Солноворот

— Ну, как же не заглянуть, обещал, — спокойным, несколько грубовато-простуженным голосом ответил гость и, сопровождаемый профессором, прошел к кафедре.

— Знакомьтесь, товарищи, — неуклюже взмахнув рукой, обратился к слушателям профессор, — к нам прибыл Леонтий Демьянович…

По аудитории прошло оживление: все уже были наслышаны о первом секретаре обкома партии Жерновом, но многие из присутствующих не встречались с ним и сейчас не без интереса вглядывались в его загорелое, пышущее здоровьем лицо. Больше других приходу Жернового обрадовался Платон Забазных, который совсем недавно был у секретаря на приеме. И сейчас по праву старого знакомого он отважился подойти к нему и протянуть свою руку.

— Вы тоже здесь? — не сразу узнав его, спросил Жерновой.

— Приходится, Леонтий Демьянович. Еще великий Гете говорил, что познавать себя надо не путем созерцания, а путем деятельности,— ответил быстрый на язык Забазных и вернулся на свое место.

— Продолжайте, Адриан Филиппович, — садясь, обратился Жерновой к Штину и, положив на стол руки, сцепил пальцы.

Улыбка, с которой Жерновой вошел в аудиторию, незаметно сбежала с лица, взгляд его стал строг и непроницаем. Вот он разжал руки, дотронулся пальцами до коротко подстриженных черных, еще не тронутых сединой волос и опять сцепил пальцы. Все движения его были неторопливы и, казалось, заранее обдуманы.

В Краснолудск Жерновой приехал совсем недавно. Когда прежнего секретаря отозвали в Москву, Жернового избрали на пленуме обкома первым секретарем. Но хотя он работал всего каких-нибудь полгода, о нем уже многие отзывались одобрительно. Говорили, что новый секретарь — человек с большим партийным опытом, деловой и принципиальный, что есть у него какая-то особая хватка. Слушатели курсов с любопытством смотрели на Жернового и лишь изредка удостаивали взглядом Штина, который стоял за кафедрой и продолжал лекцию, поминутно снимая и снова водворяя на место свои старенькие очки.

— Итак, мы советуем вам, дорогие друзья, сеять травы под яровые культуры, — говорил Штин и в который раз уже брался за пучок клевера.— Это, дорогие мои будущие аграрники, во-первых…

— А почему не под озимые? — разглядывая будущих аграрников, спросил Жерновой и повернулся всем корпусом к профессору.

— Видите ли, Леонтий Демьянович, дело упирается тут сразу в две причины,— спокойно ответил Штин, стараясь сейчас говорить не столько для своих аграрников, сколько для Жернового: он слышал, что секретарь по профессии инженер и вряд ли знаком со всеми премудростями земледелия. — Земли у нас слабо окультуренные, большей частью подзолы, склонные к заплыванию. Весной почва уплотняется до такой степени, что семена клевера остаются, как правило, на поверхности…

Профессор снял очки и, держа их в одной руке, другой дотронулся до ссохшегося, но все еще, казалось, ароматно пахнущего пучка клевера.

— А как вы смотрите на горохо-овсяную смесь? — нетерпеливо спросил Жерновой, похоже было, что он принимал экзамен у самого профессора.

— Положительно смотрю…

— А критическая статья в газете? Вы что. не согласны с ней?

— Ни в коем случае, — с юношеским задором ответил Штин. — Напротив, Леонтий Демьянович, в наших условиях, где земли, так сказать, бедны гумусом…

— Чем-чем?— неожиданно переспросил Забазных.

— Гумусом, дорогой мой, гумусом и азотом…

Штин вытащил из большого затасканного кожаного портфеля книгу, такую же сТарень-кую, как и сам портфель, и, снова нацепив на нос очки, стал называть какие-то цифры, стараясь защитить свою точку зрения, хотя никто на него как будто и не нападал. Вернее, так могло показаться кое-кому из слушателей, сам же Штин понимал, к чему шел разговор.

Понимал это и Кремнев. Склонившись к Глушкову, он шепнул:

— Нашего Штина не скоро столкнешь.

