Солноворот

Часу в десятом по узеньким верходворским улочкам со всех концов, словно ручейки, стали стекаться к площади люди. Вначале они шли небольшими кучками, потом потянулись нестройные колонны, и чем ближе к площади, тем становилось многолюднее и оживленнее, зазвучали песни, где-то заиграл баян. Среди общего волнующего оживления вдруг грянул оркестр, и самая большая из всех здешних колонн — колонна школьников — торжественно прошла по площадки обхватила в полукольцо деревянную, окрашенную в красный цвет трибуну.

Председатель райисполкома Ромжин. избранный вместо Кремнева, не без опаски посмотрел из-под соломенной шляпы на тучу, которая уже набухала над головой. Беспокоясь, как бы она не пролилась дождем, открыл митинг и предоставил слово секретарю райкома.

Дружинин сдернул с головы кепку и, опершись руками о край трибуны, украшенной гирляндами пихтовых веток, произнес первые слова праздничного поздравления. Сотни рук ответили ему аплодисментами, по рядам школьников прокатилось тонкоголосое «ура», — и вдруг в эту самую минуту грянул над площадью гром, первый весенний долгожданный гром, и сразу припустил дождь, шумный, обильный.

По лицу Дружинина щекотливо потекли струйки воды. Он взмахнул рукой и, поздравив верходворцев с первым дождем, неожиданно для всех закрыл митинг. Свертывая на ходу флаги, люди бросились врассыпную к ближним домам, под крылечные козырьки, под навесы.

Первый весенний дождь, так неожиданно оборвавший праздничный митинг, который, наверное, был самым коротким из всех, проходивших здесь когда-либо, плясал и пел не только на площади, но и там, за рекой Лудой, над за-реченскими ковригами, смывал с них последние порыжевшие зимние заплаты.

Наконец дождь утих, из раздвинувшихся облаков проглянуло солнце, и на деревьях показались первые крохотные листочки.

Оседлав лошадь, Дружинин тотчас же выехал за село и, жмурясь от солнца, начал вглядываться в черные овчинки полей, разбросанных по косогорам.

Под вечер Дружинин повстречал на проселке председателя колхоза «Организатор» Щелканова, тот был тоже, как и он, не по-праздничному одет — в яловых сапогах, в простой сатиновой косоворотке, поношенном пиджаке. Поздоровавшись, Щелканов озабоченно сказал:

— Сеять бы надо, опаздываем, — и, скручивая цигарку, завздыхал: — Уходит время, уходит…

— Почему же не сеете?

— Команды вашей ждем, — усмехнулся хмуро Щелканов.

— Команды не будет, Петр Егорович, вы хозяева, вы и должны знать, когда и что делать.

— Вот тебе раз! Как же это так получается, все годы жили по вашей команде, и—вдруг?

— А чего же командовать! Это не парад — доверяем. Вы вот лучше, Петр Егорович, скажите, созрела ли земля?

— Да ведь для кого как, — неопределенно ответил он и нехотя кивнул головой в сторону Заречья: — Угоры-то за Лудой ровно солью посыпаны. А время уходит, сеять надо, сеять, — и, заспешив, уехал.

Вернувшись домой, Дружинин достал из стола записки одного старожила об урожаях и, заглянув в них, снова задумался над цифрами.

Это были интересные цифры. Разные годы — разные результаты, друг на друга не похожие. Одни годы были урожайные, другие проходили незаметно, середнячками: случа

лось, выпадали и такие, что колхозники еле-еле собирали семена.

Только один колхоз в Верходворье держался особняком—«Организатор». Каким бы ни выпадало лето, а урожаи здесь всегда были отменные, устойчивые. Дружинин не сомневался, что и в этом году у Петра Щелканова на полях вырастет хлеб. А вырастет ли в других колхозах, он не был уверен.

