Солноворот

Как только они выехали за село, сразу пошли поля. Навстречу машине расступалась двумя плотными стенами рожь, уже выметавшаяся в колос, посреди нее — проеелочная дорога, словно узкий голубовато-зеленый коридорчик.

Вглядываясь в бежавшую навстречу дорогу, Валя думала о себе. До замужества она страшилась семейной жизни — надо приготовить обед, постирать белье, прибрать квартиру, да мало ли разных хлопот по хозяйству? Сумеет ли она справиться со всеми делами и поспеть на работу? А теперь, оказывается, все это не так уж и страшно. Домашние дела ей совсем пока не в тягость, а наоборот, хочется что-то сделать хорошее для Сергея. Когда он надевает свежую сорочку, Валя помогает ему просунуть в петельки запонки — и не потому, что ему некогда, нет, ей хочется это сделать самой, и заодно посмотреть, хорошо ли она прогладила манжеты.

Одним словом, все то, что она сейчас Делала для мужа, ей было приятно и ничуть не тяготило. Да и новая работа была тоже интересная. Когда-то ее мать говорила, что женщине надо обходиться без командировок. Сейчас у нее так и получилось. Первую половину дня она преподает на курсах трактористов, а потом домой. Все идет так хорошо…

Сергей неожиданно остановил машину — посредине дороги стоял Игорь Порошин и махал им рукой.

— Сергей Григорьич, а я к вам за помощью, — оставив на обочине велосипед и подбежав, начал он. — Наш-то новый председатель клевера подчистую выпахивает. Не спрашивает: первый, второй укос… Говорит, такое решение есть. Шубников, бывший-то председатель, слезами плачет. Сегодня не стерпел и я, поставил трактора на прикол и — к вам.

— А где Забазных сам? — спросил Дружинин.

— В кузнице. Ограду кует.

— Какую ограду?

— Для стадиона. Футбольное поле отвели. А чтобы свиньи не изрыли, железную ограду делают. Всех кузнецов мобилизовал. К воскресенью, говорит, чтоб ограда как пить дать была на месте.

Дружинин, пожав плечами, переглянулся с Валей.

— А вообще-то молодец он — всех на ноги поставил, — продолжал Игорь. — Другие годами не работали и те взялись. Он по принципу, кто выходит на работу, тому кило ржи, кто сидит дома — тому ничего.

Услышав о раздаче ржи, Дружинин еще больше нахмурился. Не спрашивая согласия Вали, развернул машину и поехал в «Восход».

Вряд ли кто узнал бы прежнего Платона Забазных — чистенького, в сером пальто и шляпе. Теперь он походил на молотобойца, — в кирзовых сапогах, в клетчатой рубахе с закатанными по локоть рукавами, — он стоял рядом с кузнецом и раздувал горно старинными латаными-перелатаными кожаными мехами.

Увидев в дверях Дружинина, Забазных оставил мехи и, торжественно воздев вверх руки, воскликнул:

— Старик Гесиод говорил, труд человеку стада добывает и всякий достаток: будут ломиться тогда у тебя от запасов амбары! — И, кивнув в сторону наковальни, добавил: — Культуру вот решили ковать. — Боксерское лицо его с расплюснутым у переносья широким носом просияло. — На прошлой неделе я прочитал лекцию для молодежи, — продолжал он. — Спрашиваю, что нужно, чтобы из колхоза не уходили? Стадион? Пожалуйста, получайте. Назавтра отвели участок, выровняли. Но без ограды — не годится. Строить, так чтоб фундаментально. Это же в своем роде будет уникум. Построим стадион — за Дом культуры возьмемся. Архитектора из Москвы пригласим…

— А к уборке как готовитесь? — спросил Дружинин.

— С уборкой успеем еще, — махнул рукой он. — В другом беда, воюю вот с клеверами, а трактористы пахать отказываются.

— Где у вас клевера посеяны?

— Да вон, один кусочек почти что рядом.

— Ну, пойдемте, посмотрим, что у вас за клевера…

Спотыкаясь на неровном поле, Забазных еле поспевал за Дружининым, жаловался:

— Такого бригадира, как Порошин, мне не надо. Убирайте, а то сам сниму.