Жерновой больше не спрашивал профессора,

а, слегка повернувшись, смотрел в раскрытое окно, за которым виднелся черный квадрат свежей пахоты. Это был опытный участок института. «Надо узнать, какие урожаи они снимают, — подумал Жерновой. — Если действительно увлекаются травами, пора и поправить их. Но такого старика нелегко свернуть со старой тропки. Засиделся, что ли. он на опытных делянках? А может, объединить их с сельскохозяйственным институтом? Больше коллектив, больше будет и размах, и взгляд будет шире…»

Мысль об объединении двух институтов как-то сразу пришлась Жерновому по душе, он уже представлял, как это может интересно получиться: будут готовить кадры и одновременно двигать науку…

После короткого перекура перед курсантами выступил сам Жерновой. Платон Забазных, стараясь подробнее записать речь секретаря обкома, вдруг повернулся к Кремневу и спросил, не следует ли узнать у секретаря, какая будет максимальная зарплата председателя колхоза. Но Кремнев не ответил. Он молча сидел и не спускал глаз с Жернового. Когда тот кончил говорить. Кремнев, приподнявшись, спросил:

— А как все же нам быть с клеверами?

— Разве не ясно? Нам не трава в закромах нужна, а хлеб, зерно…

Штин, забывший было о споре, вдруг спохватился:

— Прошу, однако, учесть, что клевера в наших условиях необходимо культивировать не только с точки зрения кормовой базы, но и с точки зрения улучшения структуры почвы. Что же касается овсяно-гороховых смесей, то я на днях познакомился с любопытной работой на этот счет одного председателя колхоза. Очень интересная диссертация. Автор по-новому ставит вопрос и, скажу вам. смело разрешает его.

— Вот видите, что значит практика! Председатель колхоза и — диссертация! Это же. можно сказать, событие. И колхоз хороший?

— Колхоз в прошлом был очень плохой. —• пояснил за Штина Кремнев. — Сейчас он окреп и является одним из передовых в районе.

— Но, вероятно, он поднялся не за счет клеверов?

— Да. не только. Но клевера сыграли немалую роль, Леонтий Демьянович. — ответил Кремнев.

Но тут неожиданно для всех поднялся Плэ-тон Забазных.

— Я не аграрник, — сказал он самоуверенно, — но. находясь здесь, на областных курсах, я тоже понял, что нам надо ухватиться за зерно, за большое полновесное зерно. На траве действительно далеко не ускачешь.

Сидевший сзади него Кремнев покачал головой и, не утерпев, негромко сказал:

— Понимаешь ли ты, Платон, о чем идет речь?

Забазных, скосив глаза на Кремнева, ответил:

— Я, товарищ Кремнев, не только понимаю, но и знаю… Хотя вы и дольше меня работаете в сельском хозяйстве, но нельзя, товарищи, нам сейчас мыслить старыми категориями.

Жерновой тем временем встал и, заложив руки за спину, прошелся по комнате, все еще думая об объединении институтов. Потом снова сел и молча отодвинул пучки трав на угол стола, где сидел профессор. Штин бережно взял их в руки и не без гордости сказал:

— Хотя и ругают нынче меня, что я отстаиваю клевер, но я родился с клеверами и с клеверами умру. И пусть мои ученики сплетут мне из них венок.

— Хорошо. — приняв это как шутку, чуть заметно улыбнулся Жерновой. — Мы вам сделаем венок из клевера, но разрешите вплести в него початок кукурузы. — И, довольный сказанным, он рассмеялся.

10

За плечами Жернового двадцать пять лет работы. Это были трудные и в то же время интересные годы, годы юности, возмужания, и вот — наступила зрелость, та пора жизни, когда человек переходит какую-то невидимую грань и, оглядываясь, задает себе вопрос, что же он сделал хорошего для людей.

Спрашивал себя об этом и Леонтий Жерновой, и тут же, будто шутя, успокаивал себя: все еще впереди…

Детство Жернового прошло в одном из затонов Северной Двины. С весны до глубокой осени, пока по реке не пойдет шуга, шныряли здесь юркие голосистые темно-желтые буксири-ки, проплывали белые, как чайки, речные пароходики, а иногда и огромные двухъярусные суда— настоящие корабли. С любовью и завистью провожал их глазами мальчишка.