Встретился вот с ним Щелканов, сказал, что нужно умеючи выбирать время для сева, знать, когда земля просыпается от зимней спячки. Но когда она оживает, не сказал, только повздыхал — дескать, и сеять-то верходворцы не умеют: вместо недели сеют месяц, а то и полтора. Где уж тут выбирать эти редкостные удачливые деньки! А ведь прав он, пора и выбирать эти деньки. Раньше, бывало, мужики и без машин успевали посеять за неделю, самое большое — за полторы, а теперь у нас в руках такая техника…

На другой день Дружинин позвонил в «Организатор» и, узнав, что Щелканов не сеет и сеять вроде не собирается, немало удивился: что же такое задумал старик? Он тотчас же позвонил Вере Михайловне и рассказал о своей встрече с Щелкановым, о том, как тот, вздыхая, сетовал на позднюю весну, что пора бы сеять, а на деле — ив поле не выезжает.

— Это он только так говорит, а сам другое думает, — ответила Селезнева. — Заморозков боится, но учти — не зевает он, все трактора, наверное, бросил на культивацию. Подготовит почву, задержит влагу, а потом за неделю и выскочит…

«Ох и хитер же ты, Петр Егорович», — повесив трубку, подумал Дружинин.

Взяв карандаш, он снова прикинул, сколько в колхозах тракторных сеялок, сколько конных. И опять по подсчетам выходило, что если каждая сеялка будет работать по двадцать часов в сутки, то все колхозы отсеются за семь дней.

Но Дружинин знал и другое: здешние трактористы не очень-то любят работать по ночам. Как ни старался Волнухин в прошлом году наладить двухсменную работу тракторов во время сева, так и не смог.

«Не подослать ли к вам, братцы механизаторы, комиссаров?» — в шутку подумал Дружинин и взглянул на лежавший под стеклом список районного партийного актива.

Направив людей в колхозы, Дружинин выехал туда и сам. В эти дни его трудно было застать на месте. В райком он возвращался поздно вечером, быстренько просматривал сводки по подкормке озимых и культивации зяби и ложился на диван. А утром — снова в машину. Он знал теперь в поле каждый участок, на какой земле и что должны сеять, встречался с людьми.

— В теплую земельку зерно класть надо, в теплую, — советовали ему не раз мужики и указывали на вербу: — Земля-то не прогрелась, заморозков еще ждите…

Однажды ночью позвонил Дружинину Жерновой и спросил, почему район не сеет, что за выжидательная стратегия? В глуховатом твердом голосе секретаря обкома было не просто недовольство — чувствовалась угроза.

— Не исправишь за неделю положения, вызовем на бюро, — в заключение пообещал Жерновой и повесил трубку.

«В самом деле, сумеем ли использовать эту начавшуюся недельку? Вдруг пойдут дожди… На большой риск мы пошли нынче», — беспокоился Дружинин.

Утром, чуть рассвело, Дружинин уже был на ногах. Выйдя на улицу, он увидел: парусиновый тент «газика» покрылся густой седой бахромой инея. Иней лежал на капоте машины, на траве, посеребрил крыши, осел на жердочках изгороди. Дружинин заглянул в кадку с водой, ткнул батожком— лед был прозрачен и не по-весеннему крепок.

«Вот и прихватил бы заморозок ранний сев», — садясь в машину, подумал Дружинин и снова привычным наметанным глазом принялся оглядывать знакомые поля. В это утро трактористы уже выехали с сеялками, колхозники подвозили на поля мешки с зерном, началась та «золотая неделя», к которой так ревностно готовился секретарь райкома.

На полях «Земледельца» почему-то не видно ни тракторов, ни людей. И Дружинин забеспокоился опять; видать, не работали в ночную смену.

Когда машина свернула к деревне, Дружинин заметил, что возле крайнего дома, на лужайке, стояли два разобранных трактора. Около них суетились люди.

— Что у вас случилось, ребята? — выйдя из машины, спросил Дружинин.

— Приказано заняться техуходом… Если б не Валентина…

— Валентина Петровна? А где она?

— Да вон у председательши…

— А ну-ка, позовите, —сказал Дружинин.—Хотя нет, я сам дойду.— И он тотчас же направился к Аннушкиному дому.