Дружинин не ответил. Через несколько шагов, остановившись на выкошенном клеверном поле, спросил:

— А какой здесь у вас укос?

— Ранний, в цвету косили.

— Не поняли вы меня, первый раз косили или второй?

— Какое это имеет значение?

— Как какое? — удивился Дружинин. — Первый укос — и вы пашете?

— А почему бы и нет? — ответил Забазных. — Секретарь обкома дает установку, а вы, выходит, запрещаете?

— Я бы не хотел этого делать, но, к сожалению, придется…

— Хорошо, я проконсультируюсь у товарища Жернового.

— Для вас что, нет ни райисполкома, ни райкома партии? — нахмурившись, спросил Дружинин. — И вообще это странно: пора ремонтировать жатки, косилки, а вы оградой занялись.

— Ограда тоже необходима… Я дал слово… Это важно для меня.

— Важно для вас, а для колхозников важно другое… Скажите, достаточно ли у вас семян ржи для посева?

— А мы уже их раздали, — не моргнув глазом, ответил Забазных.

— А чем сеять будете? На свежие семена надеетесь? — спросил Дружинин. — Свежая-то рожь когда поспевает? Знаете, у нас, на севере, какие условия?

Забазных молча шел с Дружининым рядом и думал: неужели счетовод обвел его вокруг пальца? В первый же день его работы колхозники пришли за хлебом, а счетовод и подсказал ему выход. Правда, другие, в том числе и Шубников, возражали, но ведь счетовод — правая рука председателя?

Увидев у коровника доярку, Забазных подозвал ее к себе и, желая этим кончить неприятный для себя разговор, не без достоинства сказал:

— Знакомьтесь, наши молодые кадры.

— Кадры-то кадры, а с хлебом как, Платон Власович? — поздоровавшись, спросила девушка. — Хлеб-то раздали тем, кто в конторе штаны просиживает, а как быть дояркам?

— Тебе, Галина, жаловаться не пристало, — ответил Забазных. — Я предлагал тебе стать на показательную группу…

— И не уговаривайте, не возьмусь, — возразила девушка. — По-вашему, отберете лучших коров, и всех мне? Говорите, прославлюсь на всю область? Портрет мой нарисуют? А скажите, честно это будет?

— Не возражай, Галина, я все продумал до деталей, — самоуверенно ответил Забазных и, словно желая заручиться поддержкой, взглянул на Дружинина. — Я как думаю? По каждому виду у меня чтоб был герой. По молоку. По шерсти овечьей. По свиному мясу, по птичьему… И уже тогда, на конкретном примере, будем поднимать и остальную массу, не только колхоза, но и района. А может, даже и области…

Дружинин поморщился.

— Не верите? — насторожился Забазных.

— А ваша Галина, пожалуй, права — так хозяйство вы не поднимете,— ответил Дружинин, когда девушка ушла. — Если продуктивность в целом по колхозу низка, никакие рекорды вас не спасут…

Игорь все еще жил у Купоросихи. Когда-то это была бой-баба, красавица, может, одна на всю округу. Высокая, статная, глаза как два омута, иссиня-черные, с поволокой: бывало,

как глянет — редкий мужик не мог не залюбоваться ею.

В старые времена она жила в прислугах у священника Викентия Купоросова, затем, когда умерла матушка, стала хозяйкой. Но как только сменилась власть, бросила благочинного, подстригла по-модному длинные темно-каштановые волосы и повязала голову красной косынкой. На одном из собраний в селе и приметил ее приехавший из города сотрудник угрозыска Спицын. Приметил, пригласил к себе по делу. Потом зачастил и сам. А через месяц объявил свадьбу. Это была первая в здешних краях красная свадьба, без венчания в церкви. Но недолго тянулось счастье молодых. В то время в Лудских лесах скрывалась бандитская шайка. За эту шайку и взялся муж Купоросихи. смелый и бесшабашный человек. Во время одной из схваток с бандитами его смертельно ранили, и Купоросиха осталась вдовой.