Зимой Лёнтя частенько забегал в кочегарку к отцу, угрюмому, никогда не улыбавшемуся, с огромными ручищами человеку. Каждый раз он заставал его возле пышущей жаром печи. Отец, слегка ссутулясь, бросал в печь тяжелые полутораметровые сосновые плахи. Завидев сына, он опускался на скамейку и, вытирая рукавом красное распаренное лицо, устало говорил:

— Ну-к, Лёнтий, подмени отца.

Сын надевал большие парусиновые с кожаными наладошниками отцовские рукавицы и брался за дрова. Плахи были тяжелые и сучковатые, с шершавой серой корой.

И хотя Лёнтя старался во всем подражать отцу и тоже по-отцовски выбрасывал руки вперед, однако плахи не слушались его и так ловко, как это получалось у отца, не ложились в печь; иногда они даже ударялись о чугунную дверку и отскакивали, падая к ногам.

Наблюдая, отец молча курил. Когда у сына на спине между лопатками намокала ситцевая заплатанная рубашонка, он вставал.

— Слабоват, паря, полчаса не выдержал, а отец-то всю жизнь швыряет,— и. взглянув на манометр, ворчливо добавлял: — И пар спустил вдобавок.

Он становился лицом к поленнице и, широко расставив ноги, подхватывал своими ручищами плахи, поворачивался одним корпусом и кидал их в топку так же ловко, как обычно сбрасывала с лопаты пироги в печь Лёнтина мать, сухонькая и вечно озабоченная. Лёнтя с удивлением и гордостью смотрел на отца. Иногда ему казалось, что плахи кидает вовсе и не отец, а какая-то машина, похожая на человека, настолько были точны и отработаны его движения. Так, не останавливаясь, он наполнял дровами топку и закрывал дверку.

— Вот как надо, Лёнтий, — словно хвалясь своей работой, говорил отец, вытирая рукавицей с лица катившийся горошинами пот. — Одним глазом норови в печь, другим в прибор. Кривым здесь делать нечего, — и брался за табак.

Как-то раз, помогая отцу, вместе с плахой Лёнтя швырнул в печь и рукавицу. Отец встал, взял за ухо сына твердыми шероховатыми, как и дрова, пальцами и, дернув, сказал:

¦— Руки-то у тебя не живые, что ль, рукавицы и то не держат? Какой же ты работник после этого? Запомни, Лёнтий, всякая работа свой смысл имеет. К слову, скажем, я — кидаю дрова, проще простого, кажется, дело. А вот остуди-ка печь эту, что будет с нашими мастерскими? Все остановится. Понимаешь ты, на каком я деле стою? Все одно что капитан на том вон пароходе. И получается, у каждого должна быть своя хватка. Скажем, без моей этой кочегарской хватки-смекалки пойдут пароходы? Не пойдут. А где она, эта смекалка, должна быть? В руках. Руки, заруби себе на носу, должны любое дело крепко держать.

В праздники, подвыпив, отец обычно подзывал сына к себе и, усадив рядом, принимался расспрашивать об учителях, о науках и обязательно просил его читать стихи. Лёнтя не упрямился, зная, что отец этого не любит; он становился на табуретку и громко, как только позволял голос, декламировал. Отец, полуопустив тяжелые веки, слушал, стараясь не пропустить ни одного слова. Когда сын кончал, он поднимал на него глаза, одобрительно говорил:

— Без бумажки — это ты молодец. Это, запомни, главное, чтоб без бумажки. С бумажкой не пойдешь в жизнь — осмеют. Ты старайся на память брать больше. Не жалей себя. И я, сколь сил хватит, помогу. А ежели не хватит — не взыщи. Тогда уж сам пробивайся. Нацелился — и долби в одну точку.

