Обожжённые словом

Фасмер: – Да, примером мне стал летописец Нестор, писавший летописи по политическому заказу, но давший нам, потомкам, ясные указания на то, что – правда, а что – нет.

Брайер: – Так разведчики дают сигнал своим, что работают под контролем.

Фасмер: – Спасибо, дети мои, за поддержку и понимание. Но проблема ещё в том, что русские выиграют и эту войну.

Генрих Брайер протестующе дёрнулся, Фасмер миролюбиво поднял к нему открытую ладонь.

Фасмер: – Поверь, Генрих, это не пропаганда и не паникёрство. Это объективное предвидение. Русские уже начали наступление против группы армий «Юг». Уже освободили свой древний Херсон, начали освобождение всего Крыма. Вышибли генерал-полковника Холлидта из Одессы, а о нём сам фон Манштейн высоко отзывался, кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями, сам фюрер награду Карлу-Адольфу вручал… Но, скоро возьмут Севастополь.

Брайер: – Всё равно, это похоже на ясновидение древнегреческой предсказательницы Манто…. Она тоже увидела падение Храма!

Фасмер: – Я просто знаю этот народ. Они дойдут до Берлина. Искренне говорю, Генрих, я не рад этому, но мы не сможем противостоять этой машине. И, когда они придут сюда, с ними придут и следователи ЧК. И тогда словарь станет свидетельствовать против меня, против нас. А я не выдержу не пыток, не тюрем…

Маргарита: – Получается, что издавать нельзя и не издавать нельзя. А ведь словарь практически готов.

Брайер: – Да, я тоже уже доложил фон Леерсу о готовности к изданию. Иначе…, я не должен был этого говорить, но… иначе Вас, профессор, арестовали бы уже вчера.

Раздаётся воющий звук сирены – сигнал воздушной тревоги. В глубине квартиры слышится призыв оставить свои дома и отправляться в бомбоубежище: Achtung! Achtung! Luftangriff! Luftangriff! Verlassen Sie den Raum und komm schnell in den Bunker! Снова и снова: вой и призыв – Achtung! Achtung! Luftangriff! Luftangriff! Verlassen Sie den Raum und komm schnell in den Bunker!

Маргарита Вольтнер и Генрих Брайер собираются идти, но Фасмер останавливает их, удержав руками.

Фасмер: – Постойте, дети мои. Постойте. Не бойтесь, сегодня наш район бомбить не будут. Я уже заметил, что англичане любят бить по центру, вчера досталось Рейхканцелярии и нашему уважаемому Министерству пропаганды, а американцы предпочитают бить по авиационным заводам Ораниенбаума и Бадсдорфа. До нас первыми доберутся англичане, но… завтра ночью. В связи с этим у меня родился план, выполнить который я смогу только с вашей помощью.

Брайер: – Мы слушаем.

Маргарита: – Что надо делать?

Фасмер: – Надо спасать библиотеку. Надо спасать себя. Давайте присядем. Только обязательно надо сделать затемнение. Генрих, я опять эксплуатирую твой рост, задёрни, пожалуйста, чёрные шторы, поплотнее. Я зажгу свечи, всё равно электричество выключат во всём Берлине.

Генрих заскакивает на подоконник высокого окна, затягивает ткань, прибитую непосредственно к деревянной раме, расправляет складки. Спрыгивает с подоконника и задёргивает обычные тяжёлые гобеленовые портьеры.

Фасмер тем временем зажигает свечи на массивном трёхрожковом канделябре. Кабинет погружается в таинственный дрожащий полумрак.

Фасмер: - Ну, вот, словно отгородились от всего мира. Словно нет ни войны, ни настоящего, ни прошлого…. Но они есть, давайте присядем вон там.

Они втроём уходят вглубь кабинета. Маргарита Вольтнер и Генрих Брайер садятся на диван, спины их прямы. Фасмер садится в кресло, наклоняется в их сторону. Их тени почти не колышатся.

Говорят негромко, доносятся лишь смешанные обрывки фраз. Только по голосу можно различить говорящего.

Фасмер: – Генрих… если положить… на подоконник.

Брайер: – Да, нас учили…. У меня – отлично…. Опасно.

Фасмер: – Упаковать в чемоданы, ящики…. Отправить…. Да…. Имитация….