Когда Дружинин вошел в большую старинную избу с высоким потолком из круглых, словно точеных бревен, из-за дощатой перегородки выглянула Валя с полотенцем в руках. От неожиданной встречи она прижала полотенце к запылавшим щекам и снова скрылась.

— Так и будем играть в прятки? — немного смягчившись, спросил Дружинин и, сдерживая волнение, которое вдруг охватило его, заглянул за перегородку.

Все еще прижимая к щекам полотенце, смущенная и раскрасневшаяся, Валя подняла на него глаза.

— Ну что же, если заслуживаю, давайте выговор! Здесь уже был ваш Койков, грозился.

— И следовало бы, — строго ответил Дружинин. — Как же это ты отважилась в такое время поставить трактора на прикол?

— Как это «отважилась»? — вспыхнула Валя. — Я инженер и должна соблюдать инструкцию.

— Применительно к местным условиям. — И Дружинин пояснил, что больше ни одну машину в эту неделю отвлекать’ от сева нельзя.

— Техуход не могу отменить, — с мальчишеским задором возразила Валя.

— А я предлагаю!

— Ну знаете! — И Валя сжала маленькие кулачки, как будто и в самом деле она была мальчишка и теперь собиралась пойти в драку:— Знаете… Я считала, что вы, бывший работник эмтээс, должны понять меня. Но вы просто поступаете, как прежний Глушков…

Ничего обиднее для Дружинина нельзя было придумать! Но это неожиданное сравнение теперь не столько обидело его, сколько отрезвило. Он стоял и молча наблюдал за Валей. А она вся напряглась, будто готовилась к прыжку. И такой был задор в упрямом повороте головы, в дерзком, непокорном взгляде, во всей ее тонкой и ладной девичьей фигуре, что Дружинин не мог не подумать; «Пожалуй, мальчишка-то по-своему и прав».

— Это ты здорово сравнила меня с Глушковым-то, а? — сказал он уже мягче.

— Извините, — дрогнувшим голосом промолвила Валя.

— Нет-нет, ты, Валя, вообще-то права, машины надо беречь. Только послушай. — И Дружинин дотронулся до ее руки. — Послушай, в воскресенье мы проводим праздник песни. Не закончим сев, ну как же мы с тобой будем петь на этом празднике?

Валя рывком отняла от лица руки и, вдруг вспомнив Веру Михайловну, с вызовом взглянула на улыбающегося Дружинина.

— Не смейтесь, Сергей Григорьевич! — запальчиво бросила она и вдруг, поняв, что опять сказала не то, зажала лицо руками и отвернулась.

12

Ну вот подошел и праздник песни.

В сосновой роще царило необычное оживление. Вдоль главной аллеи теснились наскоро сколоченные прилавки: торговали книгами и детскими игрушками, пирогами и пряниками, даже откуда-то привезли яйца с разрисованной скорлупой,— лучше, говорят, будут брать. Продавали верходворское ситро с наклейкой «Безалкогольная клюква», которое местные пищевики наловчились изготовлять, и напиток-стал не хуже городского.

На футбольном поле уже гоняли мяч; у танцевального пятачка под густым навесом сосновых ветвей сидел баянист и словно для разминки прохаживался пальцами по перламутровым пуговкам; неподалеку, в сторонке, местные атлеты мерялись силой. Но всего оживленнее было, конечно, у сцены. Здесь собирались большей частью пожилые и приезжие; они раскланивались друг с другом и, неторопливо обмениваясь новостями, степенно рассаживались по скамейкам, как в театре.

Деревянный помост сцены с трех сторон обставлен зеленым барьером из свежих березок. Над березками горело, точно полоска утренней зари, полотнище, и на нем необычная надпись: «Споемте, друзья, ведь завтра в поход!»

Дружинин открыл праздник песни и предоставил первое слово председателю райисполкома Ромжину. Но тот начал свое выступление далеко не песней: надо все же коротенько подвести итоги сева, рассказать людям об их успехах.