Лёнтя, не перебивая, терпеливо слушал,— слушал не потому, что отец каждый раз рассказывал что-то новое, а слушал из уважения к нему, к его нелегкому труду, из уважения вот к этим клешнятым рукам, с которых никогда не сходили мозоли, как не сходили с рукавиц кожаные наладощники,— ведь руки отца перевалили в эту прожорливую печь сотни, а может, и тысячи кубов сосновых -плах. Многие бы, наверное, не выдержали, а вот отец держится и гордится своей кочегарской хваткой. Оттого он и сутуловат, и молчалив, и грубоват порой, что жизнь не баловала его.

А сын его, Леонтий, студент речного техникума, ищет ли он легкую жизнь? Нет, сын, как и отец, твердо решил остаться в своем Ку-зюге, но работать не в кочегарке, а водить большие корабли до самого Белого моря.

Получилось, однако, так, что капитаном ему быть не пришлось. В тот год, когда отважный полярник Отто Шмидт возглавлял экспедицию на дрейфующей станции «Северный полюс», Леонтия избрали секретарем райкома комсомола.

Узнав об этом, отец спросил его:

— Слушай, Левонтий, думаешь, правильную выбрал путь? Справишься?

— Не знаю.

— Вот то-то и есть, — все больше озадачивая сына, сказал отец. — Тебя избрали — ты должон отчет себе дать. Способен ты совладать с делом, али так же, как тот раз с моей рукавицей получится? А ты ведь вон куда махнул — не кочегаркой руководить, а людьми. Сотни, а может, и более будут под твоим началом. Имеешь ты такое право, талант есть такой, чтобы дело пошло? Ежели нет талантов — не берись!

— Я уж принял дела.

— Мало ли что принял. Сегодня принял, а завтра откажись, уйди, дай другим дорогу. Не улыбайся. Левонтий, отцовские слова — верные слова. И говорю тебе от души: ежели даже стыдно будет другой раз сознаться в своей слабости, но ты чувствуешь, что слаб, — признайся. А силу почуешь — двигайся. Вот и спрашиваю тебя, чувствуешь ты эту силу, есть в тебе такая хватка?

— Она с годами приходит, — спокойно ответил Леонтий.

— С годами… — Отец помолчал, словно припоминая что-то. —А Ленин? Ленин, по-твоему, ждал этих годов? Нет, сынок, ты хоть и ученый, а я тебе вот что скажу: Ленин еще мальчонком, может, почувствовал в себе силу, талант свой. И вот этот талант он не захоронил, а вроде как развернул, выход ему дал на простор. И этим самым талантом он потянул нас, рабочий люд, на борьбу с самодержавием…

Спустя несколько лет, когда Леонтий Жерновой уже был секретарем горкома партии одного из промышленных городов Сибири, отец сообщил, что чувствует себя плохо и хотел бы перед смертью повидать сына. Леонтий прилетел на самолете на другой же день.

Отец лежал на старенькой деревянной с точеными ножками кровати, лежал на спине, худой и немощный, но не стонал, не жаловал

ся на свою судьбу, не просил прислать ни лекарства, ни знаменитых докторов. Когда же они остались вдвоем, он взял руку сына в свою и чуть слышно спросил:

— С делом-то справляешься?

Леонтий, кивнув головой, указал на орденские колодки, прикрепленные поверх нагруд-ч ного кармана полувоенного кителя.

— Не то, Левонтий… ты мне словами объясни лучше, силу-то чувствуешь в руках, или так себе?

— Силы хватит, отец. — И Леонтий, все еще не выпуская костлявую руку отца, припал к его бородатому морщинистому лицу.

— Спасибо, сынок… теперь со спокоем и умирать могу.

Через неделю отец умер. Но Леонтию приехать на похороны не пришлось — он сопровождал большую колонну танков на Ленинградский фронт.

Шли годы. Вот уже Леонтий Жерновой в Высшей партийной школе, потом едет на восстановление Сталинграда, работает секретарем обкома, затем полгода — в ЦК, и наконец — Краснолудск. Был бы жив отец, он наверняка задал бы ему тот же самый вопрос: «Справишься ли, сынок?»