Маргарита: – Хорошо, новый почтальон… Отправка…. Справимся ли?!

Брайер: – Осколки…. Может не получиться…. Пожар…

Фасмер: – Некогда будет разбираться…. Риск есть!… Выход…. Давайте приступать! У нас в запасе всего сутки!

Трое встают со своих мест, подходят к книжным полкам, начинают снимать книги, укладывая их в стопки на столе и на полу.

Фасмер: – Маргарита, ты делай, пожалуйста, опись вложений. Я принесу ящики и чемоданы. Потом надо будет на место этих книг поставить те, что у меня в кладовой. Придётся поработать, но это необходимо.

Фасмер выходит из кабинета, возвращается с двумя ящиками. Так – несколько раз. В молчании. Только иногда то Генрих Брайер, то Маргарита Вольтнер произносят в восхищении названия укладываемых фолиантов: «Копия «Остромирова евангелия»! «Изборник Святослава»! «Слово о законе и благодати»! «Домострой», с ума сойти!

Фасмер: – Вот ещё чемоданы…. (он заглядывает в опись Маргариты Вольтнер). А, «Грамматика» Мелетия Смотрицкого, «Арифметика» Л. Ф. Магницкого, «Стихотворная Псалтырь» Симеона Полоцкого…. По этим книгам сам Михайло Ломоносов учился, это с его полки! Всё в один ящик, пожалуйста, всё ломоносовское наследие – в одно место. Тут вот основной труд Ломоносова по риторике – «Риторика» 1748 года, которая стала, по сути, первой в России хрестоматией мировой литературы, включавшей также лучшие произведения отечественной словесности. Здесь и его «Российская грамматика» есть, и «Рассуждение о пользе книг церковных»….

Брайер: – И, как вам удалось добыть такое богатство!? Это же…. Даже сказать нельзя, какие редкости….

Фасмер: – Да, жизнь на это ушла. Находил книги, спасал. Вот пример – ломоносовское наследие…. Императрица Елизавета пожаловала Ломоносову мызу, усадьбу, Усть-Рудица и четыре окрестных деревни, что ныне в Ленинградской области. Михайло Васильевич устраивает там лабораторию, стеклярусный заводик. Ясно, книги туда везёт, чтобы под рукой были. А в 1919 году при наступлении Юденича, всё это было развалено, разграблено. Я не мог туда не поехать. Крестьяне местные растащили, кто что смог, а я выкупал. Им книги – только махорку крутить, вот не за дорого и выкупил. Думаю, остатки ломоносовские добили и в эту войну, как сообщалось, наши славные германские войска применили тяжёлую артиллерию для взятия ораниенбаумского плацдарма.

Брайер: – Ораниенбаумского? До Ораниенбаума они, благодарение Господу, не дошли ещё. Там русские есть, но пока только в концлагере.

Фасмер (смеясь): – Нет-нет, дорогой Генрих, у русских есть свой Ораниенбаум. Это волшебный парк… Я бывал там в детстве с дедушкой. Таких великолепных дворцов и фонтанов нигде не видывал…. Скульптуры на аллеях волновали моё юношеское воображение…. Кстати, последние владельцы русского Ораниенбаума перед революцией – герцоги Мекленбург-Стрелицкие – Георгий Георгиевич его младший брат Михаил Георгиевич. Вот вам сплетение судеб и людей, Германии и России. Признаться, у меня иногда складывалось впечатление, что вся история человечества – это история развенчания славянского мира, история свержения русских с фундамента истории человечества. Впрочем, давайте на сегодня заканчивать. Пойдёмте спать. Завтра у нас тяжёлый день. Завтра нам предстоит бомбовый налёт.

Всё, нехотя, кладут книги в коробки и на стол. Медленно выходят из кабинета. Фасмер тяжело опускается в своё кресло.

Сцена 16. Вконце было Слово

Вечер следующего дня. Там же. В глубине дома слышны радиовыступления руководителей Рейха и марши. На столе кабинета привычно горит зелёная настольная лампа.

За гобеленовой портьерой что-то делает на подоконнике Генрих Брайер. Его не видно. Фасмер сидит на диване. Они продолжают прерванный разговор.

