Солноворот

— Конечно же, это не Сыромятин, — отозвался Кремнев.

— Кстати, что будем с ним делать, с Сыромятиным?

Члены бюро понимающе переглянулись. Откладывая сыромятинское заявление в сторону, Дружинин сказал:

— Не та кандидатура.

Но тут неожиданно продолжил мысль Дружинина второй секретарь райкома Юрий Кой-ков:

— Я согласен — не тот человек. А все же, поскольку требуют троих, может, и послать его? Авось да к нам в район и не вернется.

— По рецепту: на тебе, боже, что нам не гоже? — усмехнулся Дружинин. — А я вот считаю. на курсы надо ехать кому-то из нас. — И он окинул взглядом членов бюро, сидевших за длинным столом, плечо к плечу.

«Прокурора Садырина не пошлешь — на пенсию собирается. Не пошлешь и секретаря райкома комсомола Инну — ей не по плечу это дело. Слабоват и Павел Попрядухин. Может, Юрия Койкова рекомендовать? Родился он в деревне, образование — незаконченное высшее, несколько лет на партийной работе. Чего же лучше? Должен справиться. В самом деле, не послать ли его? Один — бывший первый секретарь райкома, Койков — тоже секретарь. Как на подбор», — подумал Дружинин и, наклонясь к Койкову, спросил:

— Не поехать ли тебе, Юрий?

Круглое, гладко выбритое лицо второго секретаря по-девичьи порозовело. Он повернулся к первому секретарю, но, встретившись с ним взглядом, снова уткнулся в столешницу и бессмысленно принялся водить карандашом по листу бумаги.

— Ну, как? — не отступал Дружинин.

— Так ведь я, Сергей Григорьевич, не специалист. Я — лесотехник… Я и сюда, собственно говоря…— Койков замялся, и лицо его еще больше порозовело, румянец разлился по шее, загорелся на слегка оттопыренных ушах.

— Случайно и сюда попал, что ли?— словно угадывая мысли Койкова, спросил уже строже Дружинин.

И тут вдруг поднялся Кремнев, провел рукой по густым седым волосам, взглянул на второго секретаря райкома.

— Признаюсь, меня не Сыромятин удивил, а ты, Юрий Савельич, — сказал он. — Если бы в двадцать седьмом году, когда я вступал в комсомол, мне сказали, что ты, мол. Кремнев, в пятьдесят таком-то году на зов партии ответишь вот так, как ответил здесь ты, Юрий, я бы тому глаза выцарапал. Да-да, непременно выцарапал бы. Вот почему и тяжко мне все это слышать. Не могу больше — душа горит. Если Койков не хочет, я согласен, пишите. — Кремнев сел и, достав трубку, принялся торопливо набивать ее табаком.

— Ну, так, понимаете, нельзя горячиться, — словно бы возражая Кремневу, сказал прокурор. — Вы же на сегодня председатель райисполкома.

— Пока что председатель. Но я так понимаю. — И Кремнев снова встал. — Я так понимаю, товарищи: идет бой, колхозы —передний край…. Если же на переднем крае все еще будут болтаться такие Безалкогольные, успехов не ждите. Тут уж не поможет ни райисполком, ни райком, будь хоть семь пядей во лбу.

— Спасибо, Николай Семенович, — поднялся Дружинин и шагнул к Кремневу. — Спасибо, — негромко, но по-особому задушевно повторил он и. все еще не выпуская его руки из своей, признался: — Откровенно скажу, нам труднее будет здесь без тебя, но я согласен — истинный боец должен быть там, где идет решающий бой.

— Ну, что же, в прошлом как-никак я был командиром кавалерийского полка, — задумчиво усмехнулся Кремнев. — Попробую и теперь тряхнуть стариной — пересесть с «газика» на лихого коня, — и, повернувшись к Койкову, уже теплее спросил: — Как, Юрий, согласен со мной или все еще считаешь себя не специалистом ездить на лихом коне?

За Койкова ответил Дружинин:

— Когда вернешься. Николай Семенович, с курсов, мы его к вам, в «Земледелец», бригадиром пошлем.

— Выходит, вы уже и колхоз мне определили? — сказал Кремнев. — Ну, что же, согласен, поеду и в «Земледелец». Только чтоб слово сдержать, товарищи… насчет бригадира-то…

Все рассмеялись. Не смеялся один лишь Койков, он по-прежнему сидел с опущенной головой. Круглое лицо его теперь было уже не розовым, а красным, оттопыренные уши полыхали, как два петушиных гребня.