Она решила было податься в город, но в это время приехал в Верходворье веселый кудрявый моряк Миша Кольцо и стал председателем первой здесь коммуны. Остановился он у нее на квартире, готовила она ему обед, потом мало-помалу присмотрелась к нему и стала жаловаться на свою вдовью горемычную долю. И разжалобила моряка. Когда он стал переезжать в поповский дом, переданный коммуне, — взял с собой и Купоросиху, и она стала там полноправной хозяйкой, только на этот раз не целого дома, а одной комнаты в мезонине, — низ был отдан под правление. От моряка и пошли дети. В сорок первом началась война, муж в боях за Керчь погиб смертью храбрых. И опять Купоросиха осталась вдовой. Она все еще была статная, с гордой осанкой, только волосы чуть-чуть тронула седина да на лбу появились еле заметные морщинки. И снова бы ей выйти замуж, кое-кто из вдовцов увивался ОКОло нее, но она всем отказывала — таких, как моряк Миша Кольцо, не найти.

В ее доме часто останавливались уполномоченные: она и чайком с вареньицем попотчует, и патефон заведет, и спать уложит, а наутро блинов напечет да оладушек.

Щедрая хозяйка была эта Купоросиха, но счет знала. Хотя и не брала она с временных постояльцев денег, но все аккуратненько заносила в большую разграфленную книгу: кто и когда был у нее, сколько съел и сколько выпил, а потом, в конце года, отчитывалась перед правлением, и ей возмещали расходы. Конечно, дело это было щепетильное, но в бухгалтерских святцах, как признавался и колхозный счетовод, находились и такие графы-каналы, по которым не только уплывут непредвиденные расходы, но и самого черта с рогами унесет.

В последний год у Купоросихи жил Безалкогольный, но не поладил с ней и переехал на другую квартиру. Старуха не растерялась, приветила трактористов и сказала сама себе: «Ну. теперь, алкогольный змий, походишь за мной — трактористы под моим началом. Как захочу, так и трактора поворочу». Но отомстить ему не успела, — Безалкогольного свалили и без ее помощи… Теперь все внимание она обратила на Игоря Порошина. Такой ладный парень… Почему бы и не породниться… Кланька-то ее тоже всем вышла…

Вскоре после колхозного собрания почтальон принес на имя Игоря письмо. Купоросиха. снедаемая любопытством, аккуратненько, с помощью иголки, распечатала его и ахнула: какая-то Маринка просила у Игоря прощения за то. что уехала, не дождавшись, и приглашала его в гости.

Повертела старуха в руках письмо, покачала головой и, взяв огрызок карандаша, вывела в самом низу: «И извинять не буду — уехала и концы. Лучше нашел. Игорий». Написала, положила письмо в конверт, заклеила клейстером и отправила по обратному адресу — в Краснолудск.

Как-то под вечер, когда Кланька вертелась в горнице около трельяжа, навивая тонкие рыжие прядки на щипцы, накаленные над горящей лампой, Купоросиха тихонько подсела к дочери и, уложив на коленях полные руки, вздохнула:

— Недогадливая ты у меня девка, не по мне. Да и не в старшую: та давно мужа нашла. А ты… Живет бок о бок такой парень… И вид. и специальность. Сегодня брегадир, а завтра, кто знает, может, еще выше взлетит… Да другая бы за такого когтями-ногтями вцепилась.

— Да ладно тебе…

— Чего ладнокать-то? Тебе ведь за двадцать перемахнуло. И собой вышла, смотри-кось, хоть лицо, хоть зад, хоть шея — вся как пышка сдобная. Вот придет нынь, скажу, что у тебя день рождения, чокнитесь медовушкой и посидите. Поговорите маленько. Господи помилуй, да я бы…

В тот вечер Игорь вернулся поздно, но в доме Купоросихи не спали. Дверь открыла Кланька, в сенцах поскользнулась, оперлась о его руку, дурашливо засмеялась. Игорь взглянул на девушку. Круглое улыбающееся лицо, обрамленное легкомысленными завитками светло-рыжих волос, белая шея, оголенные руки — вся какая-то полная, светящаяся, пышущая здоровьем кубышка.

Когда Игорь умылся, старуха вошла в избу с ендовой и, улыбаясь, принялась разливать по стаканам брагу.