Фасмер: – Дело в том, что Ломоносов, используя «Окружное послание патриарха Фотия», опровергал норманнскую теорию. В своей «Древней Российской истории» он даёт очень меткое сравнение России и Римской Империи. Его анализ античных верований и верований восточных славян даёт великое множество сходных элементов. По мнению Ломоносова, корни формирования языческого пантеона одни и те же. Мой лексический анализ латыни, фонетика, даже топонимика Италии подтверждают панславянские утверждения академика Ломоносова. И это, несмотря на то, что Герхард Фридрих Миллер издавал эту монографию уже после смерти академика, изрядно подправив её.

Брайер (из-за шторы): – Да, это очень авторитетное мнение, профессор. Но не мне напоминать Вам, более ранние произведения не менее славного учёного. Наверное, каждый ребёнок в нашей стране знает исторические тексты «Германии», где древнеримский историк Тацит подробно описал северных соседей – германские племена. (речь Брайера «ломается», как у человека, делающего зубами что-то механическое). Именно его свидетельства не оставляют сомнений в арийском происхождении нашего народа, в его древнейшей культуре и, конечно, историческом превосходстве над другими расами.

Фасмер: Да-да…, Тацит…. Это как раз тот случай, когда политика перекраивает историю. Дело в том, что многие толкования Тацита у нас не приветствовались. Когда в 1933 году кардинал Михаэль фон Фаульхабер опубликовал послание, используя его негативные доводы о варварстве древних германцев, отпечатанную речь жгли на улицах мальчишки из «Гитлерюгенда», а резиденцию пастыря дважды обстреляли. Позднее кардинала, с которым мы много лет в добрых отношениях, допрашивали в гестапо. А ведь ему благоволил сам Адольф Гитлер. И, конечно, уважаемый патер стал внимательнее в своих выступлениях. К сожалению, в данном случае научной объективности крайне помешала любовь к работам римского историка со стороны шефа гестапо Генриха Гиммлера. У меня есть прекрасные книги на эту тему, есть и сам Публий Корнелий Тацит, но всё уже упаковано и отправлено. Когда-нибудь я дам вам это почитать.

В кабинет входит, энергично открыв дверь, Маргарита Вольтнер. Она взволнованна и несколько запыхалась.

Маргарита (не расслышав последнюю фразу Фасмера): – Что это вы собрались публиковать в такое время? И где? Очередной номер журнала-то не можем ни собрать, ни профинансировать издание….

Фасмер (встав с дивана): – Маргарита, дорогая, я уже переволновался: как книги? Удалось отправить? Не возникло ли осложнений?

Маргарита: – Нет, дорогой Максимилиан Романович, никаких осложнений! Почта пока ещё работает, как часы. Груз приняли, завтра он уйдёт в Швецию. Вот квитанция! (Словно фокусница она ловко вынула из дамского ридикюля небольшой листок, помахала им в воздухе и торжественно передала Фасмеру). Учитывая нынешние сложные условия, начальник почтового отделения обещает доставить груз в Стокгольм максимально за неделю.

Фасмер: – Прекрасно, прекрасно! Я уже позвонил своему приятелю, директору Русского института Нильсу Оке Нильссону, он ждёт, он встретит. Пообещал полную сохранность.

Из-за портьеры выбирается Генрих Брайер. У него в руках небольшой саквояж.

Брайер: – У меня всё готово, герр Фасмер.

Фасмер: – Ты уверен? Сработает?

Брайер: – Да, как только центральная станция выключит электричество…. Так через пятнадцать минут….

Маргарита (с опаской глядя на портьеры и на Генриха Брайера): – Так что вы говорили про публикации…? А оно прямо сейчас не взорвётся?

Брайер: – Не-е-ет…, всё надёжно, всё проверено.

Фасмер: – Мы говорили не о публикации, а о Таците, о его свидетельствах о древних германцах. Кстати, обратили ли вы внимание, уважаемые студенты, что из древней истории до нас дошли имена многих ораторов, философов, писателей, имя которых – Публий?! Не подсчитывал, но, если не ошибаюсь, их более пятнадцати человек! Я как-то задумался: что за популярное такое имя? Причём, у людей именно публичных, известных. Справедливо предположить, что это и не имя вовсе, а именно указание на общественный характер деятельности этих людей. Публий Корнелий Тацит, Публий Овидий Назон и так далее. Это так же, как с Библией. Название этой главной книги человечества как только не толкуют, а ведь всё просто: звонкие «Б» переведи в глухий, тихие «П» и всё станет на свои места.