Возвращаясь домой с бюро. Кремнев подумал о том, что жена вряд ли одобрит его решение, попробуй-ка поднимись с такой семьей с насиженного места. «С чего бы начать разговор, как сообщить ей обо всем этом? — Но так ничего и не придумал. — Зайду и выложу Машеньке все, как есть»,— вытирая о половичок ноги, решил он и открыл дверь в комнату.

Мария Флегонтьевна вскочила с кровати и. набросив на себя халат, упрекнула:

— Ждали, ждали… Каждый день до полуночи…

— Нельзя иначе, Маша, — снимая пальто, отозвался муж. — Вот командировочку дали, излаживай в дорогу.

— Чай, не привыкать тебе к командировкам.

— Эта. Маша, особенная, в тридцатитысячники выдвинули. На курсы еду.

— Тебя там только и недоставало, — проворчала добродушно Мария Флегонтьевна , и принялась собирать ужин.

— Да верно же. не шучу. Решение райкома такое…

Мария Флегонтьевна перестала хлопотать на кухне, взглянула на мужа и поняла — не шутит.

— Наверное, опять сам напросился?

— Конечно, сам, — с бодростью в голосе подтвердил Кремнев. — Да кто же на такое дело силой пошлет?!

Мария Флегонтьевна так с кастрюлей в руках и опустилась на стул.

— Да ты не волнуйся, Маша.

— Верно, чего же волноваться? Это тебе хорошо разговаривать, взял чемодан да поехал. А обо мне подумал? Я здесь пятнадцать лет в одной школе работаю. Бросят тебя к черту на кулички, где детей будем учить? Еще Маринку и ту в люди не вывели.

— Все равно и здесь института нет.

— На будущий год трое в школу пойдут. Ты подумал об этом?

— Выучим, не беспокойся. Мы с тобой тоже не дома на печи учились.

— А здоровье у тебя какое? О контузии уже и не вспоминаешь? У председателя колхоза должно быть железное здоровье. Здесь к девяти часам идешь на работу, а там к пяти на ногах будь, а то колхозники с постели стянут. — И, помолчав, отрезала: — Как ты хочешь, а я с ребятами трогаться с места не стану.

За стеной, в детской, послышалась возня, кто-то уже соскочил с кровати, протопал босыми ногами по полу. Скрипнула дверь, и на пороге показалась Маринка.

— Да чего ты, право, возражаешь, мама.— заступилась она за отца. — Раз надо ехать, значит, надо. Даже девчонки и те вон едут у нас, да куда еще едут — на целину!

— Замолчи. Маринка! Ты еще жизни не знаешь. В ваши годы и мы с отцом, как вешние птицы, летали. А теперь, с такой оравой-то, куда?

За Маринкой в дверь просунулся Максимка, без штанишек, в одной нижней рубашонке до пупка и, потирая кулачком глаза, пискливо протянул:

— Ия по-е-еду, мам… И лошадку свою возьму…

Мария Флегонтьевна взглянула на сына и не могла удержать улыбки, только махнула рукой:

— Поезжайте хоть все с отцом…

7

Валя Щелканова в ту ночь ночевала у Кремневых. В соседней комнате говорили о поездке Николая Семеновича на курсы, и сквозь дощатую стенку был слышен весь разговор. Но Кремнев ни разу не упомянул ее имени. А она ведь тоже подавала заявление. Что же сказал Дружинин по поводу ее просьбы? Может, взял да и отложил в сторону?

Чувство горькой обиды и в то же время стыда охватило Валю, она с головой накрылась одеялом. «Неужто не осталось в нем ни капельки прежнего?.. Если б оно колыхнулось — вспомнил бы. Но до меня ли теперь ему… Приезжал вон на прошлой неделе, побыл у Волнухина и опять уехал к Селезневой. — И, пытаясь побороть гнетущее чувство, старалась успокоить себя: — И пусть, и пусть… Я же не побегу за ним. Не буду кланяться. Пусть будет так. Мы с ним разные люди…»

Когда Валя проснулась, было уже совсем светло. Мария Флегонтьевна, проводив мужа на работу, как всегда, озабоченно сновала по дому, подгоняла малышей, чтобы те живей вставали и одевались.

Вскочила и Валя, оделась. Высокая, худенькая, с копной белокурых волос, она быстро прибрала постель и вышла на кухню.

— Слышала ли новость? Семеныч-то мой напросился в колхоз, — подавая ей полотенце, с огорчением сообщила Мария Флегонтьевна. — И не пойму, разве, кроме его, помоложе ехать некому?

— Такого, как ваш Николай Семенович, не найти, — ответила Валя и, пройдя к умывальнику, опять подумала о Дружинине.

Вчерашние горькие мысли вроде отступили, и Вале снова захотелось увидеть Сергея, к тому же и случай подвернулся такой: он должен выслушать ее и объяснить, почему отказали ей в просьбе.