«А в самом деле, справлюсь ли с этой новой работой в нелегком заснеженном лесном краю, где с таким трудом придется добывать лес и лен, хлеб и мясо, молоко и масло? Это не Украина, не Кубань и даже не Воронеж,— нет, это север. Семь месяцев — снег, морозы, метель, и только на пять месяцев подпускает к себе земля. Сколько надо положить труда, чтобы в эти месяцы вырастить хлеб на бедных подзолистых землях!» — так думал Жерновой, когда впервые ехал в Краснолудск. С тревогой смотрел он из окна мягкого вагона на поля, заваленные глубоким снегом, на разбросанные по сторонам деревеньки, на утонувшие в снегах крохотные полустанки, на маленькие станции, где бабы продавали одни лишь соленые грибы.

Но как только Жерновой приехал в Краснолудск, его охватила другая волна — те сомнения, которые возникли дорогой, пропали, с первых же дней он налился завидной внутренней силой и, как обычно, снова уверился, что справится, потянет. Он сразу же с головой погрузился в дела области, решал один вопрос за другим… И вот на очереди научно-исследовательский институт… Наскоро ознакомившись с годовым отчетом института, Жерновой на другой же день вызвал к себе замещавшего председателя облисполкома Трухина — председатель Игольников длительное время болел — и принялся расспрашивать о Штине, о роли института в укреплении колхозов. Трухин, не

понимая, куда клонит секретарь обкома, отвечал односложно и порой невпопад.

— Ну, а все же скажи, с колхозами-то как они дружат, не оторвались? — спросил его Жерновой.

— Как же не оторвались, коли за травы ратуют.

— Вот и я думаю, институт-то у них травяной… Может быть, послать комиссию, проверить их работу?

— Об этом мы еще с Игольниковым думали.

— Вот и хорошо. Подготовь состав комиссии для проверки института. — И Жерновой встал. — А вообще о клеверах какое твое мнение?

Трухин помялся, провел рукой по выбритой до блеска круглой голове и неопределенно ответил:

— Известно какое… Теперь вроде бы новый метод… Лысенко взят на вооружение… Есть насчет этого указания министерства.

— Мнение министерства мне известно. Ты скажи свое, — настаивал секретарь обкома.

Вопрос опять застал Трухина врасплох, и он только повел плечами.

— И здесь без мнения? — упрекнул Жерновой. — А вот председатель колхоза Селезнева свое мнение имеет, и не только имеет, но и обосновывает.

— Знаю Селезневу, знаю. — виновато-на-стороженно заморгал глазами Трухин. — И как же она обосновывает, Леонтий Демьянович? Неужели и она идет вразрез с министерскими указаниями?

— Надо, товарищ Трухин, разобраться во всем этом и высказать свою точку зрения.

— Так чего же долго разбираться? Наша точка зрения ясна — будем выпахивать клевера, — уже не задумываясь, ответил Трухин. — Если хотите, я вот и проект решения набросал.— И он полез в новенькую папку с бумагами.

11

Четыре раза в году, словно к празднику, прибирают себя окрестности Верходворья: то вырядятся в сплошной темно-зеленый бархат; то украсят холмистые взгорья яркими бабьими вышивками: то вспыхнут горячим пламенем, и, кажется, нет такой силы, чтобы потушить этот огромный полыхающий костер: то сбросят с себя яркие кричащие наряды и, продрог-нув на сыром осеннем ветру, вдруг оденутся во все белое.

Оглядывая Заречье, Дружинин с нетерпением ждал проталин. Но подходил к концу апрель, а зареченские ковриги все еще белели, да и деревья — нет-нет и припудрятся с ночи снежком: весна в этот год шла робкой, неуверенной походкой.

Только за несколько дней до майских праздников из-за Луды пахнуло долгожданным теплом, и на солнечных боках ковриг появились первые черные лоснящиеся пролысины. Теперь бы дождика, — то-то бы зазеленело! Но дождика не было.

И вот наступил Первомай. Обычно его все ждут солнечным и теплым. На этот раз утро хмурилось, откуда-то из-за Вертячего болота появились тучи: свежий восточный ветерок пытался разогнать их, но они все наплывали и наплывали.