— Чокнись-ко тозиком с Кланей, Игорий Иванич… Восемнадцать ведь ей лет минуло…

— Выходит, мы почти что ровесники, — подсаживаясь к столу, сказал Игорь.

— Тогда и подавно от тозика нельзя отказываться. — И старуха первая подняла стакан. — Ну, за богатую жизнь, детки, за счастье!

Игорь чокнулся сначала со старухой, потом с Кланей и выпил, — медовуха и впрямь была сладкая и вкусная. Хмель сразу ударил в голову, приятная истома разлилась по всему телу. Он взглянул на Кланю, девушка показалась совсем иной, лицо ее горело: и полные щеки, и завитушки на лбу, и глаза цвета кедрового ореха тоже горели и зазывно тянули к себе.

Тем временем старуха, хитровато улыбаясь, поднесла Игорю новый стакан, в нем была не одна медовуха, Купоросиха уже успела подлить туда и водочки: как-никак, «ершик» позабористее.

Игорь пробовал отказаться, но где там! — хозяйка только входила в свою роль.

— Да чтой ты, Игорий Иванич? Какой же ты такой брегадир, если не пьешь? Все пили и пьют. Пей, соловей, да про себя разумей. А ну. чокнитесь со мной, со старухой, за дружбу, за мир, — и. подмигнув, — мол. знай наших, и мы не отстаем от политики, — запрокинула голову.

Тут уж и Игорю пришлось поддержать такой тост.

Выпив, Купоросиха подошла к угловому столику, покрутила ручку патефона и, положив на круг пластинку со старинным вальсом, сказала:

— Окружнитесь маленько…

Раскрасневшаяся Кланя подскочила к Игорю. Вспомнив Маринку, Игорь встал, хотел показать разученный им танец, но пошатнулся, зацепился за венский стул и уронил его.

— Место-то узковатое тут. Шли бы, Кланюшка с Игорием, к себе в горницу.

Кланя схватила Игоря за руку и потащила за собой. Вбежав в горницу, она закружилась, все еще не отпуская Игоря, потом, смеясь, упала на кровать.

Купоросиха предусмотрительно захлопнула дверь и, прислушавшись, прошептала:

— Господи помилуй, хоть и не верю в тебя, боженька, но сподобь, соедини воедино…

Страшная тупая боль раздирала голову на части, будто кто-то долбил ее долотом. Игорь открыл глаза и увидел Кланю с распущенными по плечам волосами. Поставив ногу на стул и загнув выше колена платье, она старательно натягивала на-полную икру липнувший к рукам капроновый чулок.

«Почему я очутился здесь? — удивился он, стараясь припомнить происшедшее. — Да, мы пили брагу, танцевали. Помнится, ушли сюда, опять танцевали, кажется… А дальше, что было дальше?»

— Ты чего же, дролечка, так долго спишь? — бросила через плечо Кланя и. справившись с чулком, подбежала к Игорю.

Игорь с досадой оттолкнул Кланю и, стараясь подавить неловкость и стыд, неуклюже натянул брюки, рубаху и только хотел уходить, как раскрылась дверь и на пороге появилась улыбающаяся Купоросиха. В руках она держала бутылку и наполненный водкой стаканчик.

— Небось, с похмелья головушка-то ой-ой как трещит? Ha-ко вот, опохмелься, Игорий, сразу полегчает.

Отстранив руку старухи, Игорь схватил с вешалки пиджак и опрометью выбежал на улицу. Опахнуло свежим воздухом, но в висках по-прежнему стучало, к горлу подкатывался противный тошнотворный комок. Переставляя дрожащие ноги, он старался что-то припомнить, связать обрывки мыслей, но ничего не получалось. Он только чувствовал, что между ним и Кланей произошло что-то нехорошее, противное.

«Как же я Маринке теперь покажусь на глаза?» — думал он растерянно.

Остановившись у сарая, Игорь сбросил на землю пиджак, стянул через голову сатиновую рубаху и, черпая пригоршнями из кадки воду, принялся растирать лицо, грудь. От обжигающего холода стало немного легче, хотя в висках все еще гудело и на душе по-прежнему было муторно.

