глушков настаивал на том, чтобы железнодорожная ветка тянулась прямо к райцентру, и тут же пророчил: со временем Верходворье, может, станет и городом, да и связи с Краснолудском улучшатся. Однако осуществить этот план мешали горы.

После долгих споров и консультаций железнодорожную ветку решили проектировать в обход лесистых гор, подводя ее к реке на добрый десяток километров ниже Верходворья. Здесь, на запущенных вытоптанных пожнях Лисьей Слободки, и начали строить первые дома будущего поселка.

Не так давно в Лисью Слободку — деревушку в пять домов — приехал начальник новой стройки инженер Одинцов. Вера Михайловна уже слышала, что он проводит набор рабочих на строительство и что люди, оставляя колхозы, охотно потянулись к нему на заработки. Неделю назад и у нее из колхоза самовольно ушли два плотника, а тут еще Панко Ворон подлил масла в огонь.

Тем временем Панко лежал связанным в кузове грузовика и вел не совсем дружелюбную беседу с Митькой Пулей.

— Выходит, ты взял меня да и заарестовал,— говорил он заплетавшимся языком.— А знаешь ли ты, кто я таков есть? Я — рабочий класс, а ты меня, гегемона революции, да под стражу!..

— Не шуми, Пантелеймон, ты и так, гегемон, шуму наделал много. Вот привезем к начальнику да сдадим под расписку, тогда уж ты оправдывайся, — отвечал Митька Пуля, цепко держась руками за борт, чтобы не вывалиться из грузовика.

Вера Михайловна сидела в кабине, рядом с шофером, и думала теперь не только и не столько о Панке Вороне, которого начальник стройки, конечно, не похвалит за дебош, сколько о своей одинокой вдовьей жизни.

Машина обогнула Лисью Слободку, прилепившуюся над оврагом, и нырнула в лес. Гремя железными кузовами, мимо прошли два самосвала, прогрохотал трактор, таща на прицепах длинные металлические балки. И вот — широкая трасса с накатанной машинами свежей колеей свернула от проселочной дороги к реке, на козьи выпасы.

На краю этой большой, вытоптанной скотом и запущенной пожни стоял деревянный домик в три окошечка. Над крышей трепыхался красный флажок. На углу прибит кусок фанеры с надписью: «Поселок Слободогорск».

И ниже, уже мельче, приписка: «Производится неограниченный набор рабочей силы».

«Поселок Слободогорск», — снова прочитала Вера Михайловна, невольно улыбнувшись, и поднялась по трем гибким ступенькам в контору.

Первый вопрос, который она услышала от бухгалтера, пожилого и широкоплечего, был: «Наниматься на работу прибыли?» Узнав, что новая посетительница приехала совсем по другому делу, он огорченно протянул:

— Жа-аль. Нам нужны кадры самого широкого профиля.

Начальника стройки Вера Михайловна разыскала за молодым сосняком, где начинали закладку каменного дома. В гимнастерке с расстегнутым воротом, в галифе, запыленных хромовых сапогах, он походил на военного или, вернее, на только что демобилизовавшегося офицера. Среди гражданских подобная одежда была теперь как бы не в моде, но у Веры Михайловны она невольно вызывала уважение к человеку, который ее носил. В такой же простенькой гимнастерке в сорок пятом году вернулся с фронта тяжелобольным и ее муж. Когда ему становилось плохо, он просил: «Если умру, Веруша, похорони в этой же гимнастерке, как солдата…»

Подойдя к Одинцову, она молча остановилась, словно боясь нарушить своим присутствием разговор, который происходил между ним и низенькой, хрупкой, совсем еще молоденькой девушкой.

— Я заставлю их переделать, Яков Васильевич. Это же нарушение всяких технических норм, — говорила уверенно девушка, то и дело взмахивая маленькой ладонью.— Это не шабашка им, а государственная стройка!

— Правильно, действуй, — все еще не обращая внимания на Селезневу, словно не видя ее, сказал Одинцов и дал какое-то новое распоряжение.

— Видали? — обратился Одинцов к Селезневой, когда девушка ушла. Он сказал это так, будто перед ним стояла женщина, которую он видел не в первый раз, а был давно с нею знаком. — День без году работает, а какая завидная настойчивость.— И, бросив взгляд вслед убегающей девушке, добавил: -г-Поживет с наше, черт ее знает, какие дела эта девчонка вершить станет, а? Как вы думаете?

— Конечно, у нее все еще впереди, — согласилась Вера Михайловна и тоже не без зависти посмотрела на девушку. — Но я о другом хочу поговорить с вами, товарищ Одинцов, не о таких вот девчушках, а о людях несколько постарше. Я хочу знать, почему вы берете колхозников на работу без нашего согласия? — И она кивнула головой в сторону стоявшего у машины Панка Ворона.

Склонив кудлатую, с седой прядью волос голову, Одинцов внимательно слушал Селезневу. Его добродушное лицо с еле заметным шрамом на левой щеке то хмурилось, выражая досаду, то озарялось внутренней, еле уловимой улыбкой.

— Хорошо, я займусь им, — выслушав Веру Михайловну, пообещал он. — Что же касается набора рабочих, то я вас, наверно, огорчу: мы имеем основание набирать их из среды колхозников.

— Только в порядке оргнабора.

— Имеем право и без…

— Ну нет, это не выйдет, — решительно возразила Селезнева.

— Пойдете в райком к товарищу Дружинину с жалобой на меня?

— Я и без жалоб обойдусь, — с неожиданно появившейся сухостью ответила Селезнева. — Колхозники, которые от нас ушли без разрешения, будут исключены’ из колхоза и лишены всех льгот. Тогда вы посмотрите, куда они пойдут.

— Зачем нам спорить? — мягко сказал Одинцов. — Вы руководите большим колхозом, а я веду государственную стройку. У вас есть свои трудности, у нас — свои. И мы, руководители, должны находить общий язык, искать взаимную выгоду. Так я понимаю, товарищ… Селезнева, кажется? Впрочем, что мы стоим? Пройдемте-ка лучше в контору, там спокойно и поговорим…

Но спокойного разговора на этот раз не получилось.