Все сразу притихли, впились глазами в докладчика. Говорил он о самом обыденном, но нет-нет да на скамейках захлопают в ладоши, и чем дальше, тем хлопали чаще и дольше— председатель райисполкома называл имена передовиков сева, и все понимали, что каждому передовику надо отдельно и похлопать. Аплодисменты следовали волна за волной и отовсюду сзывали людей. Их становилось все больше и больше. Уже на скамейках не было свободных мест, и те, кто не успел, пристраивались сзади, с боков. Уже и на футбольном поле не слышно звонких ударов по мячу, и силачи уже оставили свои гири, и даже баянист сбежал с танцевального пятачка.

Дружинин сидел в президиуме и пытался отыскать среди собравшихся Валю, но она никак не попадала ему на глаза. «Неужели не пришла?» — подумал он и вдруг увидел Веру Михайловну. Она стояла у ветвистой сосны и держала за руку дочь. Дружинин кивнул Селезневой, чтобы она проходила в президиум, но Вера Михайловна отрицательно покачала головой, указав взглядом на дочку, которая была тут же рядом в коротеньком белом безрукавном платьице и все время о чем-то спрашивала мать.

Но вот Ромжин, поблагодарив людей за работу на весеннем севе, предоставил право поднять флаг Петру Щелканову, — что ни говори, а посеял он нынче опять в районе первым.

Петр Егорович степенно поднялся из-за стола президиума и, подойдя к мачте, взялся за бечевку. Красный флаг вздрогнул, потом медленно поплыл по шесту и, расправив свое огненное крыло, затрепыхал, как живой. Не выпуская из рук бечевку, Петр Егорович, поблескивая лысиной, кланялся то в одну сторону, то в другую, словно раздавал свои поклоны каждому хлопавшему в ладоши…

Потом передовикам сева вручили подарки, а когда затихли аплодисменты. Ромжин подошел к краю сцены и, приподняв руку, сказал:

— Ну, а кого обошли сегодня премией, получат в следующий раз. У нас есть где отличиться, впереди — сенокос, жатва…

— …и художественная самодеятельность! — подхватил неожиданно выскочивший из-за березок высокий парень в малиновой, расшитой по подолу рубахе, подпоясанной шелковым поясом. — Разрешите и нам, товарищ председатель райисполкома, показать свои успехи!

— Чего же вам не хватает для этого? — улыбаясь, спросил Ромжин.

— Ключей, товарищ председатель, ключей…

Ромжин удивленно посмотрел на парня и, сделав серьезный вид, пошарил по карманам чесучового пиджака. Не найдя требуемых «ключей», он озабоченно покачал головой, но вдруг, словно что-то вспомнив, шагнул к столу, — и что за чудо, — откуда ни возьмись в руках появился огромный ключ, разукрашенный яркой позолотой!

— Итак, дорогие зрители, праздник песни мы берем в свои надежные руки и этим вот золотым ключом его открываем, — сказал парень в расшитой рубахе и, подбежав к заднему краю сцены, дотронулся ключом до березового барьерчика. И словно по волшебному мановению из-за березок выпорхнули девушки и парни и пошли по сцене, будто по лужку, медленно и плавно навстречу друг другу двумя яркими ручейками.

Ой ты, речка-реченька,

Лудушка-широкая… —

пел под тихие всплески баяна ручеек, тот, что справа, а ему уже вторил другой:

Бережки крутые.

Елочки густые…

И вдруг они словно слились воедино, зазвучали вместе:

Вышли на гулянье,

С белой на свиданье,

С белою березонькой…

Дружинин подошел к Вере Михайловне и зачарованно смотрел на эти два причудливых ручейка. И вдруг среди девушек он увидел Валю. Она, как и все, была в легком длинном платье с яркими вышивками по подолу и рукавам, на голове — кокошник, усеянный блестящими бусинками.