Вытерев мокрое тело рубахой и одевшись, Игорь присел на тракторные сани, закурил. Перед глазами снова встала Кланя. Она то хватала его руками и тянула танцевать, то меняла пластинку, то натягивала на белую икру тонкий капроновый чулок…

Спор о клеверах, казалось, уже потерявший прежнюю остроту, наверное, мог бы так больше и не вспыхнуть, если бы не реплика представителя из Москвы, брошенная Жерновому во время его выступления на межобластном совещании. Обсуждался вопрос о поднятии сельского хозяйства, и присутствующие секретари обкомов рассказывали о намеченных мероприятиях. Жерновой, недавно приехавший в Крас-нолудЪк и не успевший еще войти в курс жизни области, особых наметок при себе не имел, однако надо было и ему что-то сказать, и он решил выступить и поделиться некоторыми впечатлениями о новом, еще незнакомом для него крае, в котором пришлось ему работать.

Свое выступление он начал с того, что в колохозах области каждый год не хватает своих семян, что низки урожаи зерновых, что немало посевных площадей заросло лесом, много находится под травами. Тут-то, дойдя до трав, он вспомнил о недавнем разговоре со Штином и сказал, что ученые слабо помогают им в работе, не видят нового и все еще цепляются за старую, уже отжившую систему травополья.

— Сколько центнеров трав с гектара вы собираете? — поинтересовался представитель.

— Центнеров по десять…

— И вы с этим миритесь?

Реплика, на первый взгляд казавшаяся безобидной. так подействовала на Жернового, что он сразу после совещания собрал в номере гостиницы свою делегацию, членом которой, кстати, был и профессор Штин, и спросил:

— Слышали реплику?

— Эту реплику я понимаю так, Леонтий Демьянович, что речь идет не о всех клеверах, а только о малопродуктивных, — сказал Штин. нервно пощипывая тонкими пальцами свою бородку. — Нельзя все это понимать шаблонно: что, скажем, приемлемо для центрально-черноземной полосы, то неприемлемо для наших северных колхозов с бедными оподзоленными почвами.

— Это мы уже не раз слышали от вас, — не взглянув на профессора, прервал его Жерновой и потянулся к низенькому столику, на котором лежала раскрытая папка с бумагами. — Вы, я вижу, товарищ Штин, по-прежнему упрямо отстаиваете свою неправильную точку зрения. К сожалению, я вас поддерживать не могу и должен записать вас в список траво-польщиков под номером один…

Он окинул присутствующих строгим, не ждущим возражения взглядом, стараясь дать понять, что разговор о том, быть клеверам на краснолудских полях или не быть, сейчас не имеет никакого смысла — вопрос решен. Но как раз в это время из-за его спины послышался чей-то голос. Жерновой повернул голову, отчего полная шея его еще больше напряглась, и встретился глазами с Дружининым.

— Я согласен, малопродуктивные травы надо заменять более ценными культурами, — поднявшись, сказал Дружинин. — Но у нас в районе как раз клевера дают хорошие урожаи…

Жерновой встал, молча взял со стола папиросы, сломал о коробок спичку, достал вторую и, прикурив, выпустил изо рта голубоватое облачко дыма, на секунду закрывшее его лицо. Потом смахнул в сторону дымок и пожевал губами, словно стараясь что-то проглотить. Если бы это было в его силах, он отмахнулся бы и от вопроса о клеверах так же легко, как он только что развеял облачко табачного дыма…

Не сводя глаз с Дружинина, Жерновой хотел понять, откуда взялась у этого еще совсем молодого секретаря райкома такая решимость — выступить не только против него, но и, как ему казалось, против реплики представителя из Москвы. Делая короткие затяжки, Жерновой смотрел на секретаря райкома, стараясь оценить этого запальчивого молодого человека с выцветшими взъерошенными волосами, понять, с кем ему придется работать, поднимать сельское хозяйство области. Его сейчас интересовал не только и не столько вопрос трав, сколько сам выступающий.

— Вы давно секретарем райкома? — погасив о край пепельницы недокуренную папиросу, спросил Жерновой.