Маргарита: – Пиплия? Как английское – пипл?

Фасмер: – Да, девочка моя, примерно так. Это довольно длинный, но семантически единый ряд фонетических преобразований: публий – пуплий – пиплий. Да, в английском данное слово сохранилось в древней семантике, но, думаю, происхождением оно обязано той части тела на животе, которую русские называют «пуп». Считаю, что в каменные века, когда формировалась речь человеческая, явный пуп был признаком человеческого существа, у животных пупов как бы нет. Это звучало, наверное, как «пупо» или даже «пуполо»…. Слово с веками менялось, но его древнее значение сохранялось.

Маргарита: – Вы никогда об этом не рассказывали, профессор?

Брайер: – Почему Вы скрывали столь интересную теорию?

Фасмер: – Когда-то, на одном из домашних заседаний научного кружка в доме у Бодуэна де Куртенэ фонетический подход к этимологии озвучил, кто-то из гостей, обсуждая топонимы полуострова Крым. Я сделал записки, да и сунул этот листок в другие свои бумаги. Потом, если помните, я профессорствовал в Тартусском университете, откуда меня, честно признать, попросили. А вернее, я сам счёл за благо уехать в Германию. Дело в том, что советские коллеги были в те годы резко против норманской теории в истории России, а я её, естественно, всемерно защищал. Настаивал на том, что грамоту русским принесли Кирилл и Мефодий, а государственность – Рюрик. Это расходилось с политикой тех лет. Иначе говоря, конфликт состоял в том, что те теории, которых я всегда держался в вопросах происхождения русского государства, скандинавского происхождения древнерусских князей, родства кавказских языков, я не мог высказывать в той форме, которую считал правильной, так как под давлением русских в университете навязывалось искаженное, как мне представлялось, изложение названных тем.

Брайер: – И Вы, бросив всё, уехали? Вас могли расстрелять?

Фасмер: – Очень просто могли. И я, также собрав библиотеку, отправил её в Германию. Но, пакуя книги, с ныне покойной супругой моей, я наткнулся на ту самую записку про эволюцию звуков, сделанную у Бодуэна, и, по проведению Господню, сунута она было во Всеславянский словарь.

Маргарита: – Простите, профессор, я про такой что-то даже и не слышала…?

Фасмер: – Да, это очень редкая и очень не рекомендуемая книга. В 1885 году в Санкт-Петербурге вышел он в свет с длинным названием «Краткий словарь шести славянских языков (русского с церковнославянским, болгарского, сербского, чешского и польского), а также французский и немецкий». Составили его шесть профессоров. Это – параллельный словарь только пяти славянских языков. Задача его была практическая – дать западным и южным славянам в руки пособие для чтения русских книг и вместе с тем показать сродство русского языка в словарном отношении с другими славянскими языками. В этом словаре около 40 тыс. слов. И тут у меня всё срослось! Всё стало понятно в общем контексте.

Маргарита: – Вы хотите сказать, что ваш словарь на самом деле показывает не заимствования, а ареол распространения древних русских слов?

Фасмер: – Именно так! Меня словно обожгло! Самый популярный, самый цитируемый текст в мире: «Вначале было Слово». Сколько разных трактовок вынесла эта библейская фраза! И каждый «тянул её на себя». «Слово»! СО-ЛО-ВО.

По-русски практически все названия частей тела человека – лоб, локоть, туловище, голова, щиколотка и т.д. – содержат это глобальное звукосочетание: ЛО. Ло – это всё живое, осмысленное, очеловеченное. А древнейшее созвучие «со» несёт тот же смысл, что и сегодня – совместность, союзность…. С человеком…. И, наконец, ВО – воля, внутреннее желание. Получается, что СЛОВО – это то, что выражает человеческую волю, это инструмент волеизъявления человека. Вот, что было вначале.

Библия дала подсказку: довавилонский язык был славянским, скорее всего -русским.