— А Валя-то как хороша! — невольно воскликнула Селезнева и, взглянув на Дружинина, поняла, что он по-прежнему любит эту девушку. На душе у Веры Михайловны вдруг будто что-то померкло, и, словно стараясь отвлечь внимание, она добавила:

— И жена Кремнева вон, которая в розовом…

— Да, да, — отозвался Дружинин, все еще не спуская глаз с Вали.

С весны он с ней не встречался. Теперь, когда прошло время, Дружинин понял, что зря тогда погорячился. Надо было говорить иначе. Она по-своему тоже была права — трактора надо беречь, вовремя ремонтировать… И вот теперь пора бы уже объясниться…

Вера Михайловна, словно читая его мысли, сослалась на головную боль, отошла к ларьку и, не дождавшись окончания концерта, уехала домой.

Дружинин надеялся, что после концерта он обязательно встретит Валю. Но уже и концерт кончился, он так и не увидел ее. Он снова подошел к пустующей сцене, заглянул в гримировочную— маленький дощатый сарайчик, прошел по дорожке в глубь рощи, — Вали нигде не было.

Досадуя, что так и не удалось повидать ее, Дружинин направился в райком. Когда он миновал танцевальную площадку, где все еще звенел баян и стучали каблуки, Дружинина догнала какая-то бойкая бабенка, низенькая и востроносая, и, ухватившись за руку, сказала:

— С жалобой к вам, товарищи руководители, — и, тыча пальцем в стоявшего рядом председателя колхоза Шубникова, толстого и неуклюжего, звонкоголосо продолжала: — Вот он, наш колхозный вожак. Пощекотать бы его надо критикой, да толст шибко, не пробирает. Смотри-ка, Шубников, другие-то председатели какие премии всем преподнесли? Кому часы, кому гармонь, кому термос, — говорят, по три дня в нем вода горячим ключом клокочет. А он, вожак наш, какую нам, дояркам, премию отвалил? По комбинации! Ты дай мне, товарищ Шубников, прежде всего культуру — радиолу или телевизор, если не жалко.

Колхозный вожак, смущенно поморщась, желая отвязаться от бойкой бабенки, пообещал:

— В следующий квартал получишь, в следующий.

— Нет, ты дай сегодня! — не унималась баба и, взглянув на Шубникова, поправилась: — Шучу ведь я… Председатель ты у нас хороший… Только больше прислушивайтесь к нам, колхозенкам, и дело пойдет. Поменьше совещайтесь да с нами почаще встречайтесь — ни в жизнь не подведем!

«И впрямь ведь она права, — подходя к райкому, подумал Дружинин. — Если бы мы почаще с ними встречались да побольше прислушивались, — избежали бы многих огрехов в работе…»

Он поднялся в кабинет, прочитал только что принесенные с почты телеграммы, — в них говорилось все об одном и том же — о завершении сева, о подготовке к сенокосу, — прочитал и опять вспомнил Валю, с тоской подумал о своей неустроенной личной жизни.

Спустя полчаса, когда солнце уже опустилось за лбистые холмы на том берегу Луды и слегка окрасило край неба бледно-брусничным соком, Дружинин вышел из райкома и встретил жену Кремнева.

— Ну и молодец вы, Мария Флегонтьевна, — поздоровавшись, сказал он. —• Я даже не знал, что вы обладаете таким талантом.

— А как же не обладать? — улыбнулась она.— В глубинку вот с Семенычем тоже собираюсь. Такой уж он у меня кремень: где сильнее полыхает, туда и лезет, а я за ним, — и вдруг спохватилась: — А вы, наверное, опять в столовую, холодный борщ есть? Пойдемте-ка, Сергей Григорьич, к нам лучше. — И она, не дожидаясь согласия, подхватила его под руку. — Уж и не возражайте, как раз и письмо от Коли покажу. В другой район сватают.

— Ну, нет, вашего кремня мы никуда не отпустим, — ответил Дружинин и забеспокоился: «Вдруг возьмет этот кремень да и махнет куда-нибудь к Лузгачеву…»