Позавтракав и пообещав еще зайти, Валя надела свой коричневый отороченный мехом полушубок и отправилась в райком. Но чем ближе она подходила, тем больше тревожилась.

На крыльце она остановилась, поправила на голове беличью шапку и вдруг приободрилась: чего же волноваться, я же по делу к нему…

Она быстро поднялась по лестнице и, открыв дверь в приемную секретаря райкома, лицом к лицу столкнулась с черноглазой девушкой.

— А Сергея Григорьевича нет, — на вопрос Вали спокойно ответила та. — Уехал… Если насчет курсов, могу сообщить. Разбирали ваше заявление. Ну и, „понятно, самых сильных послать решили…

— Мою кандидатуру и то отклонили, — вступил в разговор неизвестно откуда взявшийся Сыромятин. — А ты к тому же как-никак женщина… Хозяин так, слышь, и заявил, до Селезневой пока что не доросла…

— Неправду вы говорите! — почти крикнула Валя и, хлопнув дверью, выбежала.

И хотя она не верила, что Дружинин сказал именно так, все здесь стало ей чужим: и голые деревья вдоль тротуаров, и кучившиеся по сторонам домики с голубыми наличниками… Ей казалось, что из окон смотрят люди и вторят Сыромятину: «Не доросла… Не доросла…» И это чувство обиды и горечи все больше подгоняло ее: «Скорей отсюда, скорей…»

8

Тридцатитысячники вовсе не походили на тех прославленных двадцатипятитысячников, которые в зиму бурного тридцатого года понаехали из городов в деревни помогать крестьянам строить первые коллективные хозяйства. Дело тогда было новое и неизведанное, никто толком еще не знал, что из себя будут представлять будущие фабрики зерна, но тем не менее посланцы города, люди трудовой пролетарской закваски, горячо брались за дело и, как будто им все уже было ясно, до хрипоты спорили на собраниях, доказывали деревенским бородачам, что идти в коммунию — единственно правильный путь. И хотя многие из них в ту пору не были еще знакомы с сельской жизнью, но крепко-накрепко верили, что они быстро освоятся на новом месте, найдут общий язык с мужиками и поведут их за собой…

Теперь в Краснолудске собрались на курсы партийные работники, агрономы и зоотехники, инженеры краснолудских заводов. Многие из них сами выросли в колхозах и хорошо знали, куда едут и что будут делать. Все это люди в большинстве своем не только бывалые, но и знающие колхозную жизнь не понаслышке.

Но, приглядываясь к курсантам, Кремнев видел среди них и таких, которым многое в лекциях было непонятно, и даже самые что ни на есть простые вопросы для них иногда становились загадкой. Особенно ему бросился в глаза сидевший рядом с ним Платон Забазных.

Забазных был коренаст и крепок, лицо широкое, скуластое, с расплюснутым носом и круглыми, удивительно живыми глазами. Он был начитан, по всякому поводу любил поговорить и на курсах с первого дня прослыл своим человеком.

Как-то раз вечером, идя по улице с Забазных, Кремнев спросил:

— А вы откуда сюда приехали, Платон Власович?

— Из Москвы… Учился, так сказать, познавал науки, — ответил не без достоинства тот. — И вот теперь, как видите, можно сказать, без пяти минут и — кандидат наук… филолог.

И Забазных, прогуливаясь с Кремневым, рассказал ему, как он оказался здесь.

После учебы обещали Платона Забазных принять в институт на Одну из кафедр, но место оказалось занятым, и он вынужден был устроиться в редакцию областной газеты. Но он вскоре пришел к мысли, что это не его стихия. Как раз в те дни и заговорили о посылке тридцати тысяч на руководящую работу в колхозы. Появились в газетах первые статьи о людях, добровольно едущих в деревню.

Читая одну статью за другой, Платон Забазных думал: «Вот где можно отличиться! Смотри-ка, бывший секретарь обкома даже едет…»

И на следующий день Забазных подал заявление. Его вызвали в обком партии на беседу, а вскоре на второй полосе газеты красовался его портрет и большая статья с многозначительным заголовком: «Хочу слышать пульс жизни».

U

И вот теперь он сидит в городском скверике с бывшим председателем райисполкома и начинает приобщаться к этому «пульсу», расспрашивает Кремнева о сельской жизни и, в свою очередь, сам кое-что вставляет в разговор, вслух мечтает о том, как он приедет с чемоданом книг в колхоз, за что возьмется в первую очередь.