Долгие, трудные годы я вынужден был скрывать это знание, трусливо боясь за свою жизнь, за своё имущество, за своих родных. Мой Словарь, который должен был доказать вторичность, заимствованность всего русского, привёл меня к выводам прямо противоположным. Увы, я пришёл к прозрению уже очень поздно. Я слишком долго прятался от недругов за свои прежние постулаты, защищаясь ими, словно щитом, но, между строк пытаясь выдавать просвещённым крупицы истины. Иначе было нельзя. Ведь была надежда, что всё изменится, и я смогу сказать своё СЛОВО во весь голос.

Надежда не оправдалась.

Брайер: – Вы струсили, профессор? Элементарно – струсили…?!

Фасмер: – Но… Мог ли я озвучить эти знания в Германии? Тем более, что завоевавшая вскоре господство идеология фашизма имела прямо противоположный вектор. Только я издал пробное издание о славянских топонимах в нашей любимой Фатерленд, как тут же попал под колпак гестапо и лично господина Геббельса…. Под колпак, который сегодня мы, я надеюсь, разобьём.

Брайер: – Да, учитель, завтра мы всем расскажем, что библиотека и вся словарная картотека, все рукописи, всё погибло.

Раздаётся воющий звук сирены – сигнал воздушной тревоги. В глубине квартиры слышится призыв оставить свои дома и отправляться в бомбоубежище: Achtung! Achtung! Luftangriff! Luftangriff! Verlassen Sie den Raum und komm schnell in den Bunker! Снова и снова: вой и призыв – Achtung! Achtung! Luftangriff! Luftangriff! Verlassen Sie den Raum und komm schnell in den Bunker!

Фасмер: – Ну, спаси нас Бог! В бомбоубежище!

Люди уходят. Дверь кабинета за ними закрывается. Постепенно зелёная лампа на столе гаснет. Наступает темнота. Густой мрак. Тишина.

Громкий треск разрыва! Яркая, ослепительная вспышка! Б-ба-ба-ах!!!

Это рвануло заложенное на подоконнике взрывное устройство. Лишь на миг озарился рушащийся кабинет.

И всё погрузилось в кромешный мрак.

Сцена 16. ЭПИЛОГ

Фасмер стоит один. Большие круглые очки с толстыми стёклами делают его глаза огромными и… почему-то безжизненными.

Сзади Фасмера, начинаясь по разным сторонам сцены, – уходящие вглубь, словно две дороги, два огромных экрана. На них – калейдоскоп событий: революционных, военных, имперских, советских и т.д. Документальные кадры сменяют друг друга хаотично, идёт мелькание истории, винегрет узнаваемых лиц и действий. Хаотично звучат топот коней и рычание танков, звон сабель и артиллерийская канонада.

Фасмер: – Итак, мы взорвали Словарь. Вернее, взорвали окно кабинета, опалив часть книг…, были и разрушения. Генрих Брайер написал докладную, я – объяснительную. Всё получилось отлично: никто не усомнился, что в окно кабинета попала американская авиабомба. И мы, и Маргарита Вольтнер на каждом шагу говорили: библиотека и словарная картотека погибли. Меня вызвал к себе доктор Геббельс. Но разговора не получилось, он был занят: русские наступали по всем фронтам. Потому аудиенция прошла не более трёх минут. Я лишь сказал, что работа над словарём прервана бомбардировкой и для продолжения, для восстановления словаря необходимо выехать в Швецию. Геббельс отказался подписать необходимые бумаги на выезд, спросил: не сомневаюсь ли я в победе Великого Рейха….

Ещё целый год я вынужден был находиться вдали от своей библиотеки, от картотеки, делая вид, что напряжённо работаю. Ведь было понятно: гитлеровской Германии приходит конец. Русские полны решимости взять Берлин. Потом, когда так и случилось, когда утряслась военная канонада, я сумел оформить выездные документы и, как частное лицо выбрался из страны.

Выбрался на свободу, на воздух!

…Прибыл в Швецию, предвкушая новую встречу со своей спасённой библиотекой, желая продолжить работу над истинным этимологическим словарём, а не над геббельсовской подделкой.

Кроме того, я ведь был очень болен, истощён. Глаза почти ничего не видели. Я надеялся на поправку. Надеялся, что моя неласковая судьба уже отпустила меня, что всё невзгодное остаётся позади.

Стокгольм встретил меня ленивым утренним солнцем. Директор Русского института Нильссон благодушно распростёр объятия. «Приветствую, дорогой Макс, – пропел он приятным тенорком, – как я рад Вас видеть! Вы, видимо, решили лично привести свою библиотеку…?». Вот тут сердце у меня упало. Выяснилось, что груз не доставлен. Мы ещё надеялись, что эта потеря связана с войной, с бомбёжками железной дороги, с обычной чиновничьей путаницей, но… . Поиски и запросы ни к чему не привели. Библиотека и картотека исчезли.

Я впал в отчаянье.

Потом отчаянье сменилось какой-то отуплённой работоспособностью. А пытался по памяти и по книгам Русского института Швеции восстановить утраченное, чтобы, дать ему новый смысл и… всё-таки закончить основной труд моей жизни. Это было наваждение, мания. Я забывал еду и сон, спал прямо в аудиториях. Нильссон пытался меня отвлечь, но потом понял тщетность своих усилий и стал просто кормить. Деньги у меня к тому времени кончились. Вернее, рейхсмарки превратились в пустые, никому не нужные бумажки.

Да, я пытался читать лекции и даже принимал экзамены, но это делалось помимо меня, словно параллельным человеком. Перед моими глазами постоянно были карточки. За полтора года я наполнил карточками восемнадцать новых коробок. Очень болели глаза, так что часто вынужден был приветствовать людей, не снимая темных очков. Но, чем глубже я погружался в работу, тем больше понимал: Словарь от меня ускользает. Без помощников и ассистентов, к которым я привык в Германии, мне не хватит остатка здоровья и жизни, чтобы придать своей работе хоть сколько-нибудь объёмные очертания. Даже книжечка с днями рождения в этом запустении куда-то пропала. И я как бы потерял связь со своим прошлым, с внешним миром.

И тут появился американец.

Молодой, улыбающийся, широкоплечий американец. Он сказал, что родом из «американской России», из Форта Росс, штат Калифорния, что слушал мои лекции, когда я проводил годичный курс в качестве приглашённого профессора в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Кстати, именно там, пользуясь уникальной тамошней библиотекой по славянской филологии, я начал систематически работать над составлением словарных статей для этимологического словаря русского языка.

Он назвался – Джон Маслоу, Иван Маслов.

Он обрадовал меня. Он сказал, что моя библиотека и моя картотека живы. Они никуда не уезжали из Германии. Маргарита Вольтнер, сказал он, много лет сотрудничала с американской и английской разведками. Нет, она не шпионка, просто ради меня и ради сохранения моих трудов она сообщила об отправке груза. А направить его в надёжное место – было делом техники. Главное – всё находится в отличном состоянии и ждёт меня. Более того, Маргарита доложила своему куратору в Берлине, что завершила порученное ей мною, внеся абсолютно все данные карточек в рукопись. Таким образом, словарь готов к окончательной редактуре и публикации. Публикация же будет произведена за счёт частного лица. Кроме того, мне было предложено 10 тысяч американских долларов в качестве гонорара.

«В противном случае, – добавил он, – мы сами издадим этот словарь, но ни своей библиотеки, ни денег вы, конечно, не увидите».

Пришлось вернуться в Берлин. В разгромленный Берлин, разделённый между русскими и их союзниками.

Прямо с поезда из Стокгольма я пришёл в советскую комендатуру, надеясь найти понимание. Всё-таки в 1928 году мне был присвоен статус члена-корреспондента Академии Наук СССР. Но это ни на кого не произвело впечатления. На смену гитлеровским фашистам, которые не принимали никакого иного знания, кроме знания собственного величия на основе извращённой арийской концепции, пришли большевики, которым вообще ничего не надо было. Их пьянила Победа. Они не смотрели назад, их манило зарево мировой революции. И всякий, на их пути становился досадной помехой. А помехи, я знаю, они устраняли, не задумываясь. Мне было предложено пройти дать показания представителю СМЕРШ. И я понял, что дальнейшее общение не только бессмысленно, но и опасно.

Иного выхода, как согласиться с американцами, не было.

Они, разделяя с русскими ликование Победы, сразу начали превентивную деятельность против «красной заразы». Потому им остро понадобился мой словарь геббельсовского толка. Иного Словаря они видеть не хотели.