— Я понимаю вас, Николай Семенович, еще старик Архилох говорил: все созидает для смертных забота и труд человека. Но какой мерой труда можно взрастить урожай? Вы вроде сказали, урожай закладывается на севе…

— Не только, тут дело значительно сложнее, Платон, — ответил Кремнев и достал свою трубку. — Но и то верно: ранний посев у позднего не занимать. Вот и смотри, чтобы не прозевать. И рано вроде нельзя сеять в наших краях, и поздно — ошибиться можно. Надо уметь выбрать время.

— А скажите, как выбирать? — склонился к Кремневу Забазных.

— Как выбирать, спрашиваешь? Сам приглядись как. Не знаешь — послушай стариков, у них глаз на это острый, — ответил Кремнев, выпуская изо рта голубоватый дымок.

Потом, будто в раздумье, продолжал:

— Помнится, в первый год, как приехал я в Верходворье, весна ранняя была. Начали сеять. Смотрю, подходит ко мне старик и говорит: «Все действия твои, Кремнев, одобряю, одно не одобряю — рано сеешь. Вот замечай, говорит, ползет жучок. Какими он несет лапками корм? Когда передними, когда задними. А ныне средними. Значит, средний сев хорош». Посмеялся я над ним. Прав ли он, не прав был, а вышло так: в тот год ранний сев не удался. Где сеяли в средине — там вырос хлеб. Но это не всегда бывает так — год на год не приходится. Как говорят: три года — зима-по лету, три года — лето по зиме, три года — сама по себе…

— А нынче все же как быть? — спросил Забазных.

— Ныне опасайся заморозков.

«Кудесник, да и только», — с завистью подумал Забазных, и ему захотелось тоже показать себя.

— А знаете, у меня на сей счет свое отношение ко всему происходящему, — сказал он самоуверенно. — Мы с вами едем не на остров Робинзона, и земля, скажу вам, и природа уже давно покорены и подвластны нам. Техническую революцию в сельском хозяйстве мы уже провели, и, конечно, никакие там жучки положения не изменят. Нас ждет другая революция — культурная. Вот где, думается, наше поле деятельности.

Лицо Забазных порозовело, глаза заблестели, и он, поднявшись со скамейки, дотронулся до руки Кремнева, словно бы желая сказать что-то такое, чего никто еще не знает.

— Почему уходит молодежь из деревни? — продолжал он. — Начальник сельхозуправления Трухин вот здесь на лекции говорил, что, дескать, не хватает продуктов питания, что надо выдавать больше на трудодень. А по-моему, в другом причина. Дайте молодежи клуб, широкоэкранное кино, стадион…

— Согласен с вами, но в основе-то все же лежит материальная база.

— Это, скажу вам, характерно было для первых лет технической революции, — уже загорячился Забазных. — Но с тех пор, как известно, много утекло воды. Человек, настолько вырос, что, помимо, так сказать, животной, грубой пищи, нуждается в более сложной и тонкой — духовной.

9

На лекции директора научно-исследовательского института профессора Штина зашла речь о посевах трав. В свое время это была коронная тема профессора, и сейчас, едва лишь коснувшись ее, он сразу оживился и послал старосту курсов в свой кабинет за образцами трав.

Профессор Штин, человек уже немолодой, высокого роста, костлявый, с длинными тощими руками и тощей бородкой. В годы своей молодости он слушал лекции Вильямса и был активным сторонником травосеяния. И сейчас, когда на курсах зашел разговор о клеверах, Штин с убежденностью ученого уверял, что без клеверов в этих местах не поднять ни урожая, ни животноводства. Что же касается времени порева, то он был сторонником посева клеверов под яровые культуры — пшеницу, ячмень и даже овес.

Принеся образцы трав и положив их на стол возле кафедры, Платон Забазных никак не мог понять, почему теперь так много говорят об этих травах. Ему, как человеку, проведшему всю жизнь в городе, многое из того, о .чем шла сейчас речь, было непонятно, но тем не менее он старался показать, что профессор напрасно горячится: то, за что ратует он, всем давным-давно известно и вряд ли следовало долго на этом задерживаться.

— Стоит ли, профессор, из-за этого ломать копья? — наконец не стерпел Забазных. — Нам и так все яснее ясного.

— Дорогой мой, в том-то и дело, что не все ясно, да-ле-ко не все, — проговорил профессор и, сняв очки, пристально посмотрел близорукими глазами на Забазных. — И ломать копья еще придется…

Едва он проговорил эти слова, как в аудиторию вошел человек среднего роста в темном просторном костюме. Кивнув головой профессору и извинившись, что помешал, он хотел присесть на заднюю скамейку, но Штин уже был рядом с ним:

гг

— Очень хорошо, что вы заглянули к нам, очень